Цель

«Над головами пули-пули, пули-пули всё летят И о любви нам, о любви нам, о любви нам говорят. Вот полюбила пуля парня — аж до сердца проняла И он ушёл с ней, не смотря, что дома барышня ждала. («Ленинград») * * * Миссис Кэти Питерс с сыном доставили к дому Певца на старом полицейском «форде» всё те же Воронье Крыло и Маленький Камень. Они забрали обоих от их дома по распоряжению племенного судьи, дождавшись, пока Питерс-старший уедет, ни о чём не подозревая. Вопреки ожиданиям Певца полицейские не стали насмехаться над ним из-за того, что он обратился за помощью в Совет племени. Видимо, их сдерживало присутствие миссис Питерс, с которой они почтительно попрощались, сняв шляпы и заверив, что они, мол, собираются регулярно патрулировать участок дороги, ведущий к дому Певца, и дважды в день подъезжать к самому дому. «Вот радость-то», — сумрачно подумал Певец и лаконично сообщил им: — У меня дедово ружьё есть. Он помнил, как судья спросил насчёт зарегистрированного оружия. Револьвер папаши Кенни пришлось оставить в доме Питерсов — Кенни резонно заметил, что обвинения в краже оружия Кенни не нужны. Так что Певец усиленно размышлял, где бы раздобыть непалёный ствол. Но пока что все отложенные деньги должны были уйти на то, чтобы привести в божеский вид дедову хибару. — Вообще-то, мэм, тут ничего нет из того, к чему вы привыкли, — честно признался он, перенося через порог чемодан. Миссис Питерс мало что взяла с собой, убегая из собственного дома. Чемодан и рюкзак со шмотками Кенни — вот всё, что у них было. — Сортир во дворе, а вода в кране только холодная, — неловко продолжал он. — Электричества тоже нету. И даже зеркала. Ну, кроме осколка над рукомойником. А про то, что нет ни душа, ни ванны, не стоило даже упоминать. Такими были две трети домов в Оглале, построенных чуть ли не во времена переселения индейцев. А для того, чтобы обустроить их как следует, семьям в резервации не хватало средств. Правительственное пособие, тяжёлый труд чернорабочих на чужих ранчо да выступления на родео — вот всё, чем могли заработать индейцы. Певец прекрасно понимал, каково придётся здесь миссис Питерс — уж в её-то богатом доме были все мыслимые и немыслимые удобства. А тут… — Здесь нет моего мужа, а это главное, — возразила женщина тихо, но твёрдо. Совсем как Кенни. Певец снова подумал: до чего же сын на неё похож. Хрупкая, как тростинка, светловолосая, с огромными голубыми глазами, она и сейчас была красива, но выглядела измождённой, и ранние морщинки избороздили её тонкое лицо. — Ты привёл нас в свой дом, — продолжала она, глядя на Певца с такой благодарностью, что тот опустил глаза, чувствуя, как скулы запылали жаром. — Рискнул дать нам убежище. Взвалил на себя такую обузу. Ты хочешь решить наши проблемы, а ведь я сама столько лет не смела этого сделать. И ещё извиняешься и говоришь про горячую воду и электричество! Да Бог с ними! — Ещё про сортир, — ляпнул Певец и прикусил язык. — О чёрт… то есть, о Господи, мэм, я же просто нищий индейский бузотёр, и не могу предложить вам то, чего вы заслуживаете. Вы же леди! — Ничего подобного, я родилась, выросла и осталась простой девчонкой с фермы, — спокойно возразила та, а Певец с тоской покосился на Кенни, который явно не собирался ему помогать. Он лишь стоял и блаженно лыбился, слушая, как его мама вовсю расхваливает Певца. Вот же засранец мелкий! Певец прямо взмок от неловкости. — В общем, вон там будет ваша комната, мэм, если вас она устроит, — скороговоркой сообщил он. Это как раз была та комната, где он вырос, где стояла его узкая койка, сколоченный дедом стол, табурет, и висела полка с книгами. А стены вместо обоев были заклеены плакатами с разворотов музыкальных журналов. — Меня всё устраивает, — заверила миссис Питерс, пройдя туда и с любопытством осмотревшись по сторонам. — Здесь очень уютно. Уютно? О Вакан, эта женщина говорила искренне! Накануне Певец так намахался тут щёткой и тряпкой, что старый дом буквально засиял. Учитывая, что всё приходилось делать левой рукой, это был настоящий подвиг, которым он страшно гордился, и о котором ни Кенни, ни его мама, к счастью, даже не догадывались. Они наверняка считали, что порядок и чистота у Певца в доме — дело само собой разумеющееся. Между тем, если бы не помощь Марджи Храброй Медведицы, заметившей, как он мудохается у водопроводного крана во дворе, Певец бы сдался, послав уборку ко всем чертям. Со дня смерти деда, а было это почти год назад, он даже жил тут не так часто, в основном ночуя у друзей или в Центре. Без деда дом казался ему пустым. Но теперь… — Получается, что я выселила тебя из твоей комнаты? — встревожилась миссис Питерс, присев на скрипнувшую койку и растерянно глядя на Певца снизу вверх. — Я… э-э… всё равно сплю вон там, — соврал Певец, указывая на большую комнату, через которую они только что гуськом прошли, и где стояла старинная двуспальная кровать, застеленная клетчатым пледом. На этой кровати он действительно спал — с девчонками, если их сюда приводил. Вообще это была комната деда. Здесь под потолком висели собранные им пучки сухих целебных и пряных трав, а у выхода на крыльцо была оборудована кухонька с рукомойником и печкой, топившейся углем и дровами. Ещё тут стоял деревянный стол и три табурета возле него. Всякое барахло и обувку Певец держал в чулане. — Я буду спать на полу, — решительно заявил он. — А Кенни — на кровати, вы не беспокойтесь, мэм. — Ещё чего! — так и взвился Кенни. — На полу буду спать я! — Даже не мечтай, ты гость, — Певец уступать не собирался. — Но вы оба такие худенькие, — запротестовала миссис Питерс, переводя взгляд с одного на другого, и Певец поперхнулся. — Не выдумывайте, вы прекрасно поместитесь на этой кровати, она же широкая. Я всё детство спала на такой вместе с сестрой. До самого отъезда в колледж. Певец онемел, чувствуя, что снова заливается краской. Кенни с такими же пылающими щеками суетливо распаковал чемодан и почти нырнул в него. Во входную дверь кто-то громко постучал, и Певец с невероятным облегчением крикнул: — Не заперто! Но он всё равно посмотрел на стоявшее в углу ружьё. Если Питерс-старший уже обнаружил отсутствие жены и пасынка, то выяснить, куда они направились, ему не составило бы большого труда. На то, что Воронье Крыло и Маленький Камень всё ещё дежурят у подъездной дороги, Певец не очень-то надеялся. Чёрт, ему следовало бы завести псину позлее, чтобы вцеплялась в прибывшего сразу во дворе! Он тревожно переглянулся с Кенни, а миссис Питерс поднялась с места. Дверь распахнулась — на пороге возвысилась мощная фигура Марджи Храброй Медведицы, и Певец перевёл дух. — Анпету уоште, хорошего дня, — громогласно поздоровалась та, выставляя перед собой блюдо с огромным тыквенным пирогом, источавшим неописуемо заманчивый аромат. — Мокасиновый телеграф доложил, что у нашего парня гости, — её улыбка была тёплой и яркой. — И я подумала, что этому шалопаю сегодня будет не до готовки. Правду сказать, ему никогда не бывает до готовки, как и его деду, который тоже был шалопаем, но поесть они оба не дураки, вечно шлялись ко мне на ужин. — Это миссис Марджи Храбрая Медведица, моя соседка, а это миссис Питерс и Кенни, — весело объявил Певец. Характеристика, выданная ему и деду устами Марджи, была абсолютно точна. — Очень приятно, вы так добры, — робко проговорила миссис Питерс. — Я Кэти. Кэти Форбс. Хочу вернуть себе девичью фамилию. Марджи вразвалочку, как настоящая медведица, прошла к столу и поставила на него пирог. — Вам надо вернуть себе свою жизнь, — твёрдо заявила она, обернувшись. Её тёмные глаза сверкнули на смуглом скуластом лице, широкие брови сурово сдвинулись. — Если бы мой муж посмел поднять на меня руку, я бы эту руку сразу оторвала и засунула ему в задницу! Певец закашлялся. Да уж, в прошлые времена Марджи наверняка стала бы легендарной женщиной-воином вроде тех, о ком он не так давно рассказывал Кенни. — Вы осуждаете меня за слабость, — негромко произнесла Кэти. — Что ж, вы совершенно правы, я сама себя осуждаю за то, что не ушла раньше и позволила издеваться над собой и собственным ребёнком. — Мама, — сердито окликнул её Кенни. — Я давно не ребёнок. — Моя семья была очень набожной, — продолжала Кэти, не слушая его. Она нервно переплела тонкие пальцы. — В шестнадцать лет я поехала поступать в колледж во Фриско. Я влюбилась… в одного студента, начала встречаться с ним… а потом поняла, что беременна. Она посмотрела на Кенни, и Певец тоже. «Мой отец был художником», — вспомнил он его слова. — Вернуться домой я не могла. У меня не было… да и сейчас нет ни образования, ни работы, ни собственных средств, — продолжала она, словно на исповеди, а Марджи внимательно слушала и хмурилась. — Питерс… мой муж дал мне защиту, имя моему ребёнку, крышу над головой, всё, всё… и я терпела… ради Кенни. Но сейчас ради Кенни я больше терпеть не намерена, — женщина вскинула белокурую голову, и её голос зазвенел. Марджи энергично кивнула. — Это самые что ни на есть правильные слова, уоштело. Но прежде всего вы не должны терпеть ради себя самой. — Но что мне делать дальше? — спросила Кэти, завороженно глядя на неё, могучую, бронзовокожую, с перекинутыми на монументальную грудь иссиня-чёрными косами. — Подать на развод и научиться стрелять, что же ещё, — Марджи указала в сторону прислонённого к стене ружья. — Мальчишки не всегда будут рядом с вами. Когда они отлучатся, вы можете прийти ко мне, и я буду очень рада. Но это не выход. — Я научу её, — подал голос Кенни. — Молодец, — басовито похвалила его Марджи, и тот просиял от удовольствия. — А тебе, оболтус, — она развернулась к Певцу, — стоит подумать, как бы побыстрее и получше обустроить своё логово. Тебе нужен дизель-генератор, это дорогая штуковина, но за твоим дедом вроде как числился участок земли, примыкающий к резервации. Его можно заложить, и этих денег хватит ещё и на то, чтобы провести сюда водопровод. Сколько можно в тазике плескаться? Тебе не пять лет! Певец подавил желание схватиться за голову, а соседка величественно заключила, прошествовав к двери: — А пока что вы можете приходить и мыться у нас. Мы во всём себе отказывали, но я всё-таки устроила душевую для своих чертенят. Хау. Она подмигнула Певцу и исчезла за дверью. — Ты моешься в тазике? — с тихим смешком прошептал Кенни, когда ночью они лежали в постели — в одной постели! — затаившись, как мыши. — Поди к чёрту, — пробубнил Певец. — Это удобно… если стоять в тазике и лить воду на башку. Нагреть воды и… слушай, успокойся, а? Кенни содрогался от смеха, накрыв голову подушкой, а потом, высунувшись наружу, шёпотом объявил: — Я бы лил на тебя воду… и лил бы… и лил… — Пока не залил бы всю округу, дурачок, — буркнул Певец, отворачиваясь от него и старательно закутываясь в одеяло. Кэти, вымотавшись за день, наверняка крепко спала, но рисковать всё равно не стоило. Хотя ему ужасно хотелось обнять Кенни и прижать к себе так, чтобы косточки захрустели. * * * Набить морды Джеки Шульцу и его уродам «вот прямо сейчас» предложил не кто иной, как Дэнни Бычок. Певец и четвёрка его друзей из ДАИ возвращались с патрулирования дорог вокруг резервации, выручая тех, кому требовалась помощь. Что бы там ни гундел Одинокая Птица насчёт нужности своей системы, она в любом случае работала лишь на территории резервации, а за её пределами была бессильна. Вот на шоссе возле Мэндерсона такая помощь Певцу ой как требовалась! Но тогда друзей рядом не оказалось. — Этим подонкам надо так вломить за тебя, чтобы больше неповадно было лезть, — уверенным басом заявил Бычок, поигрывая бицепсами. — Мы только тебя из больницы и дожидались. Надо, чтобы ты был с нами. Ребята ехали как раз в его «плимуте», и он сидел за рулём, а Певец — рядом с ним. Он тихо хмыкнул: — Скажи уж, что тебе смерть как охота кулаки почесать. — Это тоже, — покладисто согласился Дэнни, расплываясь в щербатой улыбке, — но просто пока ты в богадельне лежал, эти крысы по домам тихохонько сидели и не высовывались. — Ну, один-то раз высунулись, — рассмеялся Певец, живо припомнив, как драпали Шульц и его компашка от выстрелов Кенни. Дэнни раздосадованно хлопнул ладонью по баранке руля так, что раздался возмущённый гудок, будто бы «плимут» тоже протестовал. — Это нам, дуракам, надо было дежурить возле тебя и охранять, прости, — уныло покаялся он, — нам, а не этой мелкотне Питерсу. Хотя он здорово справился, вот уж не ожидал я от него. Он уважительно покрутил головой, а теснившиеся на заднем сиденье Тим Стой-В-Сторонке, Гарри Левша и Шон Грозовая Туча одобрительно загалдели. — Кенни — парень что надо, — с радостью подтвердил Певец. Он готов был расхваливать Кенни всем и каждому, повествуя, какой тот отважный и умный. И талантливый. И весёлый. И… хм, но это было уже чересчур, и Певец сдержался, молча улыбнувшись. — Он сейчас где? — с любопытством осведомился Дэнни, поворачиваясь к нему. Кенни помогал молодым училкам из индейской Школы за выживание расписывать стены в спортзале по собственным эскизам. Там намечалось что-то вроде стилизованной батальной сцены из прошлого века, скорее абстрактной, чем реальной. Подразумевалось сражение при Литтл-Биг-Хорн, где племена сиу наголову разбили отряд полковника Кастера. Этот эскиз понравился не только Певцу, но и учителям, и ребятам. — В Школе за выживание стену расписывает, — отозвался Певец, и Шон позади него подал голос, облокотившись на спинку сиденья: — Нормально, что Движение открыло эту Школу для своих, но мне в такой не хватало бы наших крутых стычек с белыми мудилами вроде Шульца. Ребята дружно расхохотались. — Всё, ты сказал, тебе не хватает стычек, хау, — продолжая посмеиваться, Дэнни повернул «плимут» к ярко освещённому бару. — Шульц наверняка в этом гадюшнике торчит. Бар именовался высокопарно «Под крылом орла». Это пышное название завсегдатаи давно переиначили по-своему — «Под хвостом орла». Хозяйничал здесь старый ирландец по прозвищу Длинный Майк. Эта кличка полностью соответствовала его облику: он был очень высок, костляв и неулыбчив. Тем не менее, место это он держал уже больше десяти лет, втихаря продавая индейцам спиртное и подмазывая при этом шерифа на случай неприятностей с законом. Таким образом он пересидел уже трёх шерифов. Певец был благодарен Майку — три года назад тот дал ему первые уроки игры на гитаре и возможность выступать перед публикой субботними вечерами, когда в баре был наплыв народа. Возле его барной стойки Певец горланил свои первые песни — грустные или озорные баллады о любви. Потом обстановка в резервации накалилась, он ушёл в ДАИ и бросил выступать у Майка. Но иногда жалел о том беззаботном времени, когда мог это делать. Когда завсегдатаи бара, пьяные ковбои, от души хлопали ему, даже не вспоминая про то, что он — индеец. Ладно, сейчас они впятером ввалились в знакомую дверь под вывеской, на которой красовался аляповато нарисованный орёл с задранным кверху крылом. Внутри было шумно, грязно, накурено, визгливо завывал музыкальный автомат, в дальнем углу любители бильярда загоняли шары в лузы. Разило спиртным, которое кто-то пролил на пол или на скатерть. Прекрасная, располагающая к мирному отдыху обстановка, с усмешкой подумал Певец. Джеки Шульц и его кодла действительно были здесь. Томми с двоюродным братцем как раз резались в бильярд, а Джеки и остальные пьяно развалились на стульях возле стойки, потягивая заказанную выпивку. Здесь же сидели несколько байкеров, чьи мотоциклы Певец заметил на стоянке, и их подружки, три ярко накрашенные девицы в коротеньких юбках. Дэнни Бычок сразу же беззастенчиво уставился на стройные ноги девиц, как, впрочем, и остальные вошедшие, а Шульц, заметно напрягшись, громко поинтересовался: — Эй, краснокожие, чего припёрлись? — Тебя не спросили, — резонно отозвался Бычок, неспешно направляясь к стойке впереди всех. Парни Шульца бросили игру в бильярд и выпивку, осторожно подтягиваясь поближе к своему предводителю. Серые глаза Шульца угрожающе сузились, правая рука нырнула в карман куртки. Он соскочил с табурета и выпрямился, глядя уже не на Бычка, а на Певца. — За добавкой пришёл? Мало показалось? Голос его стал странно растерянным, но Певец едва успел отметить эту странность, как Бычок гаркнул: — Да хватит болтать, блядь! И его кулак размером почти что с волейбольный мяч без замаха врезался Шульцу в челюсть. Тот буквально взвился в воздух, пролетев несколько футов, как в замедленной съёмке, и грохнулся прямёхонько на барную стойку. Его ребята взвыли, и началась потеха. Да, это была не драчка малолеток за школьной спортплощадкой, подумал Певец, в весёлом раже хватая табуретку. На собственную правую руку он мало надеялся. Но ему не хотелось выглядеть слабосильным калекой под защитой друзей. И ещё ему чертовски не хотелось, чтобы в драку на стороне Шульца встряли приезжие байкеры, которым уж точно не могло понравиться, как развязно пялился Бычок на их подружек. Но байкеры, к его превеликому облегчению, не вмешивались. Они лишь азартно колотили пивными кружками и кулаками по стойке, надрывая глотки, пока их девчонки так же упоенно визжали, а индейцы и белые тем временем разносили бар Длинного Майка вдребезги. Но тут Длинный Майк, тоже надорвав глотку возмущёнными воплями и окончательно осипнув, вытащил откуда-то ружьё и шарахнул в потолок сразу из двух стволов. Наступила тишина, кисло воняющая пороховой гарью и пролитым пивом. Стало слышно даже, как натужно рокочет старый холодильник с напитками да вхолостую перещёлкиваются пластинки в музыкальном автомате, куда угодила брошенная табуретка. Все взоры устремились на Майка, свирепо подбоченившегося. А потом — на Дэнни Бычка, который плотно придавил Джеки Шульца лопатками к грязному кафелю и сам победоносно уселся сверху. Одна его пятерня сжимала горло пленника, не давая вымолвить ни слова, вторая — получше всяких наручников сковывала задранные кверху запястья. Физиономия Шульца казалась сильно перекошенной из-за распухшей челюсти, куда пришёлся первый удар Бычка, а рядом на полу валялся его складной нож. Бычок торжествующе посмотрел на Певца, застывшего поодаль, и пророкотал своим гулким басом: — Если хочешь отплатить этому гаду той же монетой, возьми нож и вырежи на его паршивой шкуре любой узорчик, какой тебе по нраву. Я его подержу. Певец взглянул в покрасневшее от напряжения лицо Шульца. Когда тот осознал смысл слов Дэнни, лицо это стало белым, как бумага. Шульц хрипло, с шумом втягивал в себя воздух, но по-прежнему не произносил ни слова. Пощады не просил. — Да вы охренели, краснокожие ублюдки… — почти беззвучно выдавил Эл Морган и повернулся к хозяину бара. — Пальни по ним, Майки! Ствол винтовки, однако, обратился как раз в сторону попятившегося Моргана, пока сам хозяин пронизывающим хмурым взором уставился на Певца. — Всё по справедливости должно быть, — непререкаемо изрёк он, и все разинули рты от неожиданности. — Валяй, парень, если это твоей душе угодно, сделай, как здоровяк говорит. Нож-то при тебе есть? А то возьми его складень, вон там, на полу. Это уж совсем по-честному будет. Какая-то из девчонок громко ойкнула, и все затаили дыхание. Певец снова посмотрел в побледневшее лицо распятого на кафеле Шульца. А тот вдруг просто закрыл глаза. Просто закрыл, так и не пытаясь вырваться или вымолить пощаду. Думал небось, что всё бесполезно, чёртов придурок. Что бы сейчас сделал Кенни? Певец пинком отправил валявшийся на полу нож Шульца под барную стойку и решительно велел Бычку: — Отпусти его, Дэн. Не хочу я так. Серые глаза Шульца снова широко распахнулись — и несколько мгновений он смотрел прямо в лицо Певцу. Наконец Бычок, разочарованно чертыхнувшись, нехотя разжал руки, и Шульц, перекатившись набок, с трудом поднялся сперва на карачки, а потом выпрямился, держась за горло и судорожно кашляя. Майк, суровый, как архангел Михаил, однако, ружья не опустил. — Вы все, долбоёбы малолетние, сейчас заплатите мне за испорченное имущество моего бара, или я вам ноги из задниц повыдёргиваю, как Бог свят, — непреклонно заявил он. — Ну?! Давайте, давайте, раскошеливайтесь. Ворча, как побитые собаки, Шульц и его банда вывернули карманы. На стойку легли купюры, со звоном посыпалось серебро. Неумолимый Майк бесстрастно указал индейцам на ту же стойку ружейным стволом: — К вам это тоже относится, о великие воины. — Называется, заглянули кулаки почесать, — скорбно пробормотал Бычок, вытряхивая последнюю завалявшуюся в карманах мелочь. Остальные сумрачно последовали его примеру. Майк был кругом прав — его бар они действительно расколошматили. Певец хмыкнул — у него с собой вообще не было ни цента. Дуло ружья тотчас повернулось к нему. — Чего регочешь? Из-за тебя всё, ты, чёртов святомученик. Денег нет? Бери гитару, будешь отрабатывать. У меня по вечерам петь некому. А вы автомат разнесли. Неделю погорланишь тут, и будем в расчёте. Как когда-то. Людям твои припевки всегда нравились. — Чего-о? — оторопел Певец. — Того, — отрубил Майк. — Мою старуху бери, коль своей при тебе нету, — он кивком головы указал на гитару, стоявшую за его спиной. Там у Майка было нечто вроде иконостаса — обложки пластинок с автографами известных исполнителей кантри, посетивших его заведение. Когда-то он говорил Певцу, что непременно поместит здесь его диск. Озадаченно почесав в затылке, Певец шагнул за стойку и взял гитару, отозвавшуюся протяжным звоном. Провёл пальцами по струнам. Старушка и впрямь была ему хорошо знакома. Он поднял просветлевшие глаза на Майка: — А подыграешь? — Ещё бы, — степенно согласился тот, доставая из ящика стола губную гармошку. Байкеры радостно загудели, а их подружки облегчённо завизжали. Ребята Шульца, попятившиеся было к дверям, затоптались на месте, посматривая на предводителя. Тот стоял, упрямо нагнув башку и расставив ноги, но тоже медлил уходить. «Чёрт с вами», — подумал Певец, взяв первый аккорд, и едва не рассмеялся, заметив, как просиял Майк. Песню про чёрную рубаху старик очень даже любил. — Tengo la camisa negra Hoy mi amor esta de luto Hoy tengo en el alma una pena Y es por culpa de tu embrujo… Припев вместе с ним подхватили байкеры, и это было… уоштело, это было ещё как здорово! Певец весело вскинул голову… и вдруг столкнулся взглядом с Джеки. Тот уставился на него в упор — напряжённо, почти отчаянно. Но тут же отвернулся и начал проталкиваться к выходу, ожесточённо работая локтями.