Карри

      Казуки с сожалением глядел в усталые глаза, с особой нежностью и любовью, присущей только ему, продолжал гладить пленника, словно кота. И это приносило неописуемое удовольствие — вот так касаться мужчины, гладить по голове, лицу. Становилось на мгновение легче им обоим, а после каждое соприкосновение отдавалось болью. Казуки был готов разрыдаться от осознания того, что, стоит ему развязать веревки, как любимый Йошиацу-сан снова навредит ему, попытается сбежать. Сам Йошиацу хотел биться головой о стену, понимая, что этот монстр победил.       Йошиацу прикрыл глаза. Долгожданный спокойный сон завлекал в свои теплые объятия, а Казуки продолжал неторопливо касаться мужчины. Он нарушил первую и единственную заповедь, данную себе же. Тишина почему-то уже не казалась такой тяжелой и душной. Свинцовая пелена спадала с одурманенного и измученного разума, и Йошиацу, чувствуя на своей коже медленные аккуратные прикосновения, постепенно расслаблялся.       Возможно, он устал бороться за тот мир, в котором жил раньше.       Возможно, он уже не понимал, за что именно борется.       Возможно, он просто слишком слаб.       Возможно, он хотел почувствовать себя хоть немного счастливым? А его глупый мозг не придумал ничего иного, как отдать тело в руки мучителя?       В любом случае, сейчас он был даже чуть счастлив, допуская мысли о том, что они с Казуки хоть и слабо, но все же похожи. За безумной, казалось бы, счастливой гримасой, Йоши начинал постепенно видеть вселенскую грусть, и было интересно, что могло бы вызвать ее. Ему начало казаться, что Казуки просто одинок и никем не понят. Если бы существовал в этом мире хоть кто-то, кто смог бы понять и утешить Казуки, все сложилось бы иначе? Мужчина начал задаваться вопросами о том, что заставило вокалиста пойти на все это. Что движет им? Ненависть? Злоба? Может быть, зависть? Или же Казуки-кун — просто брошенный всеми ребенок, предоставленный самому себе, обиженный, грустный и капризный мальчик, невинный, ищущий ласки. Почему-то в этот момент Йошиацу стало так грустно, так жалко своего мучителя, что по щеке покатилась одинокая слеза. Он думал, что понимает чувства Казуки, он думал, что чувствует то же самое — глубочайшее одиночество и тоску, желание быть нужным и любимым. Теплые руки смахнули соленую слезу.

— «Что-то случилось, Йошиацу-сан? Что-то болит?» — «Нет. Все хорошо» — «…» — «Казуки-кун». — «Да?» — «Не мог бы ты остаться сегодня на ночь?» — «…Хорошо».

      Хотелось о многом его расспросить. Узнать как можно больше о том, что Казуки за человек вне группы, о чем думает и чем живет, что скрывается за его образом и насколько он фальшив. Хотелось о многом его расспросить, но вязкий сон затягивал в свои объятия. Последнее, что мужчина почувствовал, прежде чем увидеть красочные сны о своей прошлой жизни, так это — чужие теплые губы на своей щеке, и волна мурашек, вызванная этим невинным поцелуем.       А после — шум, гам, звуки гитары и барабанов, собственный голос, смех. Кажется, что каждый проведенный лайв похож один на другой. Эдакое подобие дня сурка. И к этому он так отчаянно рвется? Он уже не помнил всех красок, он уже забыл, что каждое выступление и тур были маленьким подвигом, событием в их жизни. Каждый день, что он провел в группе, был особенным, счастливым. Он не любил показывать это, но он любил свою группу, любил этих людей, он был готов идти с ними и дальше. Частенько он оглядывался назад, чтобы вспомнить, с чего они начинали, чем пришлось жертвовать, с чем расставаться, чтобы стать теми, кем они являются сейчас. Однако все восхищение и восторг, не покидавшие его уже пять лет, — все в мгновение забылось, смешалось в однородную непривлекательную массу. Во сне он смотрел на это со стороны, и не понимал, что происходит, почему его тошнит.       Пусть это все прекратится. Он и правда очень устал.

— «…сан?» — «Йошиацу-сан…?»

      Грубый голос заставил Йоши очнуться ото сна, пленник встревоженно оглянулся вокруг. Но его окружали все те же темные, чуть пожелтевшие стены с потеками, рядом — обеспокоенный Казуки.       — «Вам снился кошмар?» — вокалист подумал, что кошмаром назвать это трудно, скорее уж просто очень неприятный сон, и он рад, что его разбудили.       — «Вроде того», — холодно ответил Йошиацу и попытался привести мысли в порядок. В теле еще ощущалась слабость и усталость.

— «Мама всегда говорила, что когда тебе снится кошмар — нужно обязательно его кому-нибудь рассказать, чтобы не сбылся».

      Йошиацу чуть улыбнулся, подумав о том, как же по-детски мыслит его мучитель. Видимо, пленник был прав, и Казуки на самом деле просто никем не понятый ребенок. Но откровенничать мужчина не стал. Он поудобнее устроился на подушке, прикрыл глаза.

— «Мне снился огромный волк-людоед, который вот-вот меня схватит. Но ты вовремя меня разбудил. Спасибо».