В глубине

— Я пойду, но только если пойдёт Акааши, — говорит Кенма и бросает трубку. Вот засранец. Глаза Куроо расширяются, и он с поражённым смехом чешет затылок. Ну и дела. И когда они только успели так спеться, если Кенма и из дома-то толком не выходит? «Ладно, — думает Куроо и хватает куртку, брошенную на комод в прихожей — ту же голубую и слишком тонкую для непогоды на улице, — Акааши так Акааши». — Конечно, — только и говорит ему Кейджи, когда Куроо, почему-то решивший не позвонить, а напрямую пойти к нему домой (подумал, наверное, что так будет более убедительно), пересказывает ему ситуацию. — Конечно? — тупо переспрашивает Тецуро. — Серьезно? Я бежал в другой конец города, чтобы узнать, что ты согласишься? — Ты мог просто позвонить, Куроо-сан, — до ужаса вежливо отвечает ему Акааши, пряча руки за спину. — В двадцать первом веке живём всё же. — Вот умник. — Спасибо. Зайдёшь? — Нет, дела есть. Но спасибо за приглашение. Увидимся. И уходит, не оборачиваясь и даже не дождавшись ответа. У Куроо было очень много вопросов что к Кенме, что к Акааши, но он, как всегда, решил никому ничего не говорить. До последнего копить в себе и ждать, что же произойдёт. Он решил, что больше не будет выедать себе этим мозг. Сегодня, по крайней мере. Он, кстати, предложил Кенме сходить к, прости господи, Ойкаве Тоору, потому что не хотел оставаться с ним наедине. Потому что как только Ойкава и Куроо оставались вдвоём, то происходила…катастрофа. Они могли напиться; могли начать жечь книги по тёмной магии, книги с рецептами, книги по астрофизике, которую, будь она проклята, они вместе изучали в универе; могли пойти в магазин в два часа ночи и накупить несколько телег никому не нужного дерьма; могли разнести квартиры друг друга в произвольном порядке; могли загнать в могилу живого и вытащить — мёртвого; а могли начать целоваться посреди улицы, забив на все правила приличия; могли танцевать посреди торгового центра или в фонтане; могли…облажаться, посраться настолько, что видеть друг друга им уже тошно. В прошлый раз именно это и произошло. И Куроо…не то чтобы он боялся, нет. Тут было что-то другое. Ему было не по себе. Но тупые ведьминские штучки продавались только в лавочке Ойкавы Тоору, будь он неладен. В прошлый раз кое-что произошло, и теперь Куроо неудобно находиться рядом с Ойкавой как минимум без Кенмы рядом. Время давно перевалило за полдень и близилось к вечеру, когда они — Куроо, Кенма и Акааши — подошли к лавке, которая выглядела так, словно время в ней остановилось несколько веков назад. Акааши, который не физически, но морально был старше всех присутствующих, толкнул дверь от себя, и колокольчик оповестил о новых покупателях. «Добро пожаловать» оборвалось на полуслове, стоило Ойкаве высунуть нос из-за прилавка и увидеть Куроо. — Ты какого чёрта тут забыл?! — И тебе привет, — Куроо помахал рукой скорее для того, чтобы развеять дым вокруг себя, чем для того, чтобы поприветствовать. — Всё ещё дымишь как паровоз? — А ты всё ещё мудак? — Эй! Странным было то, что в помещении, вопреки всем ожиданиям, не воняло куревом, скорее даже наоборот — стоял запах каких-то благовоний, и часть дыма всё же исходила от них, а не только от самого Ойкавы. Тот вышел из-за прилавка, успев потушить недокуренную сигарету о стеклянную с узорами пепельницу, отряхнул руки и, когда подошёл вплотную, выдохнул дым прямо Куроо в лицо. Помощь в лице Кенмы и — может быть — Акааши будто намеренно испарилась, оставив старых супругов (Кенма, ещё раз нас так назовёшь — и я дам тебе в нос!) разбираться со своими проблемами самостоятельно. Ни на кого надеяться нельзя. — Что тебе надо? — уже более спокойно спросил Ойкава, скрестив руки на груди, и Куроо непроизвольно сделал шаг назад. Он услышал мяуканье, и в следующую секунду чёрная кошка потёрлась о его ногу. — Мармеладка, предательница! — в ужасе вскрикнул тут же Ойкава и нагнулся, чтобы поднять негодницу на руки. — А она всё так же любит меня больше, — усмехнулся Куроо, расстёгивая молнию куртки наполовину — в лавочке было на удивление тепло. Он засунул руку в карман и достал сложенный вдвое лист бумаги, вырванный в спешке из блокнота. Ойкава покосился на него и с подозрением взял. — Найди мне это. — Издеваешься? Мы не… — Это твоя работа. Куроо сказал, как отрезал, и это заставило Ойкаву на секунду замереть и закрыть рот, но уже в следующее мгновение он фыркнул и ушёл куда-то вглубь зала, что-то бормоча себе под нос. Явно какие-то проклятия. Пока Акааши рассматривал книги, стоящие на огромной полке у дальней стены, Куроо подошёл к Кенме сзади, заставив того вздрогнуть, и нагнулся, чтобы прошептать на ухо: — Между вами что-то…происходит, да? — даже не видя его лица можно было понять, что он улыбался. Или, скорее, ухмылялся. — Не желаю слышать ничего от человека, который при встрече с бывшим хочет или перерезать ему глотку, или засосать его. Куроо закатывает глаза и выравнивается, отводя взгляд в сторону. Он скучающе осматривает лавку или по крайней мере пытается это делать: из-за дыма практически ничего не видно. Из места, где приблизительно должен быть прилавок, доносится недовольное: — Иди и забери своё барахло. С тебя миллион йен и плюс ещё столько же — за моё разбитое сердце. Мудак. Медленно Тецуро закрывает глаза и ещё медленнее считает про себя до десяти. Подходит к кассе, достаёт кошелёк из внутреннего кармана, берёт чек и отсчитывает сумму ровно такую, какая написана на бумажке — и ни йеной больше. — Что с ним? — спрашивает Акааши у Куроо, как только дверь закрывается за их спинами. — Забей, — отмахивается Тецуро, и впервые за последние несколько лет ему хочется закурить. — Они встречались в университете, — говорит Кенма. Акааши кивает — Куроо скулит. — Творили на пару всякую хрень. А потом устроили скандал — со взрывами, поджогами и всё такое — и расстались. — Почему ты говоришь это так, будто всё было так просто? — А было что-то ещё? Куроо молчит. Он глубоко вдыхает и выдыхает, пытаясь привести себя в норму. Он не хочет об этом говорить, но — говорит: — Ты этого не знал, ладно, — он кивает Кенме. — Мы… Ох, чёрт, это так тупо. Мы были молодые и тупые. Господи, какие же мы были тупые. — Да говори ты уже, — Козуме пихает его в бок локтём и фыркает. — Скажу, если вы объясните, что между вами происходит. Я, типа, не слепой, — Куроо пытается хоть немного оттянуть время своего позорного признания. — «Типа», — Кенма даже вытягивает руки из карманов — на улице очень холодно — и показывает пальцами кавычки. — Раз уж не слепой, то сам всё понял, Куроо-сан. — Я хочу это услышать, — отвечает он, не подумав, и тут же хочет добавить «или не очень», но проглатывает. — Мы…вместе. Доволен? — Давно? — Да. Всё, закрыли тему. Что там с тобой, Ойкавой и вашей общей клеткой мозга? Эх, Кенма, знал бы ты, как ты близок к истине. — Мы обменялись сердцами. — Вы…что? — Не надо так удивляться, боже, Акааши. Я же сказал: мы были молодые и тупые. — Ты же сейчас не про взаимные лайки говоришь? — Кенма, я вот иногда не могу понять: шутишь ты или говоришь всерьёз. Это, конечно, риторический вопрос, однако Кенма уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел: перед ними, в небольшом парке, куда вела дорога из лавочки, раздался громкий взрыв — это был фейерверк. — Эй, придурок! — кричало нечто из тумана — или это всё же он надымить успел? — голосом Ойкавы. — Только не это… — Стоять, кому сказал! — Кажется, нам лучше их оставить. — Согласен. Куроо подумал: «Вот же предатели!» Куроо подумал: «А вот и катастрофа». И ничего больше, кроме как подумать, он не успел: его притянули к себе за ворот куртки и поцеловали. Чудеса да и только. Терпеть же друг друга не могли, а тут вот это. Ойкава отстраняется первым и смотрит загнанным зверем: зло и немного потерянно, совсем чуть-чуть. Куроо тяжело выдыхает и опускает голову, почему-то не в силах на него смотреть. Хочется спросить: «Что это было?» — или же: «Какого чёрта?». Но удаётся лишь удерживать себя на месте, чтобы снова не сорваться, не вернуться и снова всё не испортить. Куроо не смотрит на его лицо, но взгляд всё же цепляется кое за что: этот придурок выбежал на улицу в эти — хорошо бы — пять градусов по Цельсию в одной водолазке. — Ойкава, вот скажи честно, — говорит спустя пару секунд Тецуро и поднимает на него взгляд. Он расстёгивает куртку и, снимая её, пихает в руки Тоору, продолжая: — Ты совсем безмозглый? С теми книгами тебе и мозг сожгло? Парк всё ещё весь в тумане, что дальше чужого лица и не видно ничего. Куроо знает: это не дым от сигарет. Так всегда, когда Ойкава появляется. То ли это было проклятие, которое они даже вместе так и не смогли снять, то ли что ещё, — уже и не вспомнить — однако это придавало его образу какой-то загадочности. И загадочность вместе с образом рушатся, когда Ойкава, весь трясущийся и стучащий зубами от холода, надевает его, Куроо, куртку и отворачивается, а уши его краснеют. — Ну что, всё по новой? Как всегда? — Не как всегда. В прошлый раз ты сжёг мою квартиру. Давай в этот обойдёмся без пиромантии. — И без попыток перерезать друг другу глотки во сне? Ойкава отзеркаливает улыбку Куроо и говорит, закидывая руки на его плечи: — О, это будет настоящее чудо.