Цель

— Мою землю оскверняют. Черный снег, Горячий камень — Лица прячут И бьют, Бьют наотмашь, Не скрываясь, — Это значит: Войну Нам пророчат… Встаю Я с колен, и я снова живой! Встань рядом со мной — Мы вернулись домой!.. Встань рядом со мной! Что-что, а петь этот молодой смутьян умел так, что брал за самую душу. Недаром же в резервации Оглала его прозвали Певцом, а имени, данного ему давно умершими родителями, никто даже не поминал. Мэтт Воронье Крыло вспомнил, как впервые услыхал эту песню, проходя возле большого ночного костра на летнем Пау-Вау; даже во время этого праздника он не мог снять свою синюю полицейскую форму, облачиться в рубаху и мокасины, вдеть перья в волосы — ведь он обязан был следить за порядком. Отблески пламени плясали на чеканных лицах стариков, сидевших вокруг, и кто-то из них даже шевелил губами, подпевая, совсем как дети, что горланили «Встань рядом со мной!» во весь голос, схватившись за руки. А он, Мэтт, был там лишним. Совсем. Дверь полицейского управления Оглалы (очень пышное название для двух не так давно оштукатуренных комнаток с расхлябанным письменным столом и вечно заедавшей пишмашинкой на нём) распахнулась, и по коридорчику кто-то затопал. Мэтт вздрогнул и торопливо выключил свой старенький кассетник, запихивая его обратно в ящик стола. Кассету с этими песнями он изъял при обыске у пацанов из семьи Чёрных Оленей, заявив, что это, мол, вещдок. И хмуро посоветовал отцу выдрать как следует пятнадцатилетних близнецов Джесса и Пола, чтобы не вязались ко всяким смутьянам. Выдрать и к делу их приставить — на ранчо Клоузов, к примеру, где всегда требовались рабочие руки. На самом деле Мэтт в глубине души осознавал, что то дело, которым занимаются Певец и его шайка из Движения американских индейцев, чёрт бы их подрал, нужное и важное. Они хранили эту землю от посягательств подкупивших правительство горнорудных компаний. Как он сам хранил порядок в резервации Оглала, будто воин-стражник минувших времён, один из тех, кого сто лет назад здесь называли «акацита». Но он и молодые огольцы из Движения находились в противоположных окопах, если на то пошло. И Мэтт не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что он слушает эту кассету. Даже его напарник Саймон Маленький Камень, влетевший сейчас в дверь с округлившимися глазами и такой запыхавшийся, будто сами черти за ним гнались. Мэтт остался сидеть. Сколько он ни втолковывал этому молодому обормоту, что в любой, самой хреновой, ситуации полицейский должен сохранять хладнокровие, Камень всё равно носился по резервации, будто ужаленный оводом жеребец. Своё имя только позорил. Мэтт строго глянул на взъерошенного напарника, который под этим взглядом поспешно пригладил свои чёрные вихры, и устало спросил: — Ну, чего там ещё стряслось? — Народ говорит, ночью на Сэнд-Крик стрельба была, а утром доктор Грэм, значит, нашёл на крыльце своей богадельни парня без сознания. Раненого. Легко, в ногу. — И почему же этот старый хрыч нам не позвонил? — проворчал Мэтт, поднимаясь и надевая кобуру с револьвером, до того смирно висевшую на спинке стула. Вопрос был риторическим, и оба это знали. В Оглале предпочитали не связываться с полицией, кроме тех случаев, когда совсем уж припирало. Вот и пьянчуга Грэм хоть и васичу-бледнолицый, а туда же. Конечно, если бы парень на крыльце его больнички оказался трупом, он бы вызвал полицию. Или если бы кто-нибудь взялся больничку громить, как банда Джеки Шульца полтора года назад. Тогда молодые бандюки, сынки богатых местных скотоводов, вознамерились добить этого смутьяна Певца, которого сами же избили накануне до полусмерти. Вот док и вызвал тогда Крыло и Камня. Мэтт не любил вспоминать эту историю. Ничем хорошим она не кончилась. Шульц сперва отошёл от своих бандитских делишек, а потом и вовсе погиб, защищая Кенни Питерса и его мать от помешавшегося отчима — а ведь защитить их было обязанностью Мэтта. Потому-то ему воспоминание обо всей этой заварухе в Чёрных горах было что нож острый. Нож. Анунг Охпе на языке лакота. Такое имя дал тогда Певец Джеки Шульцу перед тем, как тот умер. Многое в этой сумасшедшей истории осталось для Мэтта загадкой. — Кого подранили-то? — наконец спросил он самое главное, тряхнув головой. — Да того пришлого, Волчонка, — пожал широкими плечами Камень. — Так что, едем, что ли? — Нет, курим стоим, — буркнул Мэтт, нахлобучил шляпу и быстро зашагал по коридорчику, не оглядываясь. Курить он как раз снова бросил. Джонни Волчонок, или, как он требовал его называть, Чакси Чикала, был тем ещё подарочком. Полукровка, родившийся не в Оглале — мать его сбежала отсюда совсем сопливкой с каким-то дальнобойщиком, — он желал казаться самым правильным лакота из всех местных. Хвастал, что вступил в Движение американских индейцев ещё во Фриско, откуда и пожаловал на родину. Поселился в старом доме-развалюхе своей покойной бабки и привечал у себя разный смурной молодняк. Певца и Кенни тоже привечал, как и Дэнни Бычка, и Шона Грозовую Тучу, и прочих смутьянов. Допривечался, выходит. Кому-то из ранчеро-васичу захотелось предупредить его, чтобы слишком не высовывался? Или чью-то дочку огулял? — Легко его подранили, говоришь? — задумчиво спросил Мэтт у Камня, усаживаясь за руль полицейской таратайки. — Народ болтает, что да, — лаконично отозвался Камень, плюхаясь на сиденье рядом. — Ладно, сейчас узнаем, кто это над ним постарался, — решил Мэтт, заводя мотор. Ничего они не узнали.

***

Волчонок лежал на узкой больничной койке, отвернувшись к неровно выкрашенной в синий цвет стене. Чёрные волосы рассыпались по мятой наволочке. А когда неохотно повернулся к вошедшим, продавленная койка пронзительно скрипнула. Сам парень не проронил ни слова, только чуть поморщился от вспыхнувшей боли в перевязанной ноге. Возле постели высилась тренога капельницы. От дока Грэма, на удивление трезвого и в чистом, хоть и измятом, белом халате, Мэтт успел узнать, что пуля пробила парню левую икру, но кость лишь оцарапала. — Повезло, — скупо обронил док. — Кто-то — очень хороший охотник, — усмехнулся Мэтт, подмигнув недоумённо воззрившемуся на него Камню. — Ладно, пошли к этому злосчастному паскуднику. И вот они пришли, а толку? Волчонок смотрел на них сузившимися, запавшими тёмными глазами, его спутанные волосы спадали на лицо неровными неопрятными прядями. И молчал. — Кто в тебя стрелял? — напрямик спросил Мэтт, вынимая из кармана свой потрёпанный блокнот. — Никто. Я уронил револьвер, и тот выстрелил, — наконец неохотно выдавил парень и снова поморщился. — И где же сейчас этот револьвер? Волчонок на миг задумался. — Я его там и оставил, а сам в больницу пошёл. Это же ночью было, где бы я ещё револьвер искал? Я вышел на грунтовку, думал, кто мимо проедет, но никто не ехал. Складно врал. — Оружие зарегистрировано? — задал новый вопрос Мэтт, заранее зная ответ. Он не ошибся. — Нет, — с вызовом бросил парень. — А где ты его взял? — Нашёл. Вот же паскудник. — А ты знаешь, что пользоваться незарегистрированным оружием — уголовное преступление по законам нашего штата? — устало поинтересовался Мэтт. — Какое ещё оружие, офицер? — парень с деланным удивлением вскинул густые брови. — Я же говорю: я его нашёл, уронил, а тот возьми да выстрели. Ну я там его и бросил. Он с явным удовольствием дразнил Мэтта, хоть и кривился от боли. Нет, ну каков гад! Мэтт вздохнул и захлопнул блокнот. — Парень, когда тебя укокошат, к нам не приходи. Хау. Теперь ухмылка Волчонка стала не вымученной, а искренней, широкой и белозубой. Скалился он как настоящий волк. — Пошли, Камень, — отрывисто распорядился Мэтт. — Этому засранцу мы ничем помочь не можем. — Мне ваша помощь и не нужна! — крикнул засранец им вслед. Мэтт сделал вид, что ничего не услышал. — Так кто его, как по-твоему? — с любопытством осведомился Камень, когда они усаживались в патрульную машину. Мэтт немного помолчал и наконец ответил: — Думаю, его дружки из Движения постарались. Видал, как аккуратненько прострелено его копыто? Даже кость почти не пострадала. Хотели бы отомстить или ещё чего — прострелили бы бедро или колено, чтобы он с полгода ходить не смог. — Да за что же? — изумился Камень, часто моргая. Карие глаза его смешно округлились. Мэтт снова терпеливо вздохнул и тронул машину с места, нехотя обронив: — Мало ли. Но это они наказали его за что-то, точно.

***

Волчонок, Чакси Чикала, знал, за что. Он ушел из больнички спустя три дня, всё ещё прихрамывая и опираясь на выданный доктором Грэмом казённый костыль. Никто не подвёз его до дома, вросшей в каменистую землю хижины, доставшейся ему от покойной бабки вместе с куском земли вокруг. Но за его двумя конями — соловым и вороным, пасшимся в лощине у дома, — кто-то явно присматривал: изгородь была починена, в корытах-долблёнках стояла свежая вода. Кони — Акеуанжи и Унпан — приветственно заржали при виде хозяина. Уже начинало темнеть, и на горизонте сгущались лиловые тучи. Вдруг в небе сверкнуло — и пророкотал далёкий раскат. Это летала над священными Чёрными горами Птица-Гром. Сейчас ливанёт, подумал Волчонок, принимаясь седлать солового Унпана. Так и вышло — к дому Певца, где теперь собирались молодые лакота из Движения, он подскакал уже в полной темноте и промокший до нитки. Волчонок кое-как спешился, привязал Унпана к коновязи и заковылял к дому. Взобрался на крыльцо, пару раз стукнул костяшками пальцев в разбухшую дверь. Распахнул её, не дожидаясь ответа, и вошёл. В большой комнате, где горел лишь очаг, вся хорошо знакомая ему компания сидела вокруг грубо сколоченного стола. Были тут и Певец, и верзила Дэнни Бычок со своей рыжей ехидной красоткой Пегги, и белобрысый тощий Кенни Питерс, и близнецы Чёрные Олени, и Дин Ружьё, и Шон Грозовая Туча. В комнате повисло настороженное молчание. Было лишь слышно, как потрескивает пламя в очаге да мерно барабанит по крыше дождь. Певец поднялся из-за стола, не подходя, впрочем, к Волчонку. Высокий и гибкий, с завязанными сзади в узел иссиня-чёрными волосами, он казался старше своих лет. — Мы думали, у тебя хватит ума тихо убраться, — ровно проговорил он, глядя Волчонку прямо в глаза. — Ты ведь даже не отпирался, что явился сюда, чтобы шпионить за нами. — За бабло, — прогудел Дэнни, презрительно скривив губы. — Агенты тебе платят или ещё кто, нам насрать. Просто убирайся. «Стрелял наверняка он», — устало подумал Волчонок, вспомнив мощный силуэт, преградивший ему путь тогда ночью, и шагнул к столу. Присесть ему никто не предложил. Он провёл рукой по рассыпавшимся влажным волосам и коротко промолвил: — Не уеду, хоть убейте в другой раз. Я уже отослал обратно во Фриско то бабло, что они мне заплатили. Все переглянулись. — Почему мы должны тебе верить? — резко спросил Певец, продолжая в упор рассматривать Волчонка. — Ведь ты бы так и шпионил за нами, если бы наши ребята во Фриско тебя не раскрыли и не позвонили сюда. Волчонок крупно сглотнул, чувствуя, как запылали скулы. Его опять охватил лихорадочный жар. — Нет. Не шпионил бы. Я не знал, что здесь найду, когда ехал, — наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос не прозвучал просительно или, того хуже, жалобно. — Я ничего не знал ни о вас, ни об этом доме, ни об этой земле. Потому и согласился работать на правительство. Но с этим покончено. Снова повисла гнетущая тишина. — Он не врёт, — наконец проговорил Певец, оборачиваясь к остальным, и Волчонок чуть не упал, услыхав это. — Он, конечно, тот ещё гад, но сейчас не врёт. — Агенты могут теперь сами убить его и свалить на нас, — подал резкий голос Кенни, до того молчавший. — Могут, — легко согласился Певец. Все снова помолчали, а потом Волчонок, решившись, выпалил: — Я хочу пройти Пляску Солнца в Чёрных горах. Шон длинно присвистнул, а потом все заговорили разом, но Певец решительно вскинул руку: — Погодите. Не галдите. Он вмиг оказался рядом с Волчонком, который только выше вскинул голову под его испытующим взглядом. — Слушай, Чикала, если ты хочешь доказать нам, что ты свой… Волчонок прервал его, помотав головой: — Нет. Рука Певца, сжавшая его локоть, была тёплой и твёрдой, а глаза сверкнули, когда он произнёс почти буднично: — Или ты хочешь сделать это для себя? — Для солнца, — негромко проронил Волчонок, по-прежнему не опуская взгляда. — Я хочу сделать это для солнца. Обряд в священных Чёрных горах, который долгие годы был под запретом. Жертва крови для солнца — Ви, Отца всего сущего. Только самые стойкие и упрямые могли вынести эту пытку, после которой на груди и плечах навсегда оставались шрамы — живая плоть разрывалась под тяжестью воина, приносившего жертву. Привязанный к столбу сыромятными ремнями, продетыми сквозь кожу на плечах и груди, он должен был сам разорвать собственную плоть, чтобы освободиться. Мало кто мог решиться на этакое. Дэнни ухмыльнулся, на миг машинально коснувшись правой ключицы, когда-то сломанной во время такого обряда, а Пегги тревожно на него посмотрела. — Это не увеселительная прогулка, чувак, — пробасил он. — Я знаю, — хрипло выдавил Волчонок, которого опять начало трясти. Певец, сжав губы, ногой подтолкнул к нему табурет: — Сядь уже… воин. И при виде его короткой усмешки Волчонок закусил губу. Он понял, что снова вернулся.