Карри

      С тех самых пор, как Йошиацу был заточен в четырех стенах, и вскоре совсем потерял счет времени, Казуки никогда не оставался с ним наедине больше пары часов.       Поначалу буйного вокалиста приходилось даже привязывать к кровати или стулу. Не понимающий происходящего, он принимал все это за затянувшуюся шутку, и лишь на третьи сутки пришло осознание — Казуки не шутит. Он и правда собрался держать его здесь столько, сколько захочет. В тот момент, конечно, было невероятно тревожно и даже страшно, но мужчина даже представить не мог, что его ждало дальше. Постепенно он проходил все стадии принятия своего неизбежного положения.

— «Казуки-кун, я, конечно, говорил, что мне нравятся сталкеры, но ты же понимаешь, что я это не всерьез? Ахах… Тебе нужен кто-то другой для таких игр».

      Надменно наблюдая за его жалкими попытками отрицать свое положение, парень и бровью не повел. Он молчал, наблюдая, как медленно и с хрустом ломается внутренний стержень этого человека. Отвязать буйного гостя пришлось уже на следующий день, дабы тот смог справить нужду. Тогда-то Казуки и решил связать мужчину по рукам и ногам, а комнату — запереть на ключ. Каждый день он приносил своему заключенному еду и воду, продолжал молча глядеть на Йошиацу, что так упорно пытался разговорить надзирателя.

— «Ты же, блять, понимаешь, что меня уже вовсю ищут?! Ебанный ты псих! У тебя будут большие проблемы, когда все раскроется, лучше отпусти меня, ублюдок».

— «Менеджер наверняка в бешенстве. Если меня уволят из-за тебя — я тебя убью нахуй».

Как жаль, но Йошиацу никто не искал.

— «Что тебе, блять, от меня нужно? Может, ты извращенец? Чего ты хочешь?! Не молчи, когда я разговариваю с тобой, сука!»

— «Прости, если я тебя чем-то обидел. Мне правда жаль, я сделаю все, чтобы загладить свою вину».

      Комната была крохотной, пустой. Помимо кушетки в ней были разве что пустая тумбочка и зеркало. Йошиацу уже и не помнил, как оно разбилось. Отчетливо его тело помнило лишь боль, а в сознании иногда обрывками прорисовывались кровавые капли, разбивавшиеся о зеркальную гладь и отражавшиеся в ней глаза, покрасневшие, наполненные страхом.       Когда Казуки впервые заговорил с ним, Йошиацу также не помнил. Все проведенные в заточении дни казались одновременно вечностью и одним мгновением. Однажды он даже подумал, что так было всегда — он всегда жил такой жизнью, всегда с ужасом и нетерпеливо ждал возвращения человека, который принесет воды, (если Йоши хорошо себя вел, то, может быть, и еды), погладит по голове, скажет что-то расплывчатое и уйдет. Но эта идея не смогла полностью овладеть мужчиной. Отголоски счастливой и разгульной жизни еще давали о себе знать: кутежи и прогулки по Кабуки-те в компании милых и не очень дам, пустые разговоры в постели с улыбчивыми девчушками, постоянное чувство опьянения, веселые репетиции и лайвы, туры, и то истинное ощущение свободы. Он начал скучать даже по обыденной ванне и нормальной еде, по своей теплой, небольшой квартирке, и порой засыпал с надеждой на то, что проснется дома.

— «Глупенький Йошиацу-сан».

      Вязкий, хриплый голос снова и снова возвращал мужчину к реальности, заставлял забыть как о счастливой прошлой жизни, так и об ужасающих ее моментах.       — «Если бы лишний раз не дергались, если бы приняли меня, этого можно было бы избежать. Ах… Выглядит очень болезненно. Знаете, я бы мог перерезать Вам сухожилия или сломать ноги, чтобы Вы уж точно не смогли сбежать. Мне бы очень не хотелось причинять Вам боль, однако, если Вы продолжите в том же духе, мне придется прибегнуть к этим мерам».       С особой нежностью и лаской Казуки касался чужих ног. Из-за плотных необработанных веревок кожа была стерта до самой крови, до розоватой склизкой плоти, а местами покрылась корками и ужасно болела, гноилась. Холодные пальцы бережно втирали какую-то дурно пахнущую мазь.       — «И как тебе не мерзко так хлопотать над взрослым мужиком?»       Не ожидав от этой некогда полумертвой тушки и лишнего вздоха, Казуки опешил, но тут же искренне улыбнулся. Кажется, его счастью не было предела, хоть он и попытался это скрыть. Теперь ноги Йошиацу ничего не сковывало, так же, как и руки. От них, к слову, исходил тот же неприятный запах какой-то мази. Казуки с омерзительной заботой накинул теплое одеяло, которое уже сползло с чужих плеч.       — «В первую очередь, я хлопочу над Вами, Йошиацу-сан, а уже после — над взрослым мужиком.       — Так, значит, есть кто-то еще?»       Казуки растерялся, и в своем удивлении чуть раскрыл рот, будто собираясь что-то сказать, но не зная, что именно. Он замялся, его взгляд метался из стороны в сторону, и сердце так часто забилось, стало даже душно в этой промерзлой комнате.       — «Я шучу».       — «Вы — единственный», — с твердой решимостью в голосе произнес Казуки, продолжая обрабатывать раны. Он накладывал марлевый бинт, затягивал потуже. Вновь сковывать любимого Йошиацу-сана веревками не хотелось, однако Казуки не мог быть уверенным в том, что к его горлу вновь не будет приставлен какой-либо острый предмет, или на шее не сомкнутся чужие дрожащие раненные руки. Йошиацу молча наблюдал за тем, как Казуки тянулся за веревкой, связывал вновь руки и ноги. На удивление надзирателя, он даже не сопротивлялся.       — «Скажите, если будет больно», — но Йошиацу молчал. Флегматично он следил за парнем. Под этим тяжелым взглядом Казуки, если честно, даже растерялся, пальцы немного дрожали. Закончив, он с облегчением выдохнул и уже собрался покинуть эту комнатку, как вдруг его окликнули:

— «Подожди».

      Казуки молчал, он даже не обернулся, просто вслушивался в чужое учащенное дыхание. За окном уже вечерело, солнце, которое впервые за долгое время показалось днем, уже уходило за горизонт и окрашивало небо в огненно-рыжий оттенок, а кое-где уже виднелась темная ночная синева. Казуки обернулся. Он, вскинув брови и с явным непониманием, глядел на Йошиацу, который почему-то был очень взволнован. А после на этом извечно грустном лице мелькнула улыбка. Ехидная и счастливая улыбка, вызвавшая у Йошиацу беспричинный страх и дрожь во всем теле.

— «Что такое, Йошиацу-сан? Неужели Вы думали, что я останусь с вами? В этой мерзкой и холодной комнате?»

      Йошиацу ничего не смог ответить, его парализовал страх. Но не страх перед этим безумцем, а перед самим собой. Он понимал, что ему, теперь вернувшему рассудок, бесконечно одиноко.

— «Вы не хотите, чтобы я уходил, верно? Вам стоит лишь сказать об этом».

      Он хотел общения, хотел слышать чей-то голос помимо своего. Он боялся, что вот-вот сдастся, вот-вот ответит «да», примет свое положение. Свет в комнате погас, а Казуки, хмыкнув себе под нос, скрылся за дверью, раздался скрежет замочной скважины.       Пленника вновь окутали темнота и одиночество. Мужчина внезапно подумал, что благодарен Казуки, все-таки по ночам становилось даже холоднее. Он лежал почти всю ночь, не сомкнув глаз, он думал много и долго, и это сводило с ума. Постепенно разум куда-то ускользал, и если раньше Йошиацу мечтал о прежней своей жизни, сейчас он не хотел ничего, он был просто рад тому, что котацу греет куда лучше обычного одеяла. Он не знал, что будет завтра, будут ли еда и вода? Казалось, что он умирает, или тело уже мертво, а разум продолжает существовать.       Может, это и есть ад?       Все те вопросы, мучавшие Йошиацу раннее, уже меркли. Все свелось к тому, что ему уже все равно, лишь бы это "завтра" скорее наступило.

— «Йошиацу-сан, я дома», — раздается восторженный голос.

      Йошиацу вздрагивает. Он смог уснуть лишь под самое утро, когда солнечные лучи проникли в комнату. Но сном назвать то было трудно — сплошные кошмары. Он медленно приоткрыл свои веки, перед ним — все то же, уже изрядно надоевшее и бесившее лицо.       — «Выглядите, честно говоря, не очень».       — «Я не спал».       Казуки с сожалением глядел в усталые глаза, с особой нежностью и любовью, присущей только ему, гладил пленника, словно кота. И это приносило неописуемое удовольствие — вот так касаться мужчины, гладить по голове, лицу. Становилось на мгновение легче им обоим, а после — каждое соприкосновение кожи отдавало болью. Казуки был готов разрыдаться от осознания того, что стоит ему развязать веревки, как любимый Йошиацу-сан снова навредит ему, попытается сбежать. Сам же Йошиацу хотел биться головой о стену, понимая, что этот монстр победил.