Твоё имя - мой страх, кровоточит на губах

      Оба советских солдата были схвачены. Одного заперли в казарме. Другого сразу увели на допрос. Офицер решил лично наблюдать за процессом. Глядя на перепуганного мальчика, Вилберт испытал отцовские чувства. Допрос начался с обычных вопросов, которые быстро переросли в крики и вопли. Мужчина в очках старательно всё переводил. Мальчик держался стойко: голова опущена, руки на коленях, губы плотно сомкнуты. Стойкость, непоколебимость и выдержка — вот что вызывало уважение в советских солдатах.       С такими нужно было обращаться силой. После первого же удара они выли громче сирен. Но присутствие столь важной личности, видимо, смущало допрашивающего. Он тянул время, намереваясь сначала лишить врага слуха. Допрашивающий упорно старался, рвал связки, надеясь, что жертва рано или поздно не выдержит и выдаст всё. Но терпение штандартенфюрера лопнуло.       Раздался выстрел.       Лехмут вздрогнул, вскочил, тяжело дыша и дрожа. Брызги попали ему на голову, лицо и шинель.       Переводчик уткнулся в словарь и отошёл от трупа, боясь запачкаться.       — Так потише будет.       Вилберт снял фуражку, бросил её на стол, уверенно сел на стул, закинул ногу на ногу и посмотрел на свою жертву с хищным интересом, словно обдумывая, как сначала допросить, а потом уже…       — Не бойся, мальчик, не съем тебя. Разве что слегка покусаю, — он махнул переводчику, запрещая передавать эти слова.       Мужчина поправил очки и спокойно ждал, пока штандарт заговорит. Шульц задумчиво почесал подбородок, решая, какой приговор вынести мальчишке. От него всё равно не было толку. Что он мог знать? Какую информацию можно было получить?       — Спросить его о штабе?.. — начал переводчик, но штандартенфюрер его перебил:       — Бессмысленно. Он ничего не знает. Ты разве не видишь? Второй день на службе! Он ещё даже не успел запачкаться, откуда ему знать что-то о… — тут Вилберта осенило.       Если у штандарта не получалось добыть важные сведения для своей страны, то он мог использовать пленника по своему усмотрению.       — Спроси, — Шульц кивнул переводчику, — Хорошо ли он знает сержанта Строщенко?       Мальчик вздрогнул, услышав знакомую фамилию, и смущённо пробормотал:       — Не очень… Нехорошо… — Мужчина в очках остановился, листая словарь. — Мы недавно вместе и он обнищал?.. Обнимал?.. Обвенчал…       — Он даже меня не обнимал, тебя-то с чего?       Вилберту хватило одного слова, чтобы понять всё.       — Ты подписал себе смертный приговор, — произнёс он.       Шульц подошёл к Лехмуту. Одной рукой он обхватил его за талию, другой за скулы.       Лехмут недовольно промычал, но Вилберт лишь улыбнулся ещё шире. В его серых глазах горел азарт, смешанный с безумием.       — Хороший мальчик, — сказал он.       Вытащив пленного на улицу и толкнув его в руки солдат, Вилберт снял перчатки.       — Он больше не нужен. Отведите его доктору Менге, пускай веселится.       — Так точно! — воскликнул солдат. — А со вторым что делать?       Шульц многозначительно посмотрел на свои испачканные кровью перчатки и бросил их первому попавшемуся солдату.       — Эта пташка нам пригодиться, — Вилберт отдал приказ. — В машину его, завтра выезжаем.

***

      — Разве я многого прошу? — фриц шептал ему в ухо, уткнувшись носом в волосы.       — Ты просишь невозможного! — Степан раздражённо отодвинулся от него. — Мы не можем быть вместе.       Вилберт положил голову ему на плечо и взял его шершавую руку в свою мозолистую и крепкую.       — Пока не можем, дорогой. Скоро всё изменится. Конец войны избавит нас от трудностей выбора.       Степан молчал. Вилберт прильнул к его шее и укусил.       — Поговори со мной, — обиженно потребовал он.       — Не хочу… — Строщенко шипел на него, закрыв рукой место укуса.       — С тобой расставаться, любимый? — Вилберт помог ему закончить реплику. — А ты, оказывается, романтик, — он довольно урчал.       — Я этого не говорил.       — Говорил, — улыбка Шульца походила на оскал. — Ты не закончил фразу, вторая часть осталось у тебя, как вы, русские, говорите, на языке.       — Какой же ты…       — Остроумный, милый, добрый… — Вилберт снова перебил его.       — Тупой, непробиваемый и надоедливый!       Вилберт отстранился и посмотрел ему в глаза.       — Да мы созданы друг для друга! — он блаженно воскликнул. — Признаться, дорогой, так меня ещё никто не называл, — Шульц улыбнулся шире. — Будь ты более скучным и предсказуемым, я бы и внимания не обратил.       Фриц начал своё наступление. Строщенко предпочёл честному сражению трусливое отступление, пока не свалился с кровати.       Снова этот сон, как болезненное воспоминание о величайшей ошибке в жизни.       Степан встал с неудобной кровати далеко не советского производства и подошёл к окну. Новый день начинался. Прошлой ночью его привезли сюда — в место, которое больше напоминало военный штаб, чем концлагерь.       Его поместили в отдельную комнату. Здесь стояли кровать, стул и письменный стол. Из окна открывался вид на заснеженные сугробы, колючую проволоку и наблюдательную башню, у дверей которой всегда кто-то курил.       — Гуден моргант!       Услышав нежный голос, Степан не обернулся, сразу догадавшись, кто стоит за его спиной.       — Глупо отказываться от еды, в твоём-то положении, — запричитал немец, смотря на нетронутую тарелку похлёбки.       Степан не слушал его наставлений, погружённый в мысли о недавнем сне.       — Повар у нас так себе, но лучше харчей ты не найдёшь, — Вилберт запер дверь ключом, что не выпускал из рук. — Мне нравится наблюдать и изучать вас…       — Что с Лехмутом? — сержант перебил его.       — Лех… Ох! Тот мальчик? С ним всё хорошо, — заверил немец.       — Врёшь! — выплюнул сержант. — Ты убил его.       — Быстрая и безболезненная смерть всяко лучше долгой и мучительной.       Степан ощутил укол сочувствия. Потеря товарища отозвалась болью в сердце. Он не хотел его терять. Он и войны этой не хотел…       Вилберт резко схватил его за локоть, усадил за стол и вложил ложку в руку.       — Ешь, — Шульц пододвинул ему железное блюдце. — Или хочешь отправиться следом за ним? На твою голову я точно патрона не пожалею.       Строщенко улыбнулся. Пуля в лоб? Это не так уж и страшно. До него доходили слухи о пытках и жестоких экспериментах над военнопленными. По сравнению с этим смерть от пули казалась почти милосердной.       Степан взял хлеб. Он понимал, что это неправильно, но его смерть ничего не изменила бы и не открыла бы путь к свободе. Он выберется, обязательно выберется, но позже. А сейчас нужно было поесть.       Вилберт открыл окно. Он вытащил пачку сигарет «Oberst» из кармана и зажигалку.       — Тебе не противно? — Степан посмотрел на советских солдат, столпившихся в сугробах у стены.       Их вывели на мороз не ради прогулки.       Немец с недоумением взглянул на сержанта. Он достал сигарету, держа её двумя пальцами, и посмотрел на пачку, решив, что речь шла о табаке.       — А должно? — Вилберт пожал плечами. — На войне с куревом туго… Что есть, то и… Жжём.       Сержант выругался, выражая недовольство в адрес представительниц древней профессии. Вилберт хрипло засмеялся и закурил.       — В постели можно увидеть человека без масок. Только там он становится самим собой. И где же ещё быть откровенным, как не в такой интимной обстановке?       Степан смотрел на него без страха. За такое могли кастрировать, чтобы очистить кровь и предотвратить гомосексуализм.       Шульц выпустил облако сизого дыма и с отвращением хмыкнул, глядя на солдат у стенки.       — Скотобойня. При жизни воняют, сдохнут — сильнее воняют. Угля на них не напасёшься.       — Согласен, — Строщенко кивнул. — Когда фашиста ставят к стенке, зрелище куда интересней.       Вилберт бросил окурок и оттащил его от окна.       — Ведёшь себя, как куртизанка, — Степан шикнул на него.       — Моё поведение кажется тебе странным?       — Скорее нездоровым.       Шульц задумчиво покосился на него, будто что-то осознал.       — В детстве мне недодали ласки, и сейчас я в ней нуждаюсь.       Показалось. Ничего-то он не понял.       — Ненормальный, — Степана охватил страх, когда он встретился с безумным взглядом врага.       Он попятился, пока не наткнулся на стену. Вилберт медленно приближался.       — Такими темпами я скоро начну воспринимать оскорбление за комплимент.       — Чего пристал?       — Это вопрос?       Степан машинально кивнул.       — И я должен ответить на него? — мечтательно протянул Вилберт.       — Не нужно…       — Тише, я думаю, — шикнул на него штандарт. — Ответ: судьба.       — Судьба? — Строщенко удивился.       — Верно! — он взял руки сержанта в свои. — По её воле мы сейчас стоим друг напротив друга.       Сержант вздрогнул, вспомнив утренний сон. Сейчас он оказался в такой же ловушке, как и тогда.       — Такого даже убивать не хочется, — он пробормотал, не выказывая страха.       — А в допросной хотелось? — Вилберт прижал его к стенке.       От него пахло дымом, табаком и порохом. За долгие месяцы в окопах сержант возненавидел этот тошнотворный букет ароматов смерти.       — Не хотелось, — Степан качнул головой.       Он лгал. Во время допросов сержант мечтал застрелить пленного. Это было его первое сильное желание убить врага. Но сейчас он так устал, что сам хотел встать к стенке рядом с сослуживцами.       Шульц отошёл от пленника и сел на стул у кровати.       — Странно, — Вилберт раскусил его. — Ты всегда говоришь не то, что думаешь.       Строщенко не мог молчать, хотя от этого разговора, наверное, зависела его жизнь.       — Тебе-то откуда знать?       — Я хорошо разбираюсь в людях.       — Дурак, — сержант фыркнул, но признал, что штандарт хорошо разбирается в людях.       Годы работы за допросным столом сделали Вилберта терпеливым и сдержанным. Сержант же, проведя немного времени на войне, научился лишь не попадаться под горячую руку начальства.       — Ты уже не первый раз говоришь это слово. Что оно означает?       Строщенко пожал плечами, не зная, как проще объяснить. Его знаний немецкого языка было недостаточно.       — Комплимент, — сержант соврал.       — Что и требовалось доказать! — Шульц усмехнулся, вновь поймав его на лжи. — Русские всегда говорят не то, что думают.       — А ваша братия, значит, другого покроя?       Вилберт задумчиво вертел зажигалку с изображением имперского орла.       — Да, мы другие. Конечно, не все, но… — Шульц пристально посмотрел на собеседника, оценивая его реакцию и анализируя невербальные сигналы. — Думаешь, мы ублюдки?       Степан был ошеломлён, удивляясь, как ловко фриц перескакивал с одной темы на другую.       — Не стоит стесняться собственных мыслей. Не мы эту войну начали, не нам её и заканчивать.       Сержант кивнул, впервые соглашаясь с мнением Вилберта.       — Рассчитываешь на победу? — Строщенко усмехнулся, ощущая, как внутри нарастает гнев.       — Я рассчитываю на себя и на тебя тоже, — в серых глазах вспыхнул безумный азарт. — Заберу тебя, будешь мне кофе по утрам носить в симпатичном кружевном передничке.       В сердце Степана вспыхнула предательская искра надежды. Он старался не думать о возможном падении Советского Союза, но мысли сами возвращались к этой теме. В таком случае у него появился бы шанс на жизнь. Конечно, этот шанс был сомнительным, но всё же лучше, чем нацистские лагеря.       — А кроме меня претендентов на эту должность нема?       Вилберт саркастично пожал плечами.       — Кого попало я бы на неё брать не стал. А ты мне нравишься, — он посмотрел на сержанта с мечтательной улыбкой, словно речь шла о свадьбе и планах на будущее.       — Это не взаимно, — Степан нахмурился.       — Вижу, поэтому ты мне и нравишься.       Признание Вилберта застало его врасплох. Сержанта обрадовало, что тот не тешит себя иллюзиями насчёт их будущего.       Шульц поднялся и, спрятав зажигалку в карман, явно собирался уходить. Строщенко напрягся, опасаясь, что тот может поцеловать его на прощание.       — Тебе солдат мало? — Степан отшатнулся, когда он подошёл. — Чего ко мне пристал?       — Мне не нравятся ваши солдаты, — Вилберт выглядел расстроенным, словно его задели слова сержанта. — Они грубые и жадные. Мне больше по душе нечто невинное и мнимое.       Тревожный холодок пробежался вдоль позвоночника. Сержант боялся даже представить, сколько несчастных советских мальчишек пострадало от рук Шульца. С другой стороны, возможно, среди них были бы и знакомые имена.       — Не строй такое лицо, — штандарт похлопал его по щеке. — Ты у меня первый и, скорее всего, последний.       Степан отвернулся, смущённо глядя в сторону. Хотелось сквозь землю провалиться, лишь бы эта нацистская морда оставила его в покое.       — Дурак, — буркнул Строщенко на родном языке.       — Зато счастливый, — Вилберт его не понял.       Оно и к лучшему.