До встречи в аду

Я в плену, согласно глаз неоновых, её величества В её божественной комедии И в ней трагически сыграть в демонической интермедии

Если вам кто-нибудь скажет, что людям во время секса становится жарко - не верьте ему. Этот человек лжет вам, выдавая свои наивные предположения за непреложную истину. Андрею было холодно. Лед спускался от запястий, стянутых наручниками, по обе стороны: к судорожно хватающимся за стальное изголовье кровати пальцам и — к локтям, все ниже и ниже, пока не доходил до плеч.  Он старался не думать. Не видеть. Не чувствовать. Но не осязать он не мог.  Обжигающее прокуренное дыхание на ухе. Грубые пальцы с коротко стриженными, но острыми ногтями, одна ладонь — на ключице, другая — на поясе. Крепкая хватка дорвавшегося до желанной добычи хищника. Ритмичные движения внутри тела Андрея. Влажные, мерзкие следы от смазки — спасибо, что не на сухую.  Он извернулся и прикусил подушку, чтобы не издавать ни звука. Он ждал последнего рывка, когда спазм наслаждения пронзит тело его насильника, и он, накинув пальто на голое тело, выйдет на балкон курить, оставив Андрея на кровати. Затем он отопрет наручники, уберет их в свой портфель и уйдет.  Это был своеобразный ритуал, длящийся уже неделю, а может две — Андрей перестал считать дни. Короткое сообщение «буду через час», звенящая тишина, насилие, долгожданное одиночество.  В этот раз, однако, мужчина, надев трусы и брюки, выглаженные с утра, а сейчас - заляпанные по низу осенней грязью и слегка мятые от сидячей работы и давки в транспорте, сел на стул и затянулся. Андрей хотел было возразить, что в комнате курить нельзя, хозяйка квартиры не одобряет, но то ли не посмел, то ли окоченевшие губы были не в состоянии двигаться.  Мужчина смотрел в пустоту, задумавшись о чем-то своем. Очередной висяк, выезды к наркоманам, пьяная драка на вокзале, и по всему надо писать отчеты, рапорты, проводить совещания — мало ли мыслей у следователя. Пепел с забытой сигареты слетел на пол, как грязный Питерский снег.  — Мирон Янович, — голос звучал тише и слабее, чем хотел бы Андрей, но следователь, вздрогнув, перевел взгляд на него. Будто вернулся в эту реальность, где на смятой простыни лежит худой, всклокоченный молодой человек с до крови искусанными губами и наручниками на тонких руках. — Пепел, пожалуйста, в стакан…  — Сколько раз просил, просто Мирон. И на ты. Мне и на работе выканья хватает. — у него немного высокий, нервный голос, так несоответствующий его работе. Происходящее было настолько абсурдно, что уже не удивляло. Андрей, извернувшись, перевернулся на живот, пытаясь зарыться в одеяло и согреться. Снова прикусил губу. Переплел пальцы, пытаясь найти более удобное положение для ноющих рук.  — Ты же понимаешь, что легко отделываешься? Что это лучше, чем пара уголовок, которые на тебя можно повесить? Что это лучше, чем сидеть за несколько трупов и хранение запрещённых веществ.  Следователь словно оправдывался, и это вернуло ощущение отвращения, будто окатило помоями из ведра.  — Понимаешь?  — Да, — выдохнул Андрей.  — Ты благодарен мне?  — Очень.  — Поменьше сарказма в голосе, — Мирон прищурился. — И в глаза смотри.  Пауза. Слышен ход часов и телевизор в соседней квартире. Новостные сводки про очередной накрытый притон. Напоминание про печально известную 228. Телефон полиции.  — Спасибо, — прошептал Андрей и закрыл глаза, пытаясь справиться с накатившей дрожью.  Щелкнул затвор наручников. Чужие руки легли на запястья и размяли их. Пальцы прошлись по следам на коже.  — Тебе холодно, — даже не спросил, а констатировал следователь. — Я сделаю чай.  — Не надо. Я в душ. — с губ чуть не сорвалось ‘уходи’, но страх и холод сковывали. — Когда выйдешь, дёрни ручку двери вверх, она запрётся.  Мирон странно посмотрел на него. То ли с жалостью, то ли раздраженно, за то, что тот сказал какую-то глупость. Андрей закрылся в ванной и встал под горячую воду. Он постепенно увеличивал температуру, пока кожа не начала гореть, а маленькая комнатка не заполнилась паром. Закрыв глаза, он старался раствориться в потоках воды, поджимая пальцы на ногах, начинавшие оттаивать. В голове по-прежнему не было мыслей, только какая-то его часть прислушивалась к звукам из коридора, ожидая, когда щёлкнет механизм замка.  Шаги в коридоре, возня в прихожей, стук металлической ложечки для обуви. Андрей выключил воду, сел на нагревшийся акрил ванной. Нащупал в шкафчике под раковиной полупустую пачку мальборо и зажигалку, затянулся и выпустил дым в потолок, в сторону вентиляции.  К черту хозяйку.  Просто уходи уже. Выметайся. Съебывай.  Наконец, тишину прорезал хлопок двери и стальной щелчок замка. Андрей завернулся в полотенце и вышел из ванной с сигаретой в зубах.  На кухонном столе стояла чашка ещё не остывшего чая. Его любимого, с мелиссой.  Дрожащая рука отправила сигарету в раковину.  Под оглушительный марш часов Андрей сполз по стенке и, уткнувшись носом в колени, разрыдался.  Андрей выкурил несколько сигарет: сколько точно, он не мог сказать, едва потушив одну, он тянулся за следующей, пока от никотина не разболелась голова, а во рту не стало сухо, будто в пустыне Гоби. Поёжившись от октябрьского ветра, он убрал руки в карманы и ещё минут пять смотрел, как под его балконом облетают желтые и багряные листья. Он старался не пускать в голову лишних мыслей и концентрироваться на ноющей голове.  Вернувшись в квартиру, он нашёл в себе силы выплеснуть уже остывший чай и кинуть чашку в раковину. Рука дрогнула, и посуда завалилась на бок, задев соседнюю пиалу, так что от кромки чашки откололся кусочек. Ругаться на плохую примету не было сил. Пока закипал чайник, Андрей высыпал на стол скромное содержимое аптечки: уголь, пластыри, нурофен, что-то от живота, глицин и валерьянка. Глицин был сладким. Валерьянка горькой. Нурофен безвкусным. Чай — на этот раз не с мелиссой, а обычный — обжигал язык, так, что потом он наверняка будет неприятно зудеть и потеряет на день-другой чувствительность к вкусу. Бросив в сторону помойного ведра пустые блистеры успокоительных, - он сам не заметил, как меланхолично закидывал в себя таблетку за таблеткой — Андрей дополз до спальни и свернулся клубочком на кровати. Хорошо бы поменять белье, но потом, попозже... Сейчас же ему хотелось просто отключиться.  Но сон не шёл. Андрей боковым зрением заметил темный силуэт в зеркале в дверце шкафа и вздрогнул. Только ее здесь не хватало.  Он знал, что сейчас она прижмётся к изнанке стекла ладонями и лбом и будет, не моргая, смотреть на него. Играть с ней в гляделки не хотелось, потому что он знал, кто выйдет победителем (не он), а поворачиваться спиной к гостье у Андрея не хватало духа.  Он вспомнил, что она появилась — точнее, вернулась, — незадолго до того, как состоялось его знакомство со следователем.  Случилось это непримечательным вечером, точнее, ночью, перетекающей в раннее утро. Где-то между четырьмя или пятью утра, как любят говорить романтики: в самый тёмный час, перед рассветом. Андрей смотрел на ютубе видео. Почему-то, кадры из ролика: резвящихся в домашнем вольере щенят таксы и заебанную детьми маму-собаку — он запомнил особенно хорошо. Несмотря на то, что вечером он неплохо отметил чей-то день рождения в баре и плохо помнил, как добрался домой, сейчас его мучила бессонница, и он надеялся, что размеренное милое видео поможет ему наконец уснуть.  Ничто не предвещало беды, короче.  Первой мыслью Андрея, когда он услышал стук, была вполне логичная догадка, что от недостатка сна его начало крыть. Он вспомнил мем про то, сколько человек может прожить без сна, и разные его вариации и, не удержавшись, усмехнулся. Стук повторился.  Он явно доносился из его комнаты, а не из прихожей. И звучал так, будто стучат не по дереву или стенам, а по стеклу. Андрей подошёл к окну. На незастекленном балконе восьмого этажа никого не было, так что версия про соседа, спьяну занявшегося экстримом или нуждающегося в помощи, тоже отпала. Может, детвора из квартиры сверху или снизу решила поиздеваться над ним и стучит шваброй? Но он бы тогда наверняка услышал их смех, да и дотянуться до окна и балконной двери снизу было невозможно, а сверху — очень сложно.  Когда стук раздался в очередной раз, Андрей обратил внимание, что он был приглушённый, будто его и источник разделяла то ли стена, то ли дверь. И доносился он сзади.  По спине пробежал холодок, а в голове пронёсся табун воспоминаний обо всех прочитанных когда-либо крипипастах. Вопреки предупреждениям анонов, он обернулся. Ему показалось, что он чувствует, как шевелятся волосы у него на затылке, и если бы он был котом, он бы прижал уши к голове и распушил хвост.  За спиной никого не оказалось. Разложенный диван со смятым бельём, угол которого завален всяким хламом, стул с висящей на нем одеждой, покосившийся шкаф, в дверцу которого с наружней стороны было вмонтировано зеркало.  Зеркало.  Нет, это было каким-то безумием. Андрей потёр глаза руками, думая о том, что этого не может быть, и он просто хочет спать. Не может звук идти из зеркала. Впрочем, если в самом зеркале есть странный абрис, которому там неоткуда взяться...  Темнота внезапно стала давящей и душащей. Андрей отчаянно захотел включить свет по всей квартире и забиться в угол кровати, под одеяло — самое верное средство от всех страхов. Как назло, выключатель был в противоположной части комнаты, рядом с дверью и шкафом, а на расстоянии вытянутой руки не было ничего, что можно было бы кинуть и попытаться зажечь свет, кроме чашки с чаем. Андрей принялся всматриваться в зазеркальный силуэт, и чем дольше он делал это, тем более отчетливым он становился. Наверное, это было главной его ошибкой за тот вечер, но он просто не мог отвести взгляд. За минуту или две из бесформенной тени он превратился в женскую фигуру с парой огромных крыльев за спиной. От прилившей крови в ушах зазвенело. Андрей буквально чувствовал, как шевелились волосы на его затылке. В моменты страха у человека срабатывают первобытные инстинкты: замереть и переждать опасность, броситься бежать или же напасть на источник угрозы. И как бы ему ни хотелось метнуться к выключателю, зажечь спасительный свет, умыться холодной водой и свалить из чертовой квартиры спать хоть куда, хоть в подъезд — тело его не слушалось. Он оцепенел, будто крольчонок. Тьма в зеркале распахнула глаза, и их золотисто-рыжий взгляд, казалось, проникал в самую душу. Андрей понимал, что надо хватать чашку, телефон, монитор, что угодно — и разбивать зеркало к чертям собачьим. И вообще все зеркала в доме. А потом бежать в аптеку за снотворным. Но было уже слишком поздно. Он попался в ловушку неоновых глаз, и ноги сами понесли его к шкафу. «Я долго спала, но видимо, еще не забыла, как подчинять тебя себе… — то ли прошептала, то ли прошипела гостья. — Нет, не пытайся мотать головой. Ты покоришься мне, сопротивление бесполезно…» Андрей коснулся рукой ледяной поверхности зеркала. Кэрриган — а это была именно она — положила свою когтистую, но до ужаса изящную ладонь с другой стороны. Ее темный силуэт начал обрастать плотью и приобретать более явственную форму, и Андрей почувствовал прикосновение ее ледяной кожи. Лицо Кэрриган было совсем близко. Зеркало не запотевало от ее дыхания. Дышала ли она вообще? «Ты знаешь, что делать…» И он действительно знал. Сначала его губы коснулись холодного стекла, но спустя пару мгновений он почувствовал, как королева его ночных кошмаров отвечает на поцелуй. Ее пальцы сжали его руку, вторая рука притянула его ближе к себе, в объятия черных костяных крыльев. Тьма хлынула в его нутро. Темные сгустки струились по горлу, вязкие и противные, но Андрей не мог не то что бы вырваться из лап Кэрриган, но даже пошевелиться. Мрак заполнял его, он сам становился концентрированным мраком, может быть, это он стоял по ту сторону зеркала, а Кэрриган теперь была на его месте? Следующее, что он помнил — как он, наклонившись над унитазом, блевал этой черной жижей. Чернота стекала из носа на губы, черные слезы текли из глаз, черная кровь — из ушей. Рот заполнял жгучий привкус желудочного сока и горьковатой, похожей на гуашь (вы когда-нибудь пробовали воду, в которой размешали краску? вот это оно) тьмы. Пальцы судорожно хватались за белые кромки туалета. Андрей закрыл глаза, чтобы не видеть гадкую субстанцию. В ушах противно пищало. В ту ночь он уснул на коврике ванной, не в силах дойти до кровати, стоящей прямо напротив зеркала, которое он превратил в дверь для частички своего безумия. А дальше… Дальше началось самое интересное. Бессонница сменялась провалами в памяти и обрывками то ли воспоминаний, то ли снов, — Андрей не был уверен, что воспоминания могут быть такими жуткими, пробирающими до костей и кровавыми. По утрам он находил дома пятна крови и грязи, закидывал вещи в стиральную машинку, драил полы всеми моющими средствами, дрожа, курил на балконе, боясь уснуть и прийти в себя на полу ванной, отмывая алые разводы вокруг стиральной машины, или проснуться в своей кровати, зажимая руками рот, чтобы не закричать. Тогда Кэрриган выходила из зеркала и баюкала его на руках, шепча что-то неразборчивое на ухо, пока он не проваливался в новый водоворот тьмы, из которого его вырывали настойчивые ласки когтистых рук и мягких холодных губ. Федя приносил ему еду и предлагал вызвать врача. Андрей упорно отказывался, говоря, что все в порядке и со своей тульпой он как-нибудь разберется. Федя качал головой и уходил, оставляя сигареты, лапшу быстрой заварки, кофе и визитку центра наркологии и психиатрии. Андрей без аппетита ел, курил и снова проваливался в водоворот кошмара. Спустя пару недель этот цикл стали разбавлять визиты следователя, что, хоть и было разнообразием, но разнообразием скорее нежеланным.