Цель

* * * — Мою землю оскверняют. Черный снег, Горячий камень — Лица прячут И бьют, Бьют наотмашь, Не скрываясь — Это значит: Войну Нам пророчат… Встаю Я с колен, и я снова живой! Встань рядом со мной — Мы вернулись домой! — Хочешь, правду я расскажу? — Нет. У меня своя: Счастье — это когда есть путь И ветер в гриве коня. Встаю. Прямо на дороге, Во весь рост, ведь конь мой пал — Ты поможешь? Мою землю оскверняют, По лесам проходит пал, И тревожно… Южная Дакота - мой поруганный дом. Встань рядом со мной. Мы сразимся - к плечу плечо… Певец и сам не знал, откуда к нему пришла эта песня, едва он надел наушники в студии Мо Филипса, встал у микрофона и взял в руки гитару. В неё будто вместилось всё, что он услышал от духов в Громовой пропасти, - любовь и ненависть, Кенни и Шульц, стремление защитить свой народ и отчаянная тяга к миру и покою. Он торопливо спешился, оставив Вазийю у коновязи, и вбежал в дом, чтобы побыстрее поделиться своими мыслями с Кенни. Но Кенни, как и Кэти, там не оказалось. Сперва Певец даже не поверил в это. — Эй, — позвал он, растерянно озираясь. — Вы где? Они что, решили подшутить над ним? Разыграть его? Спрятались? Но тут же он с оборвавшимся сердцем заметил, что возле кухонного стола валяется перевёрнутый табурет, а под раковиной — осколки бело-голубой фаянсовой тарелки. Певец машинально подобрал их и повертел в руках. Кэти, конечно, могла случайно разбить тарелку, почему бы и нет, но не подмести осколки, не поставить на место табурет — для такой чистюли, как она, это было немыслимо. — Чёрт, — прошептал Певец пересохшими губами и вздрогнул, когда ему в колено ткнулась мордой неслышно подошедшая Шунктокеча. Он посмотрел в её янтарные глаза и понял, что волчица чувствует то же, что и он. Пришла беда. О Вакан, как же все они были беспечны и неосторожны! Певец быстро обошёл комнаты, пытаясь отследить произошедшее намётанным взглядом охотника, привыкшего изучать звериные тропы в горах. Шунктокеча не отставала от него, втягивая ноздрями воздух. Уоштело, в дом кто-то внезапно и бесшумно вошёл. Кто? Питерс? Шульц? Кэти стояла спиной к двери, мыла посуду и из-за шума воды, ударявшейся в жестяное дно раковины, не услышала чужих шагов. Она повернулась, когда вошедший схватил её. Выронила тарелку, которая с треском разбилась. Крови нигде не было видно, значит, чужак просто крепко держал женщину, угрожая ей ножом или револьвером. Возможно, Кэти успела вскрикнуть. Начала отбиваться. Покрывало на постели в её комнате было смято. Кенни в отсутствие Певца любил там валяться, листая книги с полки, пока мать хозяйничала на кухне, мелкий ленивый дуралей. Он выскочил на шум. На полу у кровати лежала оброненная книга. Скотт Фитцджеральд. Кенни выбежал и увидел, что кто-то — Питерс? Шульц? — угрожает убить Кэти. И Кенни закономерно сделал то, что приказал напавший на его мать мудак — без сопротивления последовал за ним и за матерью. Ружья в кухне не было — очевидно, чужак забрал его с собой. Певец что было сил саданул кулаком по дверному косяку, даже не почувствовав боли. Господи, ну почему, почему он не оставил в доме Шунктокечу, тупой малахольный долбоёб?! Почему понадеялся на помощь полиции?! Снаружи раздалось короткое отрывистое ржание Вазийи. Значит, к дому кто-то подъехал. Кто? Певец опрометью кинулся на крыльцо — уже с револьвером в руках. Джеки Шульц, верхом на своём чалом жеребце, глядел на него из-под полей низко надвинутой на лоб шляпы. Глядел устало и удивлённо. Будто бы ничего не знал. Будто бы в самом деле удивлялся. Сука, тварь. Певец вскинул револьвер, целясь ему в лицо. Ненависть захлестнула его, калёная и острая, как жало стрелы. Захлестнула так, что палец на спусковом крючке задрожал. Шунктокеча метнулась с крыльца — он едва это заметил. Духи Чёрных гор не защитили тех, кого он любил. — Куда ты их отвёз? — выкрикнул он хрипло. — Говори, сука! Шульц сглотнул, губы его дёрнулись, и он свободной рукой стащил с головы шляпу, как в церкви. — Я… никого не отвозил. Я тут сроду не был, — тихо вымолвил он, глядя Певцу прямо в глаза. — Убей, не вру. Какого хера стряслось? И правда, не врёт, понял Певец с непонятным ему самому облечением. — Какого хера ты припёрся? — прохрипел он, нехотя опуская ствол. — Чего надо? Шульц тряхнул непокрытой головой. — Понял, что надо, — непонятно отозвался. — Блядь, да скажи же, чего тут у тебя! — А ты что, не видишь? — еле выговорил Певец. В ушах у него шумело, словно он стоял на ветру. — Мои… Кенни и Кэти пропали куда-то, вот и всё. Поеду искать. Он рывком засунул револьвер в карман, а Шульц, спрыгнув с коня, вдруг в несколько шагов оказался с ним рядом. — Может, они у соседей? — с заметным усилием выдавил он. — У этих ваших… Он кивнул в сторону дома Храброй Медведицы. Глаза его были полны какой-то странной тревожной решимости. Певец отрицательно мотнул головой: — Да брось. Тех с утра дома нету. Тем не менее через несколько минут, едва переводя дух, они оба стояли у двери соседского дома, который, как и поутру, оказался пуст и безмолвен. Они снова посмотрели друг на друга. — Это папаша твоего Кенни сработал, ведь так? — пробормотал наконец Шульц, а Певец объяснил бесцветным голосом: — Он не отец ему, а отчим. — В полицию надо, — произнёс Шульц после недолгой паузы. Певец снова мотнул головой. — Хийа. Нет. Они не поверят. А пока приедут, и пока я буду им доказывать… Он запнулся — горло судорожно сжалось. Повернулся и пошёл прочь — к Вазийе. Нельзя было терять ни минуты. — Тогда что ты собираешься делать? — метнувшийся следом Джеки схватил его за плечо, но тут же разжал пальцы. — Что? — Поеду к Питерсу и вытрясу из мудака его поганую душу, — яростно процедил Певец, обернувшись. — А ты… Он хотел спросить, какого рожна надо самому Шульцу, с чего он тут стоит и допытывается, но тот не дал ему договорить, выпалив: — У Питерса охотничий домик в предгорьях. Я там однажды был. Если он их куда и отвёз, то туда, не домой же. Я с тобой поеду, и не рыпайся. Я… Он вдруг умолк, прикусив губу. У Певца снова захолонуло сердце. Как бы он ни торопился, он должен был узнать. — Почему ты тогда спросил, не трахал ли отчим Кенни? — медленно проговорил он, не спуская глаз с окаменевшего лица Джеки. — Потому что своего я за такое убил, — просто и чётко пояснил тот — одним духом. — Столкнул в погреб, и он сломал себе шею, гадюка. Давно. В том году, когда мы с тобой только начали херачиться. Его глаза пылали, но голос был абсолютно ровным. Вот оно, значит, как. — Уоштело, ты правильно сделал, — так же бесстрастно отозвался Певец, оседлав заплясавшего на месте Вазийю. — Только знаешь что? Шульц, тоже махом очутившись в седле, вопросительно повернул голову. — Смени своё имя, — коротко закончил Певец, сжимая коленями бока всхрапнувшего коня. — Избавься от этого мудилы раз и навсегда. Мы всегда меняем имя, когда меняемся сами. Глаза Шульца на миг расширились, но он лишь молча кивнул в ответ, уверенной рукой направляя коня к предгорьям. Шунктокеча легко обогнала его и устремилась вперёд, словно отыскивая дорогу. Значит, Кенни и Кэти действительно находились в Чёрных горах. * * * Ветер хлестал по лицу, сырой и холодный северный ветер. Над Паха Сапа погромыхивали раскаты — собиралась гроза. Рокотали барабаны мёртвых воинов — отрешённо подумал Певец. Духи ждали. Он старался думать только об этом, а не о том, каково приходится сейчас Кенни с матерью. На что был способен Питерс? О Вакан, да живы ли они ещё? — Вожди и воины, — с тоской пробормотал Певец одними губами, глядя на худую спину маячившего впереди Шульца, — Канухпийа Вичаша, погибшие на тропе войны, помогите мне спасти тех, кого я люблю. Шульц рывком обернулся, будто услышав его слова, но тут же вновь опустил голову. На своём пути в предгорья они не встретили никого, кроме пасущей скот странной девчонки по имени Одна Стрела, дочки старика Медвежье Ожерелье. Все считали её глухонемой. Стрела коротко стригла свои густые чёрные волосы и носила мужские джинсы и рубахи, выполняя работу ковбоев и чураясь обычной доли женщин лакота. Медвежье Ожерелье ни в чём дочери не перечил, ведь она кормила его. И зимой, и летом она трудилась на чужих выгонах, почти ни с кем не разговаривая. Парни потешались над нею, называя Лошадкой, но уважали за крепость кулаков и отчаянный нрав — дралась она тоже по-мужски и однажды уложила в больницу троих подвыпивших ковбоев, решивших с нею развлечься. С тех пор её никто не трогал. Сейчас она смотрела на подскакавших к ней всадников с седла своего пегого коня — смотрела внимательно и серьёзно, сжав обветренные губы. Певец осадил Вазийю и крикнул ей: — Питерс не проезжал здесь? Ну, Клайд Питерс с ранчо «Каменный луг» на своей тачке? Он понял, что Стрела его услышала, когда она едва заметно покачала головой. Что ж… — Слушай… слушай, сестрёнка, — продолжал он торопливо, — мы не можем задерживаться! Помоги, а? Доберись до племполиции, скажи Вороньему Крылу, что Питерс насильно увёз свою жену… и Кенни! Увёз в горы, — он запнулся, поворачиваясь к Джеки. — Где эта его хибара? — В верховье Волчьего ручья, — негромко отозвался тот, в упор рассматривая девчонку. — А она вообще разговаривает? Оборванная и худая, с растрепавшимися на ветру взлохмаченными волосами, Стрела, тем не менее, держалась в седле прямо и встретила недоверчивый взгляд Шульца спокойно. — Ты сможешь сообщить им то, что я сказал? — настойчиво спросил Певец. — И ещё — что мы гонимся за Питерсом? Стрела облизнула сухие губы и наклонила голову в знак подтверждения. — Сделаешь? — умоляюще повторил Певец, заглянув в её непроницаемые тёмные глаза. — Не подведёшь, сестрёнка? Та лишь мотнула головой — совсем как лошадь, с досадой подумал Певец. — Ну-ну, — буркнул Шульц, понукая своего жеребца. — Сестрёнка… Лучше жениться ей пообещай. Тебе не откажет. — Поди к дьяволу, — огрызнулся Певец, устремляясь за ним и умчавшейся далеко вперёд Шунктокечей, а Шульц невесело хохотнул. Когда Певец на всём скаку оглянулся, девчонки и след простыл. Значит, она всё-таки отправилась в городок. О Вакан… У него немного полегчало на душе, хотя он понимал: шансов на то, что кто-то выслушает Стрелу и поверит ей, почти не было. Даже если Воронье Крыло и Маленький Камень поедут в горы им на подмогу, на это уйдёт слишком много времени. Любая помощь запоздает. Ему и Джеки предстояло справляться самим. И они убедились, что направляются по верному пути, когда одновременно увидели оставленный в расселине знакомый серый «лендровер» Питерса с отремонтированной дверцей. Увидели и кубарем слетели с коней. На коврике под задним сиденьем «лендровера» засохла бурая лужица — наверное, у кого-то из пленников от удара пошла носом кровь, решил Певец, не позволяя себе представить что-то более страшное. В багажнике валялось разряженное ружьё. Надо было торопиться изо всех сил. Вечерний сумрак медленно опускался в ущелье, возле которого они спешились. В верховьях его и протекал Волчий ручей, переполнявшийся водой только по весне, в Месяц Таяния Снегов. Кони остались внизу, у серого гранитного валуна. Певец по обыкновению не стал стреножить Вазийю. Шульц примотал своего чалого за повод к корявому стволу молодой сосенки и первым шагнув на ведущую вверх едва заметную тропинку между скалами. — Надо запомнить место, — буркнул он. — Хотя… мы, может, сюда и не вернёмся. Ни ты, ни я, ни твой сопляк с мамкой. Питерс нас всех там положит. — Херню порешь, — сердито возразил Певец, поражённый прозвучавшей в этих словах тоской. — Что, с одним ублюдком не справимся? — Он же псих, — спокойно объяснил Шульц, не оборачиваясь и не замедляя шага. — Где твоя волчица? Как бы отвечая на его вопрос, Шунктокеча коротко взвыла где-то впереди и тут же смолкла. — Жутко тут, — внезапно обронил Шульц и тоже замолчал, передёрнув худыми плечами. В наступившей тишине слышалось только его тяжёлое дыхание да шуршали мелкие камешки, срывавшиеся из-под ног. Подошвы сапог скользили по осыпи. Жутко? Певец отчётливо вспомнил, как стоял в Громовом ущелье — нагишом, а его медленно обступали души мёртвых воинов лакота. Его предки. Кровь от крови. Огонь от огня. Шульц вдруг резко остановился, не сделав очередного шага. Посреди тропинки стояла Шунктокеча — серая тень в полумраке — и смотрела пристально и пронзительно, будто о чём-то предупреждая. Шерсть на её загривке вздыбилась. Певец недоумённо поднял брови, но тут и он, и Шульц явственно услышали впереди себя, за поворотом тропы, огибавшей утёс, приглушённые голоса. Один голос. Один. Хриплый, что-то невнятно и возбуждённо бормотавший. Слов было не разобрать, но от одних интонаций этого голоса у Певца по спине пробежал мороз, и он невольно обернулся к Шульцу. А тот вдруг схватил его за запястье ледяными влажными пальцами и крепко сжал, но тут же отпустил, опомнившись. Оба они осторожно и бесшумно двинулись вперёд — вслед Шунктокече, которая стелилась по земле, по-охотничьи крадучись. А потом замерла на месте. Ещё несколько шагов — и парни тоже застыли, уставившись из-за переплетённых ветвей разросшегося орешника на то, что происходило прямо перед ними. Кенни и Кэти стояли на утоптанном пятачке земли, прислонившись друг к другу, — наверное, чтобы не упасть. Стояли спиной к тропе, со скованными позади руками. Белая футболка Кенни и домашнее ситцевое платьице Кэти были порваны и испятнаны бурой грязью. Питерс расхаживал перед пленниками взад и вперёд, непрерывно что-то бормоча, то повышая голос почти до визга, то понижая до шёпота. И размахивал револьвером. Кольтом-«сорокапяткой». Он совсем не походил на того лощёного высокомерного гусака, каким привык видеть его Певец. Теперь он был точь-в-точь как взбесившийся пёс. Губы его подёргивались, обнажая зубы, по заросшему серой щетиной лицу пробегали мелкие судороги. Певец стиснул кулаки, напрягая слух. — Мне не лень вырыть для вас могилу, но вы, твари, это сделаете сами, — донеслось до него, и только тогда он заметил валявшуюся у ног пленников лопату с обломанным черенком. — Нас будут искать и найдут, а тебя повесят, — проговорил Кенни сорванным голосом. — А мне насрать, — объявил Питерс почти весело. — Я сделаю что хочу, и баста. А ты, выблядок, копай могилу для себя и своей шлюхи-мамочки, не то я её трахну прямо здесь, клянусь. Её или тебя. Вас обоих. Нравится такой расклад, ты, сучонок? Он засмеялся — так ликующе и радостно, словно приглашал всех присутствующих на пикник. У Певца потемнело в глазах. Холодные пальцы Джеки снова стиснули ему запястье, а взгляд, когда они посмотрели друг на друга, вспыхнул яростным волчьим огнём. Однако он едва заметно качнул головой, а Певец, помедлив, нехотя кивнул в ответ, показывая, что понял. Снять Питерса одним выстрелом — вот чего ему хотелось так, что горела ладонь, конвульсивно сжимающая револьвер. Но этот мудила не переставал маячить туда-сюда, видимо, от переполнявшего его нервного возбуждения, а прямо перед Певцом стояли Кенни и Кэти, невольно заслоняя собою своего мучителя от пули. Певцу не хватало воздуха, сердце разрывалось от гнева и тоски, но он заставил себя стать неподвижным, как камень. — Да ты же импотент, — вдруг негромко и презрительно произнесла Кэти своим высоким чистым голосом. — Куда тебе. Питерс перестал метаться как заведённый, оцепенел, не веря своим ушам, заморгал и, наконец, утробно взревел: — Ах ты, сука! Индейская подстилка! Он вскинул свой кольт, всё ещё стоя на месте, и этих нескольких секунд Певцу хватило, чтобы бестрепетно прицелиться и спустить курок. Он метил в голову, как на охоте, — а Питерс и был зверем — чтобы уложить подонка наверняка. И тот рухнул навзничь как подкошенный. Кровь заливала его перекошенное лицо. Певец сорвался с места и подскочил к потрясённо обернувшимся пленникам. Женщину ему пришлось тут же подхватить под мышки: она зашаталась, оседая на землю, как подрубленное деревце. У Кенни слёзы брызнули из глаз, заплывших от кровоподтёков, но он всё равно счастливо засмеялся, утыкаясь Певцу в плечо: — Ты чего так долго?! Я ждал-ждал! Оказавшаяся рядом Шунктокеча тихо заскулила, прижимаясь к его ногам лохматым боком. Певец откашлялся и пробормотал, крепко притиснув Кенни к себе свободной рукой: — Чёрт, я такую песню записал на радио для Мо, прискакал домой, а тебя нет! Голос у него сорвался, и он зажмурился изо всех сил, чтобы не показать своей слабости. — Он загнал нас в машину, маме кольт к виску приставил, мы ничего не успели, — бессвязно принялся объяснять Кенни. — Наручники надел… бил… и привёз сюда. Велел могилу копать. И тут ты! — Эй, голубки хреновы, — язвительно буркнул Шульц, устремляясь мимо них к неподвижно лежавшему Питерсу, — успеете намиловаться! Где ключи от браслетов? Он умолк, наклонившись над распростёртым телом Питерса, и вдруг гаркнул: — Чёрт, да ты ж его не укокошил, мазила! — Что?! — Певец так и обомлел. — Что слышишь! — Шульц безжалостным пинком перевернул Питерса на бок и принялся обшаривать его карманы. — Оглушил только! Пуля по черепушке прошлась, ему и хватило. Вот ключи! Надо браслеты нацепить на этого ублюдка. Он небрежно поддел носком сапога валявшийся в траве кольт Питерса и отшвырнул к обрыву. — Слава Богу, — облегчённо выдохнул Кенни, а Кэти одновременно с ним чётко проговорила: — Жаль, что не убил. — Мама! — неверяще выдохнул Кенни, уставившись на неё. Певец проворно поймал брошенную Шульцем связку ключей и отомкнул замок наручников, сковывавших тонкие запястья женщины. А потом бережно усадил ее на жухлую траву. — Мам, — с тревогой повторил Кенни. — Ты как? — Хорошо, — едва слышно прошептала та, отводя со лба спутанные пряди волос. — Теперь всё будет хорошо. Его наконец-то посадят…. Господи! Мы освободимся. Она закрыла глаза. Её осунувшееся лицо казалось совершенно белым в подступавшей тьме. Белым, словно вырезанным из бумаги. Певцу тем временем удалось открыть замок наручников Кенни и силой усадить его рядом с матерью. — Молчи! — прикрикнул он повелительно. — Молчи и сиди тихо. Шунктокеча! — он взглянул на волчицу. — Приведи сюда лошадей. Сорвавшись с места, та проворной тенью скользнула прочь по тропинке. — А он-то что тут делает? — вдруг осведомился Кенни, кивнув в сторону Шульца. — Вспомнил, что всё ещё рейнджер шерифа? Звезду не сдал? Он шмыгнул носом и завозился на траве, упрямо пытаясь подняться на подгибающиеся, как у жеребёнка, ноги. — Тебе какая разница, молокосос, — хмуро проворчал Джеки, покосившись на него. — Шериф тут ни при чём. Хватит болтать, лучше браслеты мне отдай. — А кто при чём? — не отставал Кенни. Певец собрался было цыкнуть на него — вот же привязался, вредный, как мул! Не успел. Грохнул выстрел, и у его левого плеча, обжигая, просвистела пуля. Окровавленный Питерс стоял у обрыва, как зомби, пошатываясь, но не падая. Подобранный с земли револьвер плясал в его руке, по залитому кровью лицу блуждала глумливая страшная ухмылка. Вторая пуля едва не задела висок отпрянувшей Кэти. Женщина надрывно вскрикнула и распласталась на земле — инстинктивно, как животное, в поисках укрытия. Но тут же застыла неподвижно, видимо, лишившись сознания. А третья пуля досталась кинувшемуся под выстрел Джеки. Он был ближе всех к Питерсу, но выхватить оружие всё равно не успевал и потому просто сбил убийцу с ног. Они покатились по земле. Последним отчаянным усилием Джеки толкнул Питерса к краю обрыва. Тот проорал что-то невнятное, судорожно цепляясь за камни и пучки сухой травы, но удержаться не сумел. С хриплым воплем, похожим на карканье ворона, он сорвался вниз, ударяясь о камни. Прошло всего несколько мгновений. Несколько ударов сердца. Опомнившийся Кенни стремглав бросился к неподвижно лежащей матери, а Певец — к Шульцу, который приподнялся на локте, кое-как зажимая ладонью развороченный пулей правый бок. Кровь враз пропитала его одежду, просачиваясь сквозь пальцы, стекая на землю. Певец содрал с себя футболку, безуспешно пытаясь хоть как-то заткнуть зиявшую рану. — Не… егози… — прохрипел Джеки, растягивая в знакомой усмешке побелевшие губы. — Лучше дай мне новое имя. Скорее. — Да ты очумел, — беспомощно пробормотал Певец, и тот снова оскалился, но тут же требовательно и яростно повторил: — Скорее, чёрт! — Ты… — с усилием произнёс Певец, продолжая прижимать окровавленную футболку к его боку и понимая, что это бесполезно. Глаза раненого закатывались, дыхание пресекалось. — Нож. Я буду звать тебя Нож. Анунг Охпе. — Ага-а… вот это дело, — довольно выдохнул Джеки и кое-как нашарил на поясе собственный нож, тот самый, обоюдоострый, с костяной рукояткой. — На, держи. Твой. Его голова бессильно откинулась назад, пальцы судорожно скрючились и разжались. — Уоштело, — с трудом выговорил Певец, неотрывно глядя в его бледное лицо, и провёл остриём лезвия по собственным скулам. Раз и другой. Тёплые струйки потекли по щекам, как слёзы. Капая вниз. Смешиваясь с кровью его врага. Тот уже не дышал. Джеки Шульц. Анунг Охпе. — Теперь он стал мне братом, — просто объяснил Певец, отвечая на немой вопрос подбежавшего Кенни, который в ужасе схватил его за руку. — Он тебя спас. Позади них тонко заплакала Кэти, и эти рыдания были как Песня Смерти - та, что испокон веку поют лакота над павшими в бою. «Смерть забирает и грешного, и безгрешного… Пусть же спустится тьма и окружит нас… Пусть блеск солнца не слепит нам глаза… Да воссядем мы у Бесконечного огня… Ибо души наши жаждут покоя….» Снова крепко прижав к себе Кенни, Певец закрыл глаза. Но и сквозь горящие веки он чувствовал взгляды обступивших его мёртвых воинов. * * * Шунктокеча привела к обрыву не только лошадей, но и полицейских. Воронье Крыло и Маленький Камень, с первого взгляда оценив происшедшее, вызвали по рации шерифа и его помощников. Над верховьями Волчьего ручья застрекотал вертолёт, а внизу выстроились полицейские машины с мигалками и засуетились эксперты из города. Два трупа — не шутка, особенно если это трупы уважаемых белых граждан. Кенни, Кэти и Певец, которых тут же доставили в офис шерифа, поочерёдно рассказывали, как всё произошло, пока не осипли. Но поскольку показания эти не расходились с данными экспертизы, к утру их отпустили. Воронье Крыло с напарником усадили всех на заднее сиденье своего «форда», чтобы отвезти к Певцу домой. — Но вы теперь можете вернуться на своё ранчо, мисс Форбс, — неловко предположил Крыло, заводя мотор. — То есть… м-м-м… вы же формально всё ещё состоите в браке… Суда-то не было. Он запнулся и кашлянул. — Возможно, мы с Кенни действительно имеем на ранчо какое-то право, — бесстрастно проговорила Кэти. — Но даже если и так, я не хочу туда возвращаться. Я ненавижу этот дом. Жить там я не буду. — Можно нанять управляющего, — живо предложил Маленький Камень, оборачиваясь к ней. — И продолжать разводить лошадей. Выгодное дельце, мэм! «Чёртов умник», — со слабой усмешкой подумал Певец. — Управляющего нанять? А эти два оболтуса на что? — подхватил Крыло, крутя баранку. — Или ты, парень, — он покосился на Певца, — всё-таки укатишь в какой-нибудь Нью-Йорк, деньгу зашибать? Певец мотнул головой, но ответить не успел — его собственная песня вдруг зазвучала из динамиков, когда Крыло машинально повертел ручку настройки радиоприёмника. — Мою землю оскверняют. Черный снег, Горячий камень — Лица прячут И бьют, Бьют наотмашь, Не скрываясь — Это значит: Войну Нам пророчат… Когда последние аккорды стихли, Кенни ухватил Певца за руку и сжал обеими ладонями. Его глаза сверкали восторгом. — До чего же здорово! Кэти энергично закивала. — Да, ничего так, — неохотно согласился и Крыло. — Никуда я не уеду, не надейся, — негромко сообщил ему Певец. — Я тут нужен. — Это да, без тебя скучновато будет, — не остался Крыло в долгу. — Снова будем тебя вязать и в каталажку закрывать, чтобы не бузил. А ведь ты мог бы в киношках перьями трясти или горланить баллады про любовь, бабло бы рекой текло. — Заработаю и без этого, не безрукий, — дёрнул плечом Певец. — Я про тебя с Камнем ещё не всё спел. Воронье Крыло поперхнулся и ничего не ответил. «То-то же», — с усталой усмешкой подумал Певец. Машина затормозила в лощине около его хибары. Над домом Храброй Медведицы вился дымок из печной трубы. В предутреннем свете были ясно видны силуэты волчицы и двух коней, ждавших на пригорке. Певец глубоко вздохнул, запрокинув голову, и замер, ошеломлённый. Ему вдруг показалось, что стремительно летящие по небу тучи снова на мгновение приняли облик скачущего коня – только уже со всадником на спине. Он стиснул в кармане рукоять ножа. Анунг Охпе. Кровь от крови. Огонь от огня. Он должен был сложить о нём песню. «Анунг Охпе, Остро Заточенный Нож, Враг мой, брат мой, Ты видишь, я жив, я жив. Ты видишь, я смотрю на тебя. Я связан добром с землёй. С Матерью-Землёй, Тсоуай Тали, Ты видишь, я жив, я жив, Анунг Охпе, Остро Заточенный Нож. Брат мой, враг мой, Бесконечный огонь согревает тебя. Пусть твой путь к нему будет лёгким и быстрым. Посмотри на меня из своего далека — Ты видишь, я жив, я жив. Я связан добром с землёй. Я связан добром с тобой, Враг мой, брат мой, Анунг Охпе, Остро Заточенный Нож, Ты видишь, я жив, я жив».