Последнее лето

Слушайте, слушайте, да послушайте же вы меня! Если бы вы только могли видеть моими глазами! Если бы вы только могли говорить моим ртом! Ах, но я и сама не могу, больше уже не могу. Думала, что родилась зрячей и хитрой. А оказалась — слепая и глупая, вот кто я! Не разглядела, не увидела, не поняла! Хотя чуяло сердце, чуяло, что дурное идет от человека, все дурное от него идет. Да только что говорить начинала — то падало, как камень в воду, и шло на дно. Сколько таких камней скопилось за несколько лет?.. Шла волна высокая к берегу, опускалась и ластилась приливом. Затем — отлив. И снова волна высокая, и снова ласки, и снова отлив. Такая уж у нас речка бурная. С омутами, с порогами, зато и рыбная речка. Мы там много времени проводили, что вместе, что порознь. Этот постоянно ходил рыбу удить. Навыуживает рыбы, а мне потом потрошить. Но я потрошить умею хорошо, а ему сказала, что навострилась вслепую многое делать, он, кажется, поверил. Хотя иногда я и боялась, что он подозревает во мне что-то. Что я вижу, в смысле, на самом деле, через эти бельма. Но ему меня не в чем было заподозрить и упрекнуть! Впрочем, мне его тоже. Приносил рыбу, я потрошила, даочжан огонь разводил, еще и присматривал — чтобы мы поели. Сам только овощи и рис ел, а иногда вообще голодал, когда мало было еды. Зимой — очень мало, перебивались жалкими корками, и он все до крошки нам отдавал. Говорил, мол, что раз он заклинатель, то ему и не надо лишнего… Это что же, лишнее? Если заклинатель, так, значит, уже и еда не нужна? Словом, зимой было тяжело. Летом зато хорошо. В последнее лето — особенно. Речка разлилась, всех гулей да нечисть даочжан из нее повыводил, можно было даже купаться без страха, ну и я ходила купаться, только следила, чтобы этот не подсматривал. А он за мной и не подсматривал! Он за даочжаном подсматривал! Я-то знаю, я сама подсматривала… Ой! То есть так случайно вышло, что я все видела. И на речке их видела, и в речке, и в лесу, и дома. Городок у нас маленький, прятаться негде! А они, смешные такие, все прятаться от меня пытались. Что я, слепая, не вижу, что происходит? Потому злилась, конечно, подобрали хромого пса, а он тут зажил на полных правах, да ведь и я жила, и даочжан жил, хотя даочжану вообще все можно… И вот знаете, так хорошо стало. Когда все притерлись да пообвыклись. И стали про настоящий дом разговаривать. Помню, сидели тогда у речки и говорили, что нельзя же вечно ютиться в похоронном доме! Опять же, после зимы этой. Даочжан голодал, я простудилась, а у этого нога теперь на любую холодину ноет так, что он ходить не может, и вместо него даочжан все-все по дому должен делать, ну куда это годится? Вот значит, пошли на речку, валялись в траве — этот лежал головой прямо на даочжане, думал, я не вижу! Глаза б мои этого непотребства не видели, скажу я вам! — так вот, валялись мы, а он вслух рассуждал, что дальше делать. Даочжан вот предложил даже куда-нибудь да идти. В городе И совсем плохо жить, тут все не по фэншую. Я сама понятия не имею, какие города правильные, а какие нет, но даочжану виднее. Вот наш — неправильный был, да и в похоронном доме нехорошо дальше, холодно. Так и вышло, что уходить нам надо. Соберем нехитрые пожитки, деньги, и пойдем — вот как жара спадет, да куда глаза глядят. У нас троих что хорошо — что мы все к дороге привыкшие. Даочжан вообще бродячий заклинатель! Псина подзаборная — она псина подзаборная и есть, из канавы вынутая, отмытая да причесанная (это я все ворчу, что даочжан его норовит то и дело по голове погладить, да волосы распустить, пальцами провести), так вот, псина подзаборная тем более привыкла по дорогам шляться. А я, что я… Я с детства то тут, то там. Лежали, значит, а по реке шла волна. Высокая-высокая, такие уж тут волны, когда ветер сильный поднимается. Я подумала: мы вот так же пойдем. Даочжан во всем белом, со своим мечом и белой повязкой на глазах, этот понесет все наши узелки и корзинки — обзавелись же скарбом, надо же! А я впереди пойду, налегке. Ну ладно, что-нибудь в заплечный мешок возьму. Нитку с иголкой, нож, веревки, крючки — все, что может людям в доме пригодиться. Стало быть, будет у нас новый дом. Найдем такой, что заброшенным стоит, и все там починим. С деревенскими подружимся. Хозяйство какое-нибудь заведем. Даочжан только посмеивается, о хозяйстве все этот мечтает — и чтобы крыша не текла, и мясо для нас какое-то было, и грядки хорошие, и чтобы земля плодородная. Хорошо будет… Ох, вот бы так целый день мечтать. Но жара, жара... Хочется встать и ногами в воду залезть, то и сделаю — волны быстрые, но здесь не страшно. Стою, значит, по колено в воде и виду не подаю, что всю возню слышу, что за спиной началась. Неужели даочжану правда нравится, когда его лижут? Тьфу, пес и есть пес, а даочжан просто вежливый чересчур. А все-таки славно было бы: жить втроем, как настоящая семья, в настоящей деревне. И никто бы не гнал, не прогонял, не проклинал, палкой по спине не бил. Хорошо бы жили. Вот я так стояла и думала: правда, хорошо бы жили. Я о такой жизни и подумать не могла. Даже мечтать не смела. Не бывает такого. Быть не может. А знаете, знаете, знаете, что оказалось? Что всего этого правда, правда, правда не может быть!