Элли из серого города.

      Крупная надпись на туалетной кабинке гласила «Убежище нелюбимчиков фортуны! Бычки кидать в мусорку!» Надписей было еще много, они кишели и, как мне казалось, шевелились. Кривые и каллиграфически выведенные, бессмысленные и мудрые, оставленные маркерами и ручками, они заполняли все стены квадратной кабинки полтора на два метра. Даже в самом верху вились надписи, самые щербатые и дрожащие. Многие из них сделал Ли - он был самым высоким из всех, кого я встречала здесь, в заброшенном школьном толчке. Я не помнила, работал ли он когда-нибудь. Наверно, да.       Самая ранняя запись была сделана четыре года назад. Там так и было написано: «Запись первая». И дата: 02.09.20**. Интересно, кто был этот «Kai»? Да, еще одна фишка заброшенного туалета по правому краю второго этажа это авторство надписей. У каждого, кто хоть раз писал на этих стенах, есть свой ник. Мой, например, «Blue». Просто и кратко. Вообще, есть негласное правило насчет ников: никогда не раскрывать свой ник в пределах школы, и никогда не называть человека по нему. Ник, кстати, тоже должен выбираться не случайно: он должен описывать твоё личное, внутреннее, никак при этом не давая вычислить тебя. Если вы откроете русско-английский словарь, вы увидите, что blue переводится не только как синий цвет, но и как неспокойный, подавленный. Об этом мне рассказал Ли, и таким образом, в стенах убежища я стала Блу.        Вообще у славян издавна был обычай давать человеку два имени: первое давалось с рождения и было для людских глаз, а второе человек обретал уже в сознательном возрасте, и оно являлось его полным олицетворением, его сутью, и поэтому второе имя надлежало хранить в тайне от посторонних. Наши ники были подобием второго имени: их нельзя раскрывать не потому, что мы играем в секрет, а потому что узнай ты ник и найди его мысли в заброшенном туалете по правому краю второго этажа, непременно заглянешь человеку в душу, в самое нутро. Это уязвимость, когда кто-то знает, что внутри тебя. И потому появились ники.       А этот Кай, вероятно, был первым, кто нашел это убежище и создал его таким, какое оно есть. По его имени можно сказать мало и неточно: он или она был холоден, чувствовал пустоту, читал Андерсена или просто взял имя любимого персонажа. Даже не обязательно того самого Кая. Может, персонаж из фанфика, аниме. Может, знаменитость. Но факт оставался фактом. У меня была любимая запись Кая: «Ваша вечеринка – отстой. Горите.»       Я почти видела, как он или она заходит в крайнюю кабинку, сбежав с самого тупого урока, вытирает слезы и пишет это. Яростно, с привкусом ненависти. Эта надпись была самой большой, как две мои ладони, и самой красивой, почти как граффити. Я воспринимала ее как совет. Иногда, когда все в край доставало, я сидела на своей последней парте вместе с Викой и представляла, как горит наш кабинет: плавятся бежевые шторы, обгорают парты и стулья, кто-то разливает воду из ведра для мытья доски, мигает и выключается компьютер, падает с потолка проектор… Это помогало отвлечься.       Я села на холодную крышку унитаза, подтянув ноги к себе, и, закрыв глаза, ткнула пальцем наугад в стену. «Сломай крышу.» Автор некий Сет. Кажется, это какой-то бог. Египетский. Я провела указательным пальцем по надписи. Было слишком тихо, безмолвие давило на мозг, и я прочитала вслух, погромче: - Сломай крышу.        Вышло все равно тихо, чуть громче шепота. Я уперлась ногой в стенку кабинки. Оставалось еще десять минут от урока матана, а после будет история.       Историю у нас вела Нина Ивановна. Ей было немного за шестьдесят пять. Роста она была небольшого, даже ниже меня, но по этажам летала со скоростью света. Правда, компенсировалась ее скорость передвижения тем, что иногда она зависала на уроках, и в зрачках у нее, как говорил Влад, появлялся значок загрузки. Он, конечно, шутил. Хотя бы потому, что подходить к ней на расстояние, откуда можно увидеть зрачки, банально небезопасно. Нина была живым детектором отклонений: она не терпела ничего, что бы выходило за очень узкие рамки нормы. Дело было даже не в том, что ей не нравились короткие юбки или крашенные волосы, а в том, что она просто физически не могла понять этого всего. Как старый компьютер не способен принимать файлы нового типа, так и она не могла принять современность. С ней можно было душевно поговорить, но все же ценности и понятия у нас было совершенно разные. Настолько разные, что наши уроки часто заканчивались докладными. Но, у Нины Ивановны был один неоспоримый плюс: она никогда не жаловалась на наши прогулы завучу, предпочитая разбираться с этим сама. Так что, вероятно, эта надпись значит, что я просто обязана пойти домой. - Нет, блин, значит сломать крышу! – послышалось из соседней кабинки, и я чуть не свалилась с крышки толчка. - Я это вслух сказала? – наверно, выглядело это все странно, но кому, как не обитателям убежища для фриков, выглядеть странно? - Ага, - в щель между полом и стенкой я увидела, как с унитаза спустились чьи-то тощие ноги в черных берцах. Правая нога пару раз постучала по полу, а потом снова донесся негромкий спокойный голос, - чего сидишь? Вали давай, сама ж сказала. Звонок с урока через пять минут. - Валю, - просто согласилась я, слезая с сиденья. Я не знала, когда эта девушка появилась в соседней кабинке, но, скорее всего, раньше меня. Почему-то мне думалось, что диалог нужно продолжить: - А ты не пойдешь? – я вышла из кабинки, оставив дверь открытой.       Кроссовки по плитке ступали почти неслышно, мне нравилось. Вообще, если в школе тебе со статусом не повезло, лучше быть как можно менее заметным. Даже если кажется, что заметить тебя некому. Я подхожу к раковине. Воды тут, конечно, нет, но кто-то из здешних оставил влажные салфетки. Я не притрагиваюсь к ним. Смотрю в замызганное зеркало. Светлые волосы, собранные в хвост. Торчащие уши. Зеленые глаза и синяки под ними. Губы тонкие, как две полоски. Шнурок с подвеской, которая прячется под темно-синей толстовкой. За спиной серые кабинки. Всего в туалете их четыре, но в плохие дни людей много, и те, кому не хватило места в этих серых прямоугольниках, сидят и на подоконнике, и на полу, и на двух стульях, которые сперли из класса в незапамятные времена. Совсем уж флегматичные возвышенные личности, не думающие о земном, садятся на пол, но я бы так не делала. Убираются тут редко. - Знаешь, если бы ты все-таки восприняла ту надпись буквально и сломала крышу, я была бы рада, - кабинка позади меня хлопнула. Рядом со мной встала девушка, по виду года на два-три младше меня, - Не передашь салфетки?       Она бы могла спокойно взять их и сама, но я просто взяла и передала ей пачку. Я покосилась на неё через зеркало. Черные джинсы-скинни, огромный белый свитер, уже весь в катышках, худые пальцы с облупившимся черным лаком, крупный нос, на котором держались очки в широкой оправе, мышино-русые волосы, глаза вроде серые, но… - Уже все осмотрела? – девушка смотрела прямо на меня. – Я – Катя.       Она кинула салфетку в мусорное ведро, поправила очки и снова ожидающе посмотрела на меня. Глаза у нее все же были серо-зеленые, обведенные черным карандашом. Катя начала отстукивать ногой какой-то ритм. Она все еще ждала от меня ответа. Мне не очень нравилось свое имя, но я сдалась под этим пронзительным взглядом. - Элли, - представилась я, - но лучше Эл.       Катя кивнула, и ее круглые сережки-кольца кивнули вместе с ней. Она достала резинку из кармана джинс и собрала длинные волосы в хвост, такой же как у меня. Думаю, мы понимали друг друга в тот момент. Катя взяла в руки пачку салфеток и покрутила ее. - Как думаешь, сколько мне лет? – внезапно она развернулась ко мне всем телом и сделала шаг в мою сторону. Очки сверкнули в свете, идущем от окна, и отражение скрыло ее глаза от меня. Я растерялась. Действуя наугад, я отняла от своего возраста три года. - Тринадцать? – собственный голос показался мне писклявым и тонким. Мне шестнадцать, а я чувствую, что начинаю опасаться девочку, которая младше меня. Вы можете подумать, что три года – это мало, и тогда я закачу глаза. Когда вы подросток, это немногим меньше ста лет. Она отшатнулась от меня, и я увидела ее уставшие глаза и осыпавшуюся тушь под ними. Катя сама положила пачку салфеток на место и, уже взявшись за дверную ручку, сказала: - Мне пятнадцать, Эл. Сейчас будет звонок.       Дверь закрылась, а я почувствовала себя дурой, хотя не сказала ничего такого. Мои руки уже на автомате потянулись к пачке салфеток, но я отдернула их. Пусть сама чувствует себя дурой. Пристала с дурацкими вопросами, да еще и в убежище. Из зеркала на меня смотрели такие же уставшие глаза. Зазвенел звонок. Звонок, кстати, висел практически над заброшенным туалетом, как гильотина над смертником. Я подумала, что, если он не заткнется, у меня лопнет голова, но он заткнулся. Я вышла из туалета.       В коридор пульсирующим потоком вытекали школьники: галдящие, шумные, непрерывно двигающиеся. Не разговаривай я в туалете с Катей, я бы уже сидела в кабинете и собирала вещи, а теперь мне надо как-то пролезть на тот конец коридора. И мне ещё повезет, если Вика, Влад и Ли меня подождут. Какой-то огромный парень, как ледокол прошел мимо меня, притиснув на пару секунд к стене. Мелькнули чьи-то белые кроссовки, кто-то с криком пронесся мимо. - Эл! – басовитый крик перелетел через полкоридора. Так обычно кричат встречающие на вокзалах. Я чуть вытянула голову наверх. Возвышаясь над толпой шёл Ли, высматривая меня, за ним прыгала розовая макушка Ви, а рядом с ней уныло тащился светлый ежик владовских волос. Я помахала рукой и стала пробиваться к ним. Толпой шестиклашек меня почти снесло вниз по лестнице, но Ли успел вытащить меня за капюшон. Мы встали у стены, пропуская шумный поток школьников, и Ли протянул мне мой рюкзак, в который кое-как были свалены учебники, острыми краями выпирающие через ткань. Теперь, когда люди немного разошлись, и стало свободнее и тише, наша компания снова ожила и заголосила. - Еще чутка, и пошла бы в шестой класс на пару месяцев, - хихикнул Влад, поправляя очки, перемотанные серебристой изолентой в районе носа. - А почему на пару месяцев? – Вика заправила розовую прядь волос за ухо и, нахмурившись, посмотрела на Козырева. - Ну там пока поймут, что она не их, - Влад потянул это и тут же увернулся от дружеской затрещины. Вика глубоко вздохнула, смерила Козырева оценивающим взглядом и погрузилась в размышления. - Ты ниже Эл на четыре сантиметра. Может, догоним их и впарим им тебя? – наконец выдала подруга, задумчиво приложив руку к подбородку и состроив умное лицо. Влад вспыхнул красным как светофор и затарахтел что-то в ответ, как мотор от старого «Москвича». - Давайте на историю не пойдем? – робко предложила я, но Ви и Влад, ничего не замечая вокруг себя, продолжали шуточно-агрессивно скандалить. Оба тараторили, и разобрать что-то не представлялось возможным, а влезать было опасно для жизни. Даже укрыться от дождя в трансформаторной будке было бы безопаснее.       Я подняла голову на Ли. Друг совсем оторвался от реальности и остекленелыми глазами смотрел в стену. В плохо освещенном коридоре его темные глаза казались абсолютно черными, а узкий разрез глаз только больше навевал мысли о ниндзя. Вообще, Ли – китаец. Наполовину. Мама, Надежда Юрьевна, наша, из Сибири. А вот папа чистый китаец. Приехал когда-то давно учиться, а потом влюбился в маму Ли, предложил встречаться. Любовь их, по словам самого друга, со стороны матери держалась на том, что парня иностранца было иметь престижно, а со стороны отца на том, что его девушка была очень хороша собой и ничего не требовала от него. Такая извращенная и блеклая любовь не могла долго прожить, как ребенок, родившийся на слишком раннем сроке, и отец Ли скоро уехал, так и не узнав, что его девушка была беременна. Мама Ли, нужно было отдать ей должное, рук не опустила: родила сына, устроилась в бюро переводов, и поставила их маленькую семью на ноги. Бабушка тогда сильно помогла с ребенком, почти полностью взяв полуторогодовалого внука на себя, а вот дедушка смирился с появлением у дочери "китайчонка" лишь после многочисленных, изматывающих скандалов. Ли и правда был совсем-совсем китаец: ни намека на русскую кровь. Мама назвала его соответствующе - Ли, что значит сила. Любовь тети Нади к сыну всегда ощущалась почти материальной, потому что в одном этом мальчике был сосредоточен весь ее мир. Мама Ли решила дать сыну фамилию отца - Лонгвей. В переводе с китайского «величие дракона». Нам об этом поведал Влад, под строжайшим секретом. Ли, хотя по нему и не скажешь, стеснительный парень. Несмотря на то, что он об отце вспоминать не любил, но ему его фамилия очень нравилась: с пятого класса, как он перешел в нашу школу, его не видели без брелка дракона на рюкзаке. А потом, когда на форму всем стало наплевать, драконы перебрались и на его одежду. Толстовки, свитера, футболки – все с драконами. Да и сам он, когда спал на ночевках, был похож на дракона: огромный, храпящий с раздувающимися ноздрями. - Эй? – я чуть не стукнулась затылком об стену, потому что Вика щелкнула пальцами у меня перед носом. – Мы идем прогуливать, или нет? Ее веснушчатое лицо почти светилось от какой-то детской радости. По неизвестной причине, Ви нравилось прогуливать школу. Да и вообще нарушать правила ей всегда было в радость. Подруга склонила голову набок, выжидая ответ. - Идем! – я радостно закивала. И Вика первая двинулась в сторону лестницы. Вика Швецова - моя лучшая и единственная подруга, появилась в нашей компании последней. Мы с Владом, почти с того самого момента, как в первом классе нас посадили вместе, были друзья - не разлей вода. Мы все перемены обсуждали «Черепашек-ниндзя», иногда он, ни с того ни с сего, начинал рассказывать о динозаврах, а иногда его бабушка пекла нам обоим пирожки, чтобы мы могли подкрепиться между уроками. Я вообще была замкнутым, стеснительным ребенком, которому плохо давались новые знакомства, поэтому первое время просто кивала. Но, уже через неделю, я начала рассказывать что-то в ответ и делиться с ним конфетами, которые мама давала мне с собой. Если так задуматься, то я была замкнутой и стеснительной не с рождения. Просто уже на второй день учебы кудрявая и, как позже выяснилось, не умная Степашина на весь класс ляпнула, что у меня уши как у слона. Ну и весь класс подхватил. Правда, потом мама все же смогла меня убедить, что уши у меня вовсе не слоновьи, и вообще, если бы все на лицо были как Люба Степашина, то мир превратился бы в «Кунсткамеру». Что это слово значит, я тогда не поняла, но жить стало легче.       В пятом классе к нам перешел Ли (почти все учителя из-за его молчаливости считали Лонгвея антисоциальным элементом) и сразу же влился в наш скромный «сквад» из двух человек. Он помогал нам с английским, защищал от желающих дать пинка под наши тощие задницы и уплетал пирожки бабушки Влада, которая теперь готовила на троих. И только в седьмом классе появилась Вика: уже с розовыми волосами (только более бледного оттенка), горящими глазами и вагоном дружелюбия. В нашем классе ее посчитали странной, поэтому ей ничего не оставалось, кроме как подсесть к нам, на две последние парты первого ряда. И, не удивительно, что потом мы все, странные и не вписывающиеся в коллектив, крепко сдружились.       На улице был конец февраля. Минус двадцать градусов висели в воздухе и прекрасно ощущались на щеках, которые мороз чуть пощипывал. Дул слабый ветер. С серого неба сыпался снег. Школьная калитка тоскливо лязгнула позади, и мы остановились. - Красиво! – широко улыбнулся Влад, обнажая белые ровные зубы. Он задрал голову вверх и, все так же улыбаясь, закрыл глаза и раскинул руки. Ви схватила меня за край пуховика и шепнула, через шапку обдавая ухо теплым дыханием: «Будь я цыганкой, то ограбила его прямо сейчас!» Я хихикнула в перчатки. - Да за пределами школы везде красиво, потому что никто не говорит тебе опустить голову и смотреть в тетрадь, - спустя минуту отозвался Ли и запустил снежком в ближайшее дерево.       Мне вдруг захотелось лечь в снег. Я помню, как когда мне было два года, и мы с мамой пошли гулять зимой. Тогда выпало очень много снега, и стоило нам выйти из дома, как я немедленно упала в него. Маленькой мне почему-то очень нравилось лежать в снегу. Мама пыталась меня ставить на ноги, но стоило ей убрать руки, как я снова валилась назад, издавая радостный смех. Маме это все очень быстро надоело, и она просто легла рядом со мной. Сейчас я понимаю, что ей тогда был только двадцать один год. Она была молодой, счастливой и очень любила меня. А еще семь лет назад мама умерла. Сбил пьяный водитель. И поднимать меня на ноги стало некому.       Мы с папой остались вдвоем. Но если по-честному, то в семье нас было полтора. Потому что моим папа был только наполовину. Второй половиной он всецело принадлежал работе. А еще через год, он стал принадлежать мне только на четверть. Вот такая математика.       Я сделала шажок назад и упала назад, в снег. Стало легко и счастливо. Вставать не хотелось. Падал снег, такой же как и много лет назад, каждая мышца расслабилась, и я просто смотрела вверх. - А я к тебе! – громко воскликнула откуда-то сверху Ви и тут же упала рядом со мной, довольно улыбаясь. Когда она улыбалась, ее карие глаза превращались в щелочки, но я все равно завидовала тому, как она умела это делать: тепло и свободно. Спокойно пролежали мы не долго, потому что рядом упал Влад, уже без шапки. Потом прилетела шапка. А уже затем аккуратно прилег Лонгвей. Мы полежали молча, наверно, минут пять. Очень хорошая психотерапия, на самом деле. Такое себе небо над Аустерлицем - спокойствие и переосмысление. Стало холодно. - Ну что, по домам? – отряхиваясь спросил Влад. Шапку он так и не надел. Может, хотел казаться взрослее. Но, Ли молча натянул на него шапку, и Владу снова на вид можно было дать лет двенадцать-тринадцать. - По домам, – кивнула Вика.       Мы с Владом обняли Вику и Ли и вместе пошли домой. Лонгвей и Вика жили в районе поновее, налево от школы, а мы – направо, там дома постарее. Козырев вот обитал в панельной хрущевке, всего в десяти минутах ходьбы до школы. Третий этаж, из окон видно детскую площадку и гаражи за ней. На той детской площадке мы проводили почти все свободное время в младшей школе. Спустя шесть лет те качели, на которых мы любили сидеть, уже изрядно поржавели. - Влад? – я толкнула друга локтем. - Чего? – он поднял голову. - А помнишь, как ты качелю лизнул? – я широко улыбнулась и, засмеявшись, побежала от него. - Ах ты! – Влад побежал за мной, на ходу делая снежок. Снег лепился не очень, но Козырев все равно запульнул в меня свой снаряд. Я не отставала и отбивалась своим кривыми снежками, которые разваливались еще в воздухе. Эту историю Влад терпеть не мог, потому что она напоминала о его детской доверчивости: старшеклассники сказали, что зимой холодные трубы на вкус как мороженое, и он, недолго думая, решил проверить. Его бабушка тогда долго ругалась, а я смеялась себе в варежку, хоть и жалела его. - А ты в третьем классе описалась, потому что испугалась завуча! – наконец вспомнил он, уже задыхаясь от бега и смеха. Мы остановились перед его домом. Здесь его поворот во двор. - А ты отдал мне свои запасные трусы с машинками! – парировала я. - Неблагодарная! – воскликнул Влад. – Это были самые красивые трусы с машинками в твоей жизни! - Ладно, согласна, - выдала я, пытаясь отдышаться.       Во владькином окне горел свет. На подоконнике стояли цветы в горшке, а через прозрачные шторы, если отойти чуть подальше, можно увидеть люстру - предмет гордости его мамы. Она работает фельдшером в больнице и, судя по горящему окну, у нее сегодня выходной. Хотя, может, это бабушка. Она до сих пор пытается впихнуть Владу перед выходом пирожки, да только он не берет. Не круто в школе есть домашнюю еду. - Я еще маме обещал часы починить, так что пойду, - он почесал затылок через шапку и улыбнулся. Мы обнялись на прощание, и он ткнулся горлом мне в плечо, поморщившись. А ведь в первом классе мы были одного роста.       И я пошла домой. Мне было идти еще минут пять-семь. Метель стала сильнее. Снег засыпался мне в ботинки, когда я перелезала через сугробы, и я бы определенно дошла быстрее, если б не срезала путь, но упрямством я пошла в отца. Дома меня уже наверняка ждала Елена – моя мачеха, и Коля – мой брат. Ну, точнее сын Елены, но отец и она настаивали, чтобы я называла его братом. Нечто схожее в нас и правда есть: волосы примерно одного цвета, хотя у меня это скорее блонд, а у него больше русый. Телосложение у нас одинаковое, дрыщавое. Коленки одинаково острые: только у него постоянно разбитые, а у меня обычные. А еще, мы оба сидим по своим комнатам и почти не общаемся друг с другом.       Короче, много общего. Как у жирафа и буфетного столика.