Устоять на тонком льду

      Можно чувствовать желание прыгнуть в хорошо знакомое, вдоль и поперек изученное озеро с родного деревянного помоста, быть совершенно уверенными в своей готовности, с десяток раз представлять-продумывать, какой именно это будет прыжок, с каким разворотом в воздухе, с каким разбегом, на какую длину и высоту, — но, добежав до края причала, с улыбкой воодушевления от уха до уха, — вдруг замереть, нелепо замахать руками и врасти ногами в доски. Пробовать еще и еще!.. — безрезультатно замирать, как невидимой цепью удерживаемые над уровнем воды, зовущей, шепчущей, рябью волн поющей. Всякая попытка приняться за написание новой работы, продолжения, окончания будет завершаться самовыдачей ярлыков: «прокрастинация», «лень», «отсутствие вдохновения». «Читатели ждут! — оживут голоса в голове. — Ты подводишь людей…» А уж если они еще и донатят… Этот абзац можно было б закончить подводящим, неопределенным, похожим на крючок, вопросом, но к чему давить сок из сухостоя, высасывать из пальца пустую интригу: за творческие застои, промедления, ментальные тупики не стоит себя корить. И все же к ним стоит приглядеться.       Непреодолимая стена, растущая тем выше, чем ближе вы подступаете к написанию произведения, — это телефонный звонок от крайне застенчивого, молчаливого, забитого абонента. Он не скажет первым «Алло», даже не поздоровается ответно, вежливо. Он сидит, обняв колени, посреди темной комнаты, не в силах увидеть дверь иль хотя бы попробовать нащупать ее. Ослепленному отсутствием света и прижатыми к лицу острыми, худыми коленями, ему мерещатся страшные звуки: рычание, насмешливый шепот, шаги. Он позвонил вам случайно, в панике сжав единственный попавшийся под дрожащую руку предмет; к счастью, любая кнопка этой телефонной трубки соединяет его с вами, иначе этот разговор не состоялся б никогда. И все еще может вновь пролететь мимо, как бывало бесчисленное множество раз до того, когда звонок этот, тонкий, волнами утихающий, вы пропускали ненароком, либо по занятости, мимо ушей. Вы и сами не знали, что звонка этого ждали, что разговор с измученным — испуганным или изнуренным — собеседником на той стороне провода вам тоже, не только ему, жизненно необходим.       Пора поднять трубку.       Вместо приветствия да разъяснений причин очередного звонка — лишь сбивчивое дыхание, слабое, как угасающий пульс. Собеседник ответит не на каждый вопрос, слова придется выбирать поточнее. Бессмысленно спрашивать его: «Почему ты звонишь?» или «Чего ты хочешь?» — потому что этого он не ведает сам. И верным началом, пожалуй, будет душевное «Как ты?.. Прямо сейчас».       Он может сказать, что устал. Что громоподобные шумы снаружи, из-за стен черепной коробки, из бурного, буйного внешнего мира, сводят его с ума, и от них не спрятаться, не получится просто зажать уши. Рев проблем и тревог настолько плотно заполнил его личную комнатку, что внутри не осталось места не то что ему, кислороду. От асфиксии ли, от панической ли атаки, он едва может вдохнуть, голодает и слаб вот уже сколько дней, недель, месяцев, лет. Обняв себя за точеные плечи, прижавшись раскалывающимся от боли лбом к ноющим от недостатка свободы, движений, коленям, он мысленно молит только об одном — о тишине, звучание коей уже практически забыл. Страдающему от боли не объяснить, что ему пора вымыть посуду и пропылесосить ковер, его вселенная сужена до размеров терзающего-терзаемого места. И выхода в такой ситуации два: сфокусироваться на способах восстановления внутренней тишины; оставить в покое, освободить от обязанностей и поводов для самоукоров, пока боль не затихнет сама, если повлиять на ее наличие или хотя бы интенсивность мы, увы, не в силах.       …Он может сказать, что испуган. Что слышит так много опасностей, крадущихся во тьме, приближающихся со всех сторон, будто стая волков. Ему жутко от надвигающегося одиночества, ведь как только история проведывающих его персонажей подойдет к логическому концу, они останутся запертыми в своем «Долго и счастливо», тогда как он так и продолжит пребывать в темноте. Ему страшно, что финал, принадлежащий не только им и ему, но и наслаждающимся их приключениями читателей, получится слабым и смазанным, криво срезанным и нереалистичным, несправедливым и разочаровывающим. Что с возведением этой бетонной плотины, перекрывающей навсегда течение сюжета, иссякнет и поток ободряющих отзывов, внимание людей, что и не посмотрели бы в его сторону, если б не их общие друзья — книжные герои. Что последняя точка последнего предложения в последней главе ознаменует последнюю стóящую, глубокую и наполненную работу — пред чередой громких или вообще немых пустышек, упомянутой лишь подражающих, уродливо и неумело. Что после публикации неоспоримого финала он останется в темноте один навсегда, без единого проблеска даже не шибко удачной идеи. Тесными тисками из собственных пальцев, до тошноты пробирающими раскачиваниями взад-вперед, до болезненного давления зажмуренными глазами — напряжением во всем своем хиленьком тельце он будет стараться поставить время на паузу, застыть в секунде перед ожидаемым провалом, как древняя букашка в янтаре.       Его боль и усталость — та невидимая цепь, что не пускает вас в желанную, манящую воду. Вы не ленитесь: просто хрупкому и восприимчивому человечку у вас в голове невыносимо плохо. Игнорируя панический случайный телефонный звонок опять и опять, вы от него не отделаетесь. Погрузившись еще пуще в сумбур раздраженных криков и рычащих моторов, не заставите покинуть головную темную комнату. Приказным голосом в трубку не вынудите снова писать. Лишь поняв, отчего он страдает, вы сможете узнать, как вернуть себе искру. И пламя, порожденное ею, будет греть всех вокруг.