Последнее лето

“Позабудет ласточка голос друга” А. Асаддулин — “Ласточка”

Он не хотел, не хотел, не хотел. Намеревался просить прощения… Да какое прощение здесь? Какое-такое «просить»? На колени падать, руки целовать, вымаливать — за все, что сделал и наговорил. Его и только его вина, что в полупустом городе, окутанном туманом, за задворках обветшалого похоронного дома, в нищете и забвении влачил свое существование его друг. Не хотел, просто так получилось. Ждал чего угодно, но только не того, что ему в лицо станут лгать. Не думал, что за несколько лет — в сущности, жалкий срок! — можно так измениться. Взгляд выхватывает детали: руки, сложенные на груди, чуть заметно подрагивают, пальцы вцепляются в локти. Одежды все такие же белые, но потрепанные и ветхие, словно простая и грубая жизнь отразилась даже на волокнах ткани. (Оборачивается на голос — так, словно не узнает…) Бедность! Такая бедность — жалкие грядки с криво торчащей жухлой ботвой, покосившийся забор, щербатый порог… Разве такой жизни заслуживал его друг? Ему нужен был орден, богатый и славный. Ему полагалось жить в достатке и покое, идти по стезе совершенствования и не думать о мирских заботах… (Внутренний голос напоминает, что орден собирались основать вдвоем, да вот только как-то не вышло.) Сдавить бы этот голос в кулаке — мерзкую холодную змею. Смотреть больно — на худые руки, узкое лицо с горькими складками в уголках губ и морщинками от смеха у носа. На повязку, плотно прилегающую к глазам. Смотреть на нее невыносимо, потому что глаза… Не думал раньше об этом, просто не думал: чьи у него теперь глаза. Видел мир чище и ярче — словно прозрел. Перестал отводить глаза перед несправедливостью. Полутона и смутные раньше тени стали теперь четкими и ясными. «Если бы ты только мог увидеть мир моими глазами», — сказал ему однажды Сяо Синчэнь. Вот оно как вышло. Бойтесь своих желаний. Бойтесь своих желаний — схватить за руки, обнять, вдыхая аромат дождя и земли от некогда безупречных волос. Бойтесь своих желаний — допросить, выспросить, позвать, попытаться понять… Понять, почему этот человек стоит у ворот, небрежно опираясь на покосившийся деревянный столб. Понять, почему он смотрит с довольным вызовом, ухмыляясь во весь рот, показывая острые зубы. Понять, почему, почуяв его присутствие, Сяо Синчэнь выскальзывает из объятий, почему поворачивается к этому человеку с кроткой, виноватой улыбкой… Не хотел, не хотел, не хотел… Просто чистый и ясный (чужой!) взгляд в момент заволакивает алой пеленой (собственного!) гнева. Как ты мог? Как ты посмел? После всего… Почему?.. Сяо Синчэнь падает на колени, зажимая ладонями уши — так, словно звуки вокруг стали невыносимо громкими, словно слова ранят уши, как падающие с неба камни. Тело сотрясается от каждого обвинения, каждого выпада, но он не защищается, не защищается (почему он не может объяснить? почему не оправдывается?) Все тонет в алых сполохах гнева, смехе этого человека, рыданиях Сяо Синчэня — кровоточащая душа пачкает белую повязку. Кровь течет по лицу, и он некрасиво стирает ее рукавом, нисколько не заботясь более о белизне одежд. И молчит, оглушенный — непримиримой правдой, безжалостными обвинениями, собственной слепотой. Как посмел. Как мог. После всего, что было… Как посмел солгать, что ничего не знал?!