Fucker monkey v/2

      Джейсону нравится активный отдых. Вся эта боль в забившихся мышцах, тяжесть рюкзака на плечах, завалившиеся в обувь камушки, хруст дороги под ногами, новые места каждый день, темнота глубин, свист ветра на вершинах, холод, жара, утренний туман, эстетика дикой жизни с палаткой и помывками в ледяной воде. Джейсону – пока он лезет на очередное дерево ради очередного снимка, – нравится ворчащая где-то внизу Лиза, которая все никак в толк взять не может, откуда он черпает энергию в суете живущий и в суете же отдыхающий.       Джейсон ей обещает (не клянется, конечно, но трогательно и доверительно держит за руки), что в следующий раз они обязательно отдохнут спокойно. Отдохнут так, как она захочет. Что они поедут в какой-нибудь курортный городок, в отель с пятью звездами, и будут нежиться в тепле жгучего солнца, рядом с морем и под крики чаек, где милая Лиза сможет сводить его с ума своими дизайнерскими купальниками, пить вино и смаковать спелую клубнику, а он просто будет сидеть рядом на шезлонге и любоваться закатами, рассветами и ее загорелыми бедрами.       “Обязательно, милая. Верь мне. Все у нас еще впереди” — говорит Джейсон, невесомо целуя ее тонкие пальцы и она смеется, обнимая его в окружении тонких сосновых стволов, пока над чернотой Йеллоустонских лесов медленно поднимается малиновое солнце.       Беда в том, что Джейсон тогда некрасиво спиздел.       Неосознанно, конечно, и совсем не специально.       Но факт-то остается фактом, ага?       Ни курорта тебе, ни вина, ни загорелых бедер. Фатум поводил Джейсону хуем по губам и спихнул в волчью яму трагических обстоятельств, предложив, как бы, подумать над своим поведением. Если он не сдохнет раньше, конечно. И Джейсон охуевает, не понимая, с чего бы все эти радости жизни достались ему, и считает, конечно, что где-то тут произошла нихуевая такая ошибка, потому что активный отдых с элементами выживания (то есть, реального выживания, а не хуйни какой-то) – это не его предел мечтаний.       “Сосенки ему, блять, понравились” — зубоскалит фатум.       “А ты в грязи мангровых деревьев поплавай” — ерничает фатум.       “И вот тебе еще хуев тачка, чтоб не скучал, ушлепок”.       На самом деле Джейсон даже не подозревал, что человеческая система ценностей и координат может меняться настолько быстро. Ну, то есть, как “быстро”? На самом деле он даже времени не осознает, различая разве что время суток. Сколько там прошло-то? Неделя? Месяц? Год? Он понятия не имеет. И ему, по правде, этого и не нужно. Когда пытаешься выжить (хотя бы просто выжить), ежедневно сталкиваясь на пути с опасностями одна охуительней другой – все эти сезоны, даты и цифры времени начинают казаться действительно переоцененными.       И да, вот еще что. Кое-что очень важное.       В рот он ебал такой активный отдых.       Джейсон старается думать, что “я сосал, меня ебали” – это все еще не про него. Джейсон старается думать, что у него все под контролем. Он адаптируется, он приспосабливается, он подстраивается под обстоятельства. Он матереет, он злится, он носит свои шрамы и грехи свои, как доспех из крови и грязи, а потом и вовсе учится убивать без сожалений и страха, так, чтобы не дрожало ничего внутри. Джейсону просто хочется, чтобы все это закончилось, как можно скорее, а потом, по-хорошему, чтобы все это еще и забылось, как страшный, кошмарный сон.       У Джейсона нет удобного шезлонга, вина, фруктов и услужливой горничной. У Джейсона есть изорванный спальник, фляга с водой, свежепойманная дичь и все эти озлобленные уебаны вокруг, которых он ненавидит до тремора, отстреливая их, как диких, бешеных собак, начисто забывший про это толерантное и высокодуховное: “любой человек, сколь тяжел бы не был его поступок, до последнего имеет право на жизнь и реабилитацию”. Джейсон над этой херней смеется и говорит: “не достоин”, а потом давит спусковой крючок. Все они достойны только lex taliōnis, закона равного возмездия, того самого, о котором писали еще в Ветхом Завете.       Джейсон живет с волками и сам начинает выть по-волчьи. Метафорически, конечно, без хуйни. Но сам не замечает того, как меняется – никто этого никогда не замечает. Но за него всё это замечают его славные друзья: Дейзи, Оливер, Кит, Райли и Лиза, конечно. Его милая-милая Лиза, которая смотрит на него широкими от страха глазами, блея что-то о том, что “он сам на себя не похож”. Ну, а то как же? Именно поэтому Джейсон оставляет их в пещере под домом Эрнхардта и предпочитает ходить туда как можно реже, а сам дневает и ночует в сельвах, в своем изодраном спальнике, в обнимку с автоматом, который на пробу оказался вернее людей.       Джейсон не знает наверняка, но подозревает, что звереет все сильнее.       И что самое, пожалуй, страшное. Он даже не против.       Джейсон находит свое успокоение в насилии и контроле, в этой замысловатой катахрезе двух, казалось бы, несовместимых вещей. Джейсон – хищник пожирающий хищников. Он выслеживает их, выцеливает их, вскрывает им глотки, прошибает им головы крупнокалиберными, разрушает их жизни, забирает себе то, что принадлежит им. Джейсон находит в этом свое особенное, наглухо извращенное очарование, но с каждым днем понимает, что при учете всех слагаемых ему не стать высшим хищником, потому что где-то там, в каком-то из очередных лагерей, сидит дикая тварь из дикого племени, которая страшнее его в сотни раз. И когда-нибудь он вырвет ему горло, чтобы окончательно расставить точки над i. Обязательно.       Очередное утро этого курорта для отбитых и конченных начинается с дерьма.       Джейсон открывает глаза и смотрит куда-то вверх.       Вверху что-то смотрит на него... и щелкает.       — Ну и тупорылая же ты сука, о’кей, блять?       Джейсон моментально просыпается, устало хрипит и старается не дергаться (а хочется, очень хочется съебаться куда-нибудь), наблюдая за тем, как засевшая на широкой ветке мартышка вдруг вздергивает черную губу, озлобленно скаля в его сторону желтые, влажные клыки, и визжит так, что слышно должно быть даже в другой части Рук. В мартышковых руках – светошумовая крошка М84, и Джейсон очень надеется, что тупая мохнатая блядь окажется недостаточно смышленной, чтобы сорвать чеку. Он вот оказался недостаточно смышленым для того, чтобы закрыть рюкзак плотнее. Может фатум смилуется хоть немного?       Фатум все зубоскалит и бодро посылает его нахуй. От души так. Искренне.       А потом рядом с ним падает аккуратное, серебристое колечко. Знакомое.       Ну, с добрым, блять, утром, что за чудесный блядский день.       Джейсон бежит настолько быстро, насколько это вообще возможно в его ситуации: сонной, запутанной, панической и на редкость бесконтрольной. В итоге его, конечно, все равно накрывает, оглушая до звона в ушах, заставляя споткнуться и лицом влететь в дерево. Спасибо, что хотя бы успел выставить руки, только сломанного носа ему сейчас не хватало. Одна радость – оглушенная и ослепленная, злоебучая пронырливая тварь конвульсивно бьется и орет в ближайших кустах, и Джейсон ломится к ней с грацией шатуна, чтобы познакомить со своим лучшим другом производства Браунинга. Потом эта сука обязательно станет частью разгрузки для взрывчатых снарядов, потому что самоирония еще никому не мешала.       Но в данный момент все это – херня та еще. В данный момент, собирая вещи в рюкзак и порывисто пряча его меж древесных корней, при себе оставляя лишь немногое, Джейсон чувствует, как звереет. Опять. Джейсон считает, что не может один человек расплачиваться за все грехи рода человеческого, потому что он не Иисус, блять, какой-нибудь, например. Джейсон считает, что довольно богоугодной хуйней (на самом деле лицемерно-эгоистичной) будет отыграться на очередных выродках, очередной аванпост которых он видел только вчера, когда устраивал себе лежку. В конце концов, ему все равно придется вырезать эту дрянь с корнем, так зачем ждать?       В итоге, правда, лучше бы подождал.       — Добренькое, блять, утречко, чувырло. Не поверишь, но ты охуеть как вовремя.       Ебальник Вааса, как и всегда, впрочем, пребывает в пограничном состоянии где-то между “не очень” и “страшно пиздец”, улыбкой-оскалом растянутый так, что у объебанной этой мрази едва за ушами не трещит. Джейсон закатывает глаза, шумно выдыхая и чувствуя, как раздуваются ноздри. Если бы самодовольством можно было бы убивать – он бы издох за долю секунды, но, увы, приходится наблюдать этот блядский цирк и это шоу одного актера, старательно делая вид, что собственный непроходимый дебилизм его не смущает нисколько, да и вообще, что все так планировалось с самого начала.       Не планировалось, конечно.       Он даже не помнит, когда в последний раз что-то планировал.       Наверное, поэтому все и пошло по пизде.       Из-за этого, из-за неуемного любопытства и из-за тупорылой Лизы, конечно, которая видеть его не хотела.       Все началось отлично – с тихого проникновения, пары трупов с колото-резаными на шее и найденных ящиков с боеприпасами, – а потом он услышал то, что в местную атмосферу как-то сразу и совсем не вписалось. Стон. Протяжный такой, сучий, блядский-блядский и почему-то неожиданно знакомый. Животное внутри него заворочалось преисполненное интересом, ненавязчиво напоминая о том, что не кровью одной все едины и что душевное равновесие можно найти не только в насилии. Джейсон смалодушничал. Джейсон согласился. Джейсон пошел на поводу у собственного любопытства, уверенный в том, что из-за этой незначительной авантюры, которая наверняка не затянется надолго, ничего не поменяется.       Стоны доносились из перекошенной, убогой на вид пристройки, техническое назначение которой оставалось загадкой. В таких в равной степени могли оборудовать арсенал, отдельную комнату или небольшой склад. Ну, или все сразу.       — Вот как.       Он подкрался к пристройке сбоку, воровато оглядевшись и вытянувшись, смахивая пыль и паутину с замызганного окошка и заглядывая внутрь. Кто бы не находился сейчас внутри, вряд ли он обратит на него внимание. Стон раздался еще раз, ближе, громче и четче – в нем было рычание, в нем был голод, в нем была похоть. Джейсон сглотнул и нервно облизал губы, хмурясь в ожидании того, пока глаза привыкнут к темноте внутри. Темнота поспешила посмотреть на него в ответ. Метафорически, конечно, как и всегда. Джейсон застыл, чувствуя, как рука непроизвольно потянулась к карману штанов, с явным намерением достать телефон. Он обязан это запечатлеть, потому что потом это еще может подсобить ему.       Внутри, как оказалось, их было пятеро. Три смуглокожие девочки из местных, демонстративно и слишком картинно ласкающие друг друга, лишь бы отработать уплаченные им за удовольствие деньги; и двое мужчин, одним из которых был Монтенегро, а вторым – молоденький, белокожий парнишка из “возвратов”, скорее всего, или может просто отбитый со Стокгольмским синдромом, тут уже и черт ногу сломит, пытаясь понять, что к чему. Джейсон тапнул по сенсору экрана, уповая на то, чтобы в телефоне хватило памяти, фиксируя устройство на одном месте и взглядом возвращаясь к этому воплощению Содома.       Для протокола: девочки отдельно, мальчики отдельно.       Ну, вы понимаете, да? К такому сложно быть готовым.       Джейсон вновь сглотнул, наблюдая за тем, как Монтенегро зарывается пальцами в волосы чужого затылка, сжимая и дергая бедрами, пока сидящий между его ног пацан медленно и старательно принимает на всю длину. Джейсон не слышит, но видит, как тот вздрагивает в плечах и дергается, давясь, но не отстраняясь. Он видит, как Монтенегро крепче сжимает пальцы и откидывает голову назад, демонстрируя жилистую шею. И вновь этот стон. Джейсон кусает губы, стараясь не думать о том, что в паху предательски тяжелеет. То есть, он старается думать о том, что все это из-за кокетливо улыбающихся шлюх, наминающих своей третьей подружке ягодицы и грудь. Только вот на шлюх он смотрит мельком, взглядом вгрызаясь в чужую светлую спину и в темную руку, хозяйски огладившую между лопаток.       Ему стоило бы уйти прямо тогда. Стоило бы слинять по-тихому, пока никто еще не заметил, позорно подрочить под какой-нибудь секвойей и постараться вычеркнуть этот день из своей памяти. У него были на то все шансы. Были, конечно, но он продолжал торчать у ебучего окна, как какой-нибудь стремный сталкер с вуайеристическими замашками, косясь то за стекло, то в дисплей телефона, и раз через два поправляя заинтересовавшийся происходящим член. Он старался не думать о том, что смотрит не на картину в целом, а на чужую, смуглую руку, перебирающую темные пряди волос. Старался не думать о том, как все внутри сжимается и вытягивается струнами всякий раз, когда он слышит очередной стон.       Его отвлек звук – громкий и резкий, – оглушительно загалдевшей, кем-то встревоженной стаи птиц.       Пернатые твари взмыли над сельвой белоснежным, рябым облаком, и Джейсон уверен, что отвлекся всего на секунду.       Одна маленькая секунда, которая окончательно определила факт того, что этот день будет самым блядским за последнее время.       Монтенегро смотрел не в глаза. Он заглядывал сразу и прямо в душу, как дикое животное почуявшее страх и кровь где-то рядом с собой. Джейсон не сдержал смешка, сдавленного такого и почти истеричного, наблюдая за тем, как шлюхи, прикрываясь руками и тряпьем, озираясь, по одной выскакивают из пристройки, торопливо убегая к выходу с аванпоста. За ними же торопливо бежал понадеявшийся на чудо пацан-”возврат”, которого, впрочем, к выходу так и не подпустили, скосив на полпути автоматной очередью. Джейсон вздохнул, медленно и безнадежно, останавливая запись и медленно поднимая руки, лишь бы по голове не пиздили – ему сотрясений и без того хватает. И потрясений, пожалуй, тоже.       А потом его разоружили и втолкнули в тесную, все еще пахнущую потом и похотью пристройку, заставив сесть на стул и связав руки за спиной.       Однозначно охуительное утро, полное новых открытий и откровений. Что может быть лучше?       Пуля в башку например.       Монтенегро по третьему кругу пересматривает эти жалкие шесть минут любительского порно, смолит свои вонючие самокрутки и косится на Джейсона нечитаемым, прохладным взглядом, то зубоскаля, то сладко улыбаясь с каким-то недобрым обещанием. Джейсона со всей этой хуйни откровенно воротит, в частности потому, что он никак понять не может – ему просто сломают кости по одной, прострелят голову или для разнообразия засунут в задницу и рот провода, чтобы прожарить его, как какую-нибудь индейку ко Дню Благодарения? Что-то он охуительно сомневается, что Монтенегро отпустит его во второй раз, все-таки поднасрал он ему прилично.       — Джесси-Джесс. Мой милый, тупорылый парашютист. Что ж ты все никак не сдохнешь, сучоныш?       По-блядски сахарно и как-то нараспев мелодично выдает Монтенегро, опять скручивает видео к началу, тушит очередную самокрутку о стол, и освободившимися от курева пальцами растирая свою переносицу так, будто от всего этого у него разболелась голова. Позер хуев. Джейсон сплевывает в сторону, ловя на себе очередной подозрительный взгляд.       — Как же ты меня заебал, Джесси-Джесс. Веришь, нет? Ты, твои дружки, телефон этот твой, блядство всё это ебанное. Скачешь тут по джунглям, как какая-нибудь ебучая антилопа и мешаешь жить нормальным людям. Сидел бы дальше в своем лесу, Маугли, и никто бы тебя отбитого пальцем не тронул. Но нет же, Джесси-Джесс, да? Нет же! Ведь нашей детке хочется быть в центре внимания, блять. Только вот ты не ебучая Мадонна, долбоеб.       Голос Монтенегро скачет, то ненормально взвиваясь в окрик, то тут же стихая едва ли не до шепота, и Джейсон наблюдает за тем, как он соскакивает со стола, в два шага оказываясь рядом и пихая телефон с включенной на нем записью ему под нос, словно шкодливого котенка в дерьмо тычет. На записи Джейсон слышит все тот же стон, и начинает ерзать и сглатывать, стараясь отвести взгляд в сторону. Монтенегро это забавляет. Монтенегро стоит ровнехонько у него за спиной и запускает пальцы в его волосы, до боли крепко сжимая их в кулаке и дергая, чтобы смотрел не отвлекаясь. Джейсон смотрит и фыркает, сдавленно рокоча, когда Монтенегро сжимает пальцы в его волосах еще сильнее – еще немного, и он с него скальп снимет.       — Ты ведь тупая калифорнийская принцесса, да, Джейсон? Маленькая тупая принцесса, которая все никак, блять, не уяснит, что на ошибках! Надо! Учиться! Сука.       Монтенегро оглушительно гаркает ему в ухо и трясет его башку из стороны в сторону, из крика перекидываясь в хриплый, едкий смех, когда Джейсон рокочет громче и дергается, стараясь вырваться и уйти от этих прикосновений. А потом все так же резко прерывается, и Джейсон чувствует, как он обдает горячим, пропахшим табаком выдохом его шею, принюхиваясь. Джейсон замирает напряженным и подозрительным, не видя, а потому не зная, что происходит у него за спиной. Когда рука Монтенегро накрывает его не такой уж и вялый член, все, в общем-то, становится на свои места.       Просто этот день все-таки смог стать еще хуже.       — Вот уж нихуя себе, как оно бывает. Джесси, детка, и почему ты не сообщил папочке о своих сексуальных увлечениях?       Монтенегро едко и громко смеется у него над ухом, откидывая телефон куда-то далеко за спину (Джейсон слышит, как он разлетается на составляющие от удара) и освободившимися пальцами вновь прихватывает его за затылок, деланно-мягко оттягивая его голову назад и вниз, и вторую руку убирать не торопится, медленно поводя ей из стороны в сторону, из-за чего Джейсон шипит обозленной, дикой кошкой и дергается, из-за чего не становится лучше. Он надеется на то, что Монтенегро не заметит, как он раздвигает бедра чуть шире и как несильно, но сбивается выверенный такт дыхания.       — Ты поэтому такой злой, а, принцесса? Че, бабёнка твоя тебя бросила и приходится теперь все делать ручками и в холостую? Ты такой убогий, Джесси-Джесс.       Монтенегро хмыкает. Монтенегро на самом деле все видит. Для человека долбящего шмаль вместо завтрака, обеда и ужина у Монтенегро подозрительно острый взгляд и слишком тонкая интуиция. Джейсон хрипит, когда перебинтованные пальцы теснее собираются на его члене, поправляя так, что становится самую малость проще. На ум приходит сраная обезьяна, светошумовая без чеки и память о собственной злобе. Джейсон предпочитает спустить всех собак на уже дохлую, злоебучую обезьяну, не желая признавать того, что по сути сам безбожно проебался со всеми своими геройствованиями и игрой в желтостраничного журналюгу, только и гонящегося за сенсацией.       — Я не буду тебя убивать, принцесса. Передумал. Ликуй, блять! Но раз уж из-за тебя я проебал свою давалку, то поиграю с тобой, долбоебом. Как тебе такое, а?       — Нахуй бы тебе не пойти?       Взрыкивает Джейсон, слыша, как Монтенегро щелкает у него над ухом зубами и посмеивается – паскудно так и многообещающе, – и, перестав трепать его голову, с тихим лязгом достает из ножен тесак, вынуждая непроизвольно напрячься и подобраться всем телом. Монтенегро шикает и прицокивает, осаждая его и надсекает истершую запястья бечевку, пальцами крепко впиваясь в его плечо и удерживая на месте. Джейсон не шевелится, подозревая, что все это один грандиозный, сюрреалистический наеб из тех, какими его один за другим одаривает этот убогий (прямо как он, ага) день. Лезвие трогает его шею, невесомо и почти ласково, стальной змеей скользит по коже и все с тем же лязгом прячется обратно в ножны.       — Веди себя хорошо и, может выйдешь отсюда. Может быть, даже целым.       Джейсон шипит, но поддается, когда Монтенегро тянет его вверх и пихает в спину, подталкивая к потертому, основательно подразъебанному дивану. За собой Монтенегро с мерзким скрежетом тянет стул, то и дело подталкивая его до тех пор, пока Джейсон не упирается коленями в сидушку дивана, оборачиваясь с немым “какого хера” во взгляде. Монтенегро грохает стулом, седлая его и руки складывает на перекошенной спинке, красноречиво поигрывая тесаком в руках, и приподнимает бровь, кивая на текстильно-плотницкое чудовище, рядом с которым стоять страшно, не то что садиться.       — А теперь ты разденешься. Только медленно, окей? Это ведь наш первый раз, Джесси-Джесс, ни к чему торопиться, ага? — Джейсон смотрит на него каким-то диким, отупелым взглядом, едва прикусывая нижнюю губу и чуть вздрагивая от неожиданности, когда тот, начав нервно дергать ногой, вновь показывает ему зубы, раздраженно прикрикивая: — В темпе, сука!       Монтенегро нравится подчинение и трепет, все эти игры в злого, всемогущего бога, которому ты либо поклоняешься, либо умираешь принесенным в жертву чужого безумия и психозов. Тут и психологом быть не надо, чтобы разглядеть чужие, плавающие у самой поверхности страсти. Джейсон цыкает, кривит лицом, но все же берется за ремень, вытягивая его из шлевок. Монтенегро одобрительно кивает ему и продолжает выписывать тесаком круги в воздухе, как какой-нибудь сраный дирижер.       Он стягивает с себя рубашку и снимает футболку, откидывая их назад, на диван, чтобы хоть что-то подстелить. Садится, расшнуровывает ботинки и ежится под чужим, лезущим глубоко под кожу взглядом. Монтенегро облизывает свои разбитые, изрытые трещинами губы и едва склоняет голову к плечу, наблюдая за тем, как он выгибается, приподнимая бедра, чтобы стянуть с себя штаны.       — Это останется между нами.       Ядом цедит Джейсон, наблюдая за тем, как Монтенегро расплывается в слащавой, недоброй улыбке, чуть подавшись вперед и вскидывая бровь. Джейсон невольно замечает то, что сейчас глаза у него куда более ясные, чем в последние их случайные встречи.       — Это я сам решу, принцесса. Скажи спасибо, а то ведь я мог бы тебя и парням отдать, если ты понимаешь, о чем я.       Монтенегро пошло поигрывает бровями, сально улыбается и смеется, словно хрипатая, промерзшая псина, когда Джейсона крупно передергивает от одной только мысли о подобном унизительном исходе. А ведь он действительно мог бы. Мог бы отдать и злорадствовать, наблюдая со стороны, но Джейсона бережет его жадность, его злоба, его собственничество, и его же – Монтенегро – стремление к власти и контролю над всеми и надо вся. Джейсона иронично бережет то, что он день ото дня мутил Монтенегро воду, и тот, видно, счел это личным оскорблением, жаждущий разобраться единолично.       — Ты ублюдок.       Шипит Джейсон, сводя ноги вместе и прикрываясь руками, невольно прячущийся от липкого, облизывающего его тело взгляда. Это неприятно, дико, неуместно. Монтенегро фыркает и подпирает кулаком щеку, жмурясь и не сводя с лица этой мерзкой своей улыбочки, расслабленный и невозмутимый, будто чужие угрозы его совершенно не трогают. Ну, то есть, как "будто"? Они и правда не трогают, он же отбитый наглухо. Джейсону хочется спрятать глаза, но он упрямо смотрит прямо, не желая уступать.       — Раздвинь-ка ноги, принцесса, мне плохо видно твое охуительно важное, приподнятое мнение, — Монтенегро дергает рукой с тесаком в сторону и возмущенно вскидывает брови, хмурясь, когда Джейсон отрицательно дергает головой. — Да ладно, Джесси-Джесс, не ломайся, как целка, мы ж не хотим, чтобы я тебе начал пальцы отрезать, да? Так что давай. Раздвинь. Свои. Ноги. Мудень.       Голос Монтенегро резонирует где-то у тонкой границы терпения, еще не сорвавшийся в крик, но уже к тому близкий. Монтенегро поехавший и конченный, и на самом деле испытывать его терпение, все равно, что играть в русскую рулетку – никогда не знаешь, когда тебе в висок заломится пуля. Джейсон несвязно мычит и все же неуверенно раздвигает колени, ладонью невольно прикрывая глаза, лишь бы не видеть этого сучьего, торжествующего выражения на чужом лице. Джейсон чувствует, как его собственный член подергивается в переходном, полу-вялом положении и слышит, как Монтенегро весело хмыкает.       Джейсон не видит, но всей кожей чувствует на себе его взгляд.       — Эй, детка, Джесс. Смотри на меня, сучка, когда я с тобой говорю. Знаешь вот о чем я жалею? О том, что мобилку грохнул. Славное бы хоумвидео вышло. Правда, славное. Мудаки из интернетов наверняка заценили бы, ага?       Джейсон неохотливо отнимает ладони от лица и раздраженно фыркает, явно не оценивший этот охуительный бизнес-план.       — А, да похуй. — Монтенегро отмахивается, вновь склоняясь на скрипучем стуле вперед, не скрывая дурной своей, едкой усмешки. — Ты ж не думаешь, что это всё, принцесса? Не-не-не, не всё. Из-за тебя еще и шлюхи съебались в страхе, так что ты сейчас раздвинешь свои ослепительно белые, калифорнийские ляжки и будешь отдрачивать себе, пока ладошки волосами не обрастут, está claro, амиго? Приступай, я смотрю.       Джейсон загнанно скалится и ерзает, накрывая ладонью пах. Джейсон думает, что в итоге у него все равно не встанет. Не тут, не в этом стрессе, не под этим взглядом.       Монтенегро щелкает ногтем по тесаку, внимательно наблюдая за его руками. Джейсон смотрит в его глаза и в голову так некстати лезут все эти блядские мысли о ебучем видео. Жилистая шея, пальцы в волосах, приоткрытые губы, протяжный, блять, стон. Джейсон закусывает щеку изнутри, чувствуя, как в паху предательски тяжелеет и сладко теплеет. Гребанная физиология сильнее здравого (разве?) рассудка.       Чужой взгляд прижигает, заинтересованный, увлеченный и жадный.       — Можно глаза закрыть?       Джейсона бесит, что голос его неоднозначно хрипит. Джейсон замедляется, наблюдая за тем, как Монтенегро не сразу, но вскидывает взгляд выше, неохотливо кивая, и в его лице читается это немое: “тебе это все равно нихуя не поможет”.       Ну, да. Не помогает.       С закрытыми глазами только хуже. Яснее. Ярче. Четче. Джейсон рвет бедрами вверх, толкаясь в собственный кулак и откидывает голову назад, чувствуя, как пальцы становятся скользкими от обильно выделяющейся смазки. Он слышит, как с грохотом падает стул, как шуршит стряхиваемая одежда, как рядом разливается запах острого пота и выкуренной травки. Мычит, когда перетянутые пластырями пальцы сдавливают шею из-за чего дыхание скатывается в отрывочный, жалкий присвист.       Ему хочется застонать.       — Ты конченный, Джейсон, — бархатно шепчет ему на ухо Монтенегро, широко мажа языком по его напряженной шее. Джейсон вздрагивает, сжимая в пальцах скользкую, чувствительную до остроты головку и дышит громче, не позволяя себе скулить. — Че, не дала тебе моя отбитая сестренка, ага? Бегаешь тут по джунглям, обслуживаешь ее святые идеи, а она даже не думает о том, что тебе, несчастному, даже времени не хватает на то, чтобы хер хоть в какую дырку пристроить? Ну, считай, что сегодня выходной, Джесси. Я-то тебя не кину, как эта сука. Будет весело.       Джейсон рвет головой в безуспешной попытке заартачиться, но в целом, конечно, думает о том, что Монтенегро неожиданно и прозорливо прав. Нет, не дала. Да, обслуживает. Да, некогда. Три из трех и все в цель.       Точнее четыре.       Да, конченный.       Стал. Пришлось. Так сложилось.       Когда Монтенегро пропихивает ему в рот пальцы, Джейсон сопротивляется только для вида, чтобы хотя бы для самого себя сохранить остатки хоть какой-то видимости чести. Он шире открывает рот и часто дышит, чувствуя, как соленые подушечки прокатываются по языку к самому его корню, собирая слюну и поглаживая. Монтенегро хмыкает. Улыбается. Довольствуется своим доминантным положением и похлопывает его по щеке, поглаживает под подбородком, трогает уголок губ большим пальцем, обводя их по кругу и прицокивая, когда Джейсон демонстративно щелкает зубами, волком смотря на него исподлобья. Джейсон уверен, что Монтенегро вся эта хуйня заводит до дрожи; все эти игры в сопротивление и в подчинение, и в еще какую херню.       Джейсон наблюдает за тем, как он ослабляет ремень и выталкивает пуговицу из петли, приспуская штаны. Белья под штанами не находится. И да, у него стоит. Джейсон фыркает, наблюдая, как Монтенегро проводит рукой вдоль ствола и мнет яйца. От него пахнет мускусом, кожей и чем-то неуловимо терпким, не грязным. Может и не предел мечтаний, но и отвращения, как такового, не вызывает. Джейсон приподнимает голову, чувствуя, как его потряхивает, когда Монтенегро проводит ладонью по его щеке, соскальзывая на затылок и зарываясь пальцами в волосы, сжимает.       — “Веди себя хорошо”, помнишь, принцесса?       Елейно цедит Монтенегро и ставит ногу на потасканный диван, кивая с немым намеком. Джейсону хочется сказать, что никакая он ему не детка и, что предложение про “пойти нахуй” (метафорическое, без хуйни) все еще в силе, но потом как-то мельком осознает патовость собственного положения и сглатывает весь яд и всю желчь, продолжая медленно дрочить себе, другую ладонь кладя одобрительно щерищемуся уебану на смуглое бедро.       Ну, типа, он сам загнал себя в эту яму, так ведь?       Отсасывать с горлом Джейсон закономерно не умел потому, что обычно этим занималась Лиза и он как-то даже не задумывался о тяжести женской доли. Но в остальном, в классическом минете (без всех этих заморочек типа “осьминога” и “волны”, которые обсуждали на всех этих тренингах для похотливых домохозяек) не было ничего принципиально нового. Оставалось надеяться на то, что после всей этой херни его не одолеет какой-нибудь ебливый трипак.       — Ты лучше чем шлюха, Джейсон. Хуй во рту тебе очень к лицу, ты знал?       Джейсон скалится, выставляя зубы и пытается одернуться с намеком на прорезавшийся гонор, но Монтенегро лишь крепче сжимает пальцы в его волосах и отрицательно покачивает головой, толкаясь дальше и глубже, хмыкая, когда Джейсон давится, ладонями упираясь в его бедра в попытке отстраниться, чтобы хватануть кислорода. Он отстраняется, пальцами медленно и по-хозяйски поглаживая вихрастый затылок, позволяя прокашляться, выдохнуть, и подобрать брызнувшие слюни и слезы.       — Ты меня не беси, окей? А теперь давай-ка на пол и сложи руки за спиной, как хорошая сучка.       Джейсон шипит, когда его пихают в затылок, и опускается на колени, снизу-вверх смотря на расположившегося перед ним Монтенегро, спустившего штаны к самым щиколоткам. Джейсон думает о том, что в целом может съебаться прямо сейчас, потому что старенький глок лежит далеко, ключ торчит в замке, а сам он куда мобильнее этого закинувшего руку за голову дебила. Монтенегро улыбается ему как-то выжидающе, будто точно знает про всю эту херню в его голове и теперь только и ждет того, что же он выкинет на этот раз.       Джейсон думает, не делает.       А потом чувствует, как пятерня пальцев накрывает его голову, привлекая ближе, и он прикрывает глаза, когда влажная головка тычется в поджатые губы. Вот ведь блядство, да? Он разве что руки за спиной не складывает, накрывая ими напряженные бедра и чувствуя, как болезненно ноет оставленный без внимания член.       — Ты просто похотливое животное, Джесси-Джес. Знал бы я, что ты будешь такой покорной и симпатичной блядью, то мы бы прояснили этот вопрос гораздо раньше.       Джейсон отсасывает ему. Жмурит глаза и широко открывает рот, чувствуя, как слюна течет по подбородку. Он вылизывает его от яиц до темной головки и непроизвольно дергает бедрами, сдавленно рокоча, когда чужая ладонь давит чуть сильнее, пытаясь протолкнуться в рефлекторно сжавшуюся глотку. Он помогает себе рукой и переминается на ноющих коленях, и когда ему удается все-таки на мгновение расслабить горло, носом зарывшись в жесткий, темный волос паха, вместо сопения и шумного дыхания слышит, наконец, этот сучий стон, подхлестнувший в спину.       — Давай, сучка, не стесняйся.       Хрипит Монтенегро, судорожно облизывая губы, и Джейсон приоткрывает глаза, смотря на него снизу-вверх мутным, все таким же озлобленным взглядом. Монтенегро похож на дикое животное. На того самого высшего альфа-хищника, который портит Джейсону кровь одним только фактом своего здравствования. Он дергает уголком губ в намеке на усмешку и теребит языком уздечку, прикрывая глаза, когда пальцы в его волосах крепко сжимаются, притягивая.       Монтенегро сливает ему на лицо. Пачкает губы, щеку и шею. Джейсон морщится, пытаясь отвернуться, но держат крепко. Во рту становится горько. Он сплевывает в сторону, раздраженно фыркая. А потом огрызается, когда его трепят по волосам, вздергивая и усаживая на колени так, что он чувствует задницей еще не опавший член. Джейсон дергается к такой херне не готовый (во всех смыслах), но его крепко удерживают на месте, не позволяя соскочить и увернуться.       — Расслабься, принцесса, трахать тебя я не буду. Пока что.       Он посмеивается и притягивает его ближе так, что головка мажет по его изрубленному шрамами животу. Джейсон вздрагивает и пальцами впивается в чужие плечи, когда зубы Монтенегро смыкаются на его соске, дразня, а его рука плотно обхватывает подопавший член, медленно поглаживая снизу доверху.       — Ты уебок.       — Ага.       Джейсон кусает губы, когда большой палец обводит головку по кругу, задерживаясь и потирая уздечку. Слишком остро.       — Мудак.       — Как скажешь.       Пальцы трогают мошонку, мнут и массируют, стимулируя, и Джейсон крепче сжимает руки, скрежеща зубами.       — Я тебя прикончу. Честно.       — Обязательно. А пока что побудь хорошей блядью. Хочу услышать, как ты скулишь, пока тебе отдрачивают.       Джейсон сдается, сгибается, прижимается ближе и головой упирается в спинку дивана, выгибаясь в пояснице и постанывая, когда ягодицу прижигает хлестким шлепком. Он думает о том, что позорно дрочить под какой-нибудь секвойей ему все-таки придется, потому что всего этого слишком много и вместе с тем недостаточно. Когда Монтенегро берется жадно вылизывать его шею, одновременно отдрачивая в жестком темпе и выкручивая сосок, Джейсон стонет совсем уж неприлично (по-блядски, как просили) от ощущения скручивающегося в паху узла.       — Можешь кончить, Джейсон.       Хриплый шепот забивается в ухо и Джейсон подчиняется. Он чувствует, как его рот накрывает ладонь, глуша стон, и чувствует, как его дергает и трясет, пока Монтенегро, милостиво сбавив обороты, продолжает поглаживать его, игнорируя стекающую ему на живот сперму. Когда Джейсон замирает, выбитый из сил и не чувствующий собственного тела, Монтенегро хмыкает, хищно потягивая носом запах у его покрасневшей от укусов шеи.       — Пахнешь ты тоже, как сучка, кстати. Наконец-то удовлетворенная сучка.       Хрипло и как-то чересчур пошло резюмируют над ухом, и Джейсон лишь мычит в ответ что-то невразумительно-злобное, не протестуя, впрочем, когда Монтенегро обтирает свою ладонь о его рубашку, раскуривает очередную набитую шмалью самокрутку и как-то по-хозяйски, крепко и почти больно сжимает в пальцах его ягодицу, чуть оттягивая ее в сторону.       Идиллия, само собой, продлилась не долго.       — Самое время тебе съебаться, принцесса, так что надевай-ка свои ебучие шмотки и вали нахуй с моей земли. Целовать на прощание не буду, а то это как-то по-пидорски, а пидор тут только один. Сечешь, амиго?       Монтенегро ржет, стряхивает его с себя на диван рядом и поднимается, натягивая штаны обратно на бедра. Он забирает со стола тесак и подобирает с пола остатки многострадального телефона, направившись к выходу, но остановившись у самого порога и чуть обернувшись за плечо.       — Попадешься мне под руку еще раз, я тебя выебу, Джесси-Джесс. Или убью. Или сначала убью, а потом выебу. Хуй его знает, но ты меня понял. Так что бывай здоров, сестре привет, сдохни поскорее и… до встречи.