Цель

* * * То, что Питерс-старший рано или поздно заявится в дом к Певцу, было совершенно очевидно. Кэти просто объяснила, вытирая руки кухонным полотенцем: — Не для того, чтобы забрать меня, а чтобы наказать. — Пусть попробует, — в один голос сказали Певец и Кенни, а Кэти тряхнула головой: — Марджи права — вы не можете всё время его тут караулить. Научите же меня стрелять. Её голубые глаза сузились и стали похожи на осколки гранита. Певец и Кенни переглянулись. Парни из племполиции всё ещё дежурили на повороте дороги, но они тоже не станут торчать здесь вечно в ожидании Питерса. Пора было что-то предпринимать. Стрельбище они устроили за домом — мелом Певец нарисовал на задней стене мишень, и Кэти решительно взяла в руки старое ружьё. Певец показал ей всё, чему когда-то научил его дед — как заряжать двустволку, как правильно встать, и как целиться, плотно прижав к плечу приклад, чтобы меньше была отдача. Но он вдруг сообразил, что мишень намалевал совершенно зря — Кэти ведь не охотиться собиралась. Он положил руку на ствол ружья, заставив женщину его опустить, и внимательно посмотрел ей в лицо. Её щёки пылали, светлые волосы растрепались, выбившись из аккуратно заплетённой утром косы. Она удивлённо спросила: — Что не так? Подумав, Певец спокойно ответил: — Всё так. Но… вы хотите только ранить? Или всё-таки убить? Он не уточнял, кого именно, это было понятно и так. Кэти посмотрела на него, потом на сына, который молча ждал ответа. Её губы искривились, и она произнесла, отчётливо выговаривая каждое слово: — О, если бы мужчиной я была, на площади его бы сердце съела. Это Шекспир, — пояснила она, отводя волосы с покрывшегося испариной лба тыльной стороной тонкой руки. — С близкого расстояния, — негромко сказал Певец, — вы его наверняка убьёте. Но он должен увидеть, что вы готовы это сделать. Тогда он, возможно, уйдёт. А вы не попадёте в тюрьму. Такой тупой бык, как отчим Кенни, — промелькнуло у него в голове — может и не почувствовать её решимости. — Я поняла, — невозмутимо кивнула Кэти. — Я готова. Она тоже не уточнила, к чему именно. — Тогда, — ещё немного поразмыслив, заключил Певец, начав наконец улыбаться, — мы побросаем вам вон те пластиковые тарелочки, чтобы вы набили руку, ну и, возможно, когда-нибудь пошли охотиться на кроликов. — Летучих кроликов, в таком случае? — после паузы кротко поинтересовалась Кэти, и все трое с облегчением рассмеялись. Храбрая Медведица как в воду глядела — Питерс явился именно тогда, когда ни Певца, ни Кенни дома не было. Они отправились заказывать дизель-генератор, взяв ссуду в банке под залог участка земли на границе резервации, о котором упоминала соседка. Земля эта не была общинной, а принадлежала лично деду — Певец никогда не спрашивал, откуда она ему досталась. Они управились за час, взяв грузовик Марджи, а когда, торжествующие и радостные, вернулись обратно, подкатив с генератором в кузове чуть ли не к самому крыльцу, то увидели, что Кэти сидит на ступеньках, держа ружьё поперёк колен. Бледные губы её были плотно сжаты, ветер трепал ей волосы и длинный подол ситцевого платья, почти прикрывавший её босые ноги. — Мама? — прошептал Кенни. Его глаза расширились, он распахнул дверцу кабины и стремглав скатился с подножки грузовика. Певец последовал его примеру. В кухне что-то загремело, и из двери выглянула Марджи, держа в смуглых руках поднос с двумя кружками кофе. — Себе сами нальёте, — безапелляционно сообщила она, усаживаясь на крыльцо рядом с Кэти, которая всё ещё не проронила ни слова. — Вот, держи, виньян тапика. Ты молодчина! Она одобрительно подтолкнула Кэти локтем в бок, и та наконец вымученно улыбнулась, беря у неё из рук кружку. — Что случилось? — выкрикнул Кенни. — Всё хорошо, — тихо сказала ему мать, а Марджи немедля подхватила: — Приезжал твой папаша… то есть Питерс, — она глянула на Кэти, — но твоя мама так его шуганула, что он удрал, как ошпаренный. Теперь нескоро заявится, если заявится. Не удивлюсь, если он штаны обмочил, — она трубно расхохоталась. — Как это? — Кенни явно не верил своим ушам, Певец, если честно, тоже. Марджи торжественно указала им на взрытый дёрн перед крыльцом: — Она принялась палить ему под ноги. О Вакан, как же он танцевал тут и сквернословил. Так прыгал, словно на благотворительном балу, — она снова принялась хохотать. — А когда я прибежала сюда на выстрелы, то услышала, как твоя мама говорит ему… ой, не могу! — Что? — выдохнул Кенни, не сводя с матери глаз. — Что она отстрелит ему яйца и сделает из них серёжки! — простонала Храбрая Медведица, трясясь всем телом и расплёскивая кофе на доски крыльца. — Мама? — пролепетал Кенни. — Ты? Кэти важно кивнула, отпила из своей кружки и добавила: — И ещё сказала, что всегда мечтала об этом. — О Вакан, как же он драпал! — Марджи утёрла проступившие от смеха слёзы. — И вопил, что она, мол, свихнулась. Взбесилась! А Кэти ему в ответ — мол, свихнулась, когда вышла за тебя, скотина. И ещё заряд дроби влепила ему прямо в дверцу его крутой таратайки — для верности. Виньян тапика и есть! — Что такое виньян тапика? — сосредоточенно нахмурившись, спросила Кэти, и Марджи открыла было рот, но Певец её опередил: — Достойная женщина, уоштело. Он был рад, как никогда. За маму Кенни, обретшую достоинство, за самого Кенни, гордившегося матерью. Но он знал, он точно знал, что на этом испытания не закончились. Им всем предстояло пройти по предназначенному для них Вакан Танкой пути ещё много трудных шагов. * * * Пау-Вау — ежегодный летний праздник племён прерий — никогда не проходил в резервации Оглала чересчур пышно, она была слишком нищей для этого. Певец смутно помнил, как в детстве дед брал его на такие празднества. Помнил гул барабанов, монотонное протяжное пение и вкус сахарной ваты с маршмеллоу. И вот теперь в честь юбилейной годовщины сражения отряда Ташунки Витко с белыми кавалеристами, племенной Совет снова решил раскошелиться в надежде привлечь в Оглала туристов-васичу. На пустующем выгоне за бензозаправкой Майерса, которая на три дня превратилась в расширенную автостоянку, были оборудованы несколько рядов импровизированных трибун, ярмарочные навесы, площадки для барбекю и всё такое прочее. В этом празднике уже не было ничего священного, как в старые времена, когда воины прерий приветствовали Ви — Солнце, но сейчас он давал людям возможность повеселиться. И заработать. Народу на Пау-Вау и вправду собралось видимо-невидимо — в резервации было маловато поводов для празднований, все соскучились по веселью. Да и белых туристов, желающих поглазеть на индейские костюмы и танцы, тоже понаехало множество. Певец, пообещавший Храброй Медведице помочь установить на площадке для Пау-Вау традиционную палатку-типи, чуть свет выехал к месту сбора на соседском грузовичке. Кенни с матерью высадились в городке на попечение ребят из Центра. Ставить настоящую кочевую палатку высотой в три человеческих роста, на длинных шестах, с внешней и внутренней покрышкой и дымоходом — целое искусство. Певец с Марджи просто упарились, пока справились с этим делом. Муж Марджи в Пау-Вау участия не принимал, отправившись с лошадьми на дальнее пастбище, а от её чертенят-отпрысков, снующих под ногами, было больше суматохи, чем проку. Хотя под сердитыми окриками матери старшие из них проворно оборудовали кострище и расставили вдоль стенок лежаки. Где сами тут же и растянулись. — Хоть не бизоньи шкуры натягивать, и то хорошо, пила майа, — пробормотал Певец, тоже устало присев на лежак, а Марджи хмыкнула, старательно пристраивая на нужное место очередное аляповато расписанное нитрокрасками брезентовое полотнище. — Меньше чем по пятёрке с носа за вход не бери, — весело посоветовал ей Певец и поднялся, потянувшись всем телом. — Пойду, Кенни поищу, может, они уже подъехали. Он откинул входную покрышку и сощурился от ударивших в глаза ярких солнечных лучей. Праздник набирал обороты: гомон, смех, запах сахарной ваты и жареных стейков, равномерное «бум-бум-бум» из здоровенных колонок — от Майерса даже протянули электрокабель, не поленились. Четыре индейских типи почти затерялись среди палаток прибывших торговцев. Зато все лакота — участники костюмированного парада и танцевального шоу — щеголяли в головных уборах из перьев и игл дикобраза, большинство парней — голые по пояс. Певец с усмешкой подумал, что в своей рабочей чёрной рубашке и вылинявших джинсах, со скрученными в узел волосами, выглядит среди них как какой-то бродяга. А он таким и был. До недавнего времени. Певец огляделся, ища Кенни и его маму, наткнулся взглядом на Дэнни Бычка и захохотал, хлопая себя по ляжкам — тот гордо красовался в гигантском роуче чуть ли не до земли, и его мускулистая обнажённая грудь, плечи и щёки — всё было в потёках размывшейся от пота алой и жёлтой краски. — Чего скалишься? — обиделся Дэнни и тут же приосанился под направленными на него объективами фотокамер туристов. — Расскажи им, за какой подвиг ты каждое перо получил! — гаркнул Певец сквозь смех. — Хотя если посчитать все драки в баре у Майка… Дэнни показал ему кулак и сам прыснул. Певец побрёл среди своих и чужих, вертя головой по сторонам, восхищённо цокая языком при виде особенно ярких костюмов и вообще совершенно расслабившись. Подскочивший сорванец Марджи сунул ему в руки прутик с поджаренным маршмеллоу, и Певец завяз зубами в липкой сладости. Кто-то бесцеремонно похлопал его по плечу, и он обернулся. — Извини, парень, а ты не участник шоу? — с тягучим южным акцентом осведомилась высокая тощая, прямая, как палка, женщина лет сорока в бриджах и белой блузе, обвешанная фотокамерами. — Ты же индеец? Я тут подбираю статистов для съёмок исторического фильма про вашего вождя… как его там… Ташунку. Ну, того, что воевал тут. — Его звали Ташунка Витко, — ровно поправил Певец, взглянув в её серо-зелёные глаза. — Здесь его убили. — Ну да, — женщина рассеянно кивнула, поправляя волосы. — Ты весьма сгодился бы на роль какого-нибудь разукрашенного воина. Студия хорошо заплатит. Ты фактурный парень. Выражение её лица было таким оценивающим, будто она жеребца на конской ярмарке покупала. Ох, ну нихрена ж себе! Оторопевший от такого напора Певец хмыкнул, а потом весело заявил, забрасывая прутик от маршмеллоу в ближайший мусорный бачок: — Сначала дайте сценарий почитать. Ага, я умею читать, не поверите, — съязвил он в ответ на её недоуменный взгляд. — А то, почём я знаю, может, вы хотите нашего вождя опорочить. Это важно, — добавил он уже серьёзней. — Перед вами дебошир из ДАИ, леди, с ним так просто не сговориться, — ввернул очутившийся рядом Воронье Крыло, который явно изжарился в своей полицейской форме и искал, к кому бы прицепиться. — Им баксы не нужны, они за справедливость воюют. Он ехидно осклабился, поигрывая дубинкой. Певец и бровью не повёл. — Сценарий, — невозмутимо повторил он. — Сперва сценарий. К сухопарой киношнице тем временем, запыхавшись, подскочила ещё одна — на сей раз совсем ещё девчонка, веснушчатая, с короткими каштановыми кудряшками, торчавшими во все стороны. Она тащила громоздкий тёмный кофр, видимо, из-под аппаратуры. Плюхнув его на землю рядом с начальницей, она тоже уставилась на Певца во все глаза. — Сперва разденься, — так же невозмутимо и непререкаемо велела Певцу старшая. — Ого, — протянул Воронье Крыло. Его ухмылка сразу растаяла. Краем глаза Певец заметил, что вокруг уже собирается небольшая толпа, привлечённая занятным диалогом. — Рубашку хотя бы сними, — уточнила киношница деловито. — Вы лучше вон его разденьте, — Певец ткнул пальцем в полицейского, пытаясь скрыть своё замешательство, — он уже запарился в этой форме бледнолицых, бедняга. — Поговори у меня, — багровея, огрызнулся Крыло под общие смешки и сердито повернулся к киношнице. — Мэм, я ведь и задержать вас могу за непристойные предложения в общественном месте. — Да что же тут непристойного, — искренне изумилась та и даже руками всплеснула. — Я ведь не в порно предлагаю вам сниматься! То есть ему. И потом, тут вон сколько раздетых! Дэнни Бычок, протиснувшись поближе, демонстративно поиграл бронзовыми мускулами. — А в порно-то небось больше платят и вообще интереснее… — прокомментировал Певец раздумчиво, стараясь не фыркнуть и только жалея, что рядом нет Кенни — вот бы тот повеселился! — Я могу и в этом посодействовать, — нетерпеливо передёрнула плечами киношница. — Ну же, давай, раздевайся, что ты как деревянный! — Вы не будете довольны, — Певец понял, что пора бросать эти дурацкие дразнилки. Уоштело, заигрался. Он повернулся, чтобы уйти прочь, но настырная дама, не привыкшая, видимо, к отказам потенциальных актёров, догнала его одним прыжком и ухватила уже не за плечо, а за полу изношенной рубахи, дёрнув её со словами: — Господи, да расстегнись ты хотя бы, я же тебя не съем! Две пуговицы, державшиеся на честном слове, отлетели, полы рубашки распахнулись, и женщина застыла, комично раскрыв рот, словно птенец в гнезде. Это и вправду было смешно, но на сей раз никто вокруг не засмеялся. Рубцы от ножа Шульца и скальпеля Грэма, исполосовавшие Певцу грудь, открылись всем взглядам, страшно и странно выделяясь на смуглой коже. — Я же предупредил, что вам не понравится, — мягко объяснил Певец, поспешно запахивая рубаху и заправляя её в джинсы. — Мои предки гордились шрамами, полученными в бою. Я тоже горжусь… но это не то, что вам следует снимать в своём фильме, мэм. Извините. — Добавил он и пошёл сквозь расступавшуюся толпу. Проходя мимо остолбеневшего Бычка, он успокаивающе похлопал того по могучему плечу: — Вот классный парень для вашего кино. Фактурный, куда лучше меня. Все девки твои будут, Дэн. — У меня их и так полно, — вяло буркнул Бычок. Певец обернулся — киношницы всё ещё стояли как вкопанные. Глаза младшей из них стремительно наполнялись слезами, и, заметив это, Певец поморщился. Он и вправду не хотел пугать этих дурочек. Ни к чему им было узнавать, что тут творится. Или, наоборот, ему стоило кричать об этом на весь свет? Он так и делал, если это касалось других, а не его. Чёрт… Певцу вдруг показалось, что в толпе промелькнуло лицо Джеки Шульца — но это уж вряд ли. Что ему было делать здесь, среди дикарей, которых он люто ненавидел? Тем более, после случившегося в баре у Майка Шульц бы просто не рискнул сюда сунуться. Или… что? И тут Певец увидел Кенни. Его держала под руку женщина с медно-рыжими, коротко остриженными волосами. Хорошенькая! Певец не успел изумиться как следует, когда его настигло озарение — да это же была не кто иная, как Кэти, бывшая миссис Питерс! Он просто окаменел и стоял, как дурак, пока Кенни, смеясь, вёл к нему свою маму, покрасневшую от удовольствия и смущения. Она стала совершенно другой. Яркой. Особенной. О Вакан, Певец с трудом её узнавал! Виньян тапика. — Класс! — восхищённо выдохнул он, вскидывая большой палец. — Всегда мечтала это сделать, — гордо возвестила Кэти Форбс и встряхнула головой. — Вы много о чём мечтали, — фыркнул Певец и, схватив её и Кенни за руки, протолкался поближе к навесу, под которым продавал свою тортилью Рамон Родригес, державший в Мэндерсоне всем известное заведение с мексиканской кухней. — Эй! — прокричал ему Певец, смеясь. — Три тортильяс, Рамон, и я спою тебе твою любимую про красотку Марису! …Три тортильи он с лёгкостью заработал и уплёл их вместе с Кэти и Кенни. Потом они вместе отправились к типи Храброй Медведицы, которая при виде Кэти запрокинула голову и во всю глотку испустила воинственный боевой клич. Все вокруг захохотали. И Певец, переглянувшись с Кенни, понял, что снова счастлив, как в детстве. * * * Ночью Певцу приснился дед — впервые за долгое-долгое время. Приснилось, что он снова нашёл старика — мёртвым. Дед лежал далеко за домом, у оврага — ничком, уткнувшись лбом в сухую траву и раскинув крепкие руки, будто обнимал Мать-Землю, как женщину. Его седые волосы, не заплетённые по обыкновению в косы, рассыпались по спине. Похолодев, Певец присел на корточки рядом с ним и тряхнул за плечо: — Дед! Ты чего? Плохо тебе? Год назад, когда всё это произошло наяву, старик не пошевелился, Певец потянул его за руку, пытаясь перевернуть худое, но ставшее вдруг очень тяжёлым тело. Рука у деда была холодной, как камень, из полураскрытого рта вытекала тонкая ниточка слюны, глаза запали. И сердце не билось, когда внук приник щекой к его груди под изношенной рубашкой. Тогда Певец вскочил и со всех ног побежал к дому Храброй Медведицы. Так это всё было. В его сне дедова рука оказалась тёплой. Тот медленно поднял голову, повернулся к внуку и сел на траве. Певец затаил дыхание, чувствуя, что по спине ползёт холодок. — Ну что ты? — мягко произнёс дед своим глубоким хрипловатым голосом. — Не бойся. Никогда ничего не бойся. — Даже смерти? — шёпотом спросил Певец, облизнув пересохшие губы. — Смерти нет, мальчик, — старик чуть улыбнулся. — А как же Бесконечный огонь и мёртвые воины лакота вокруг него? Души-нагийа в Чёрных горах? — выпалил Певец, не переводя дыхания. — Но они же остаются с нами, — твёрдо возразил старик. — Они всегда рядом, просто в этом мире нам не дано видеть их. Тебе — не дано. — Так ты не умер, раз я вижу тебя? — вырвалось у Певца, и старик рассмеялся знакомым скрипучим смехом: — Ты так и не понял. Нет мёртвых, нет смерти. Можно зарыть в землю тело, но душа-нагийа вечна. Его лицо и фигура начали стремительно таять, голос утонул в шуме налетевшего ветра. — Постой! Дед! — крикнул Певец и сел на постели, приложив ладонь к бешено колотящемуся сердцу и озираясь по сторонам. Он был у себя дома. Луна светила сквозь занавеску. И рядом с ним лежал Кенни. — Ты чего? — тревожно окликнул тот, приподнимаясь на локте и встряхивая растрёпанной головой. — Ничего, — отрывисто и растерянно отозвался Певец. — Ты спи. Мне просто… дед приснился. Он спустил с кровати босые ноги и прошлёпал к кухонному столу, где всегда стоял глиняный кувшин с водой. Поднёс его к губам, жадно глотая воду прямо через край. Капли падали ему на голую грудь. — Знаешь, — прошептал Кенни, устраиваясь у него под боком, когда он вернулся в кровать, — Ты ни разу не сказал, как звали твоего деда. — Что, правда? — удивился Певец, и Кенни кивнул: — Ага. — Ну… — проговорил Певец, задумчиво глядя в потолок и перебирая пальцами пряди волос Кенни, — я-то его звал Тункашипа — дедушка, но то имя, что он получил от племени, было не слишком-то почётным… Он даже фыркнул. — Все звали его Чангугуйаша, Болтливый Дрозд. Что да, то да, потрещать он любил, куда больше меня, но всегда по делу. — А что он сейчас тебе говорил? Когда приснился? — не унимался Кенни, блестя полными любопытства глазами. — Что смерти нет, — серьёзно ответил Певец.