Элли из серого города.

      Лифт в моем доме – это отдельное чудо света, но Влад называл его отдельным проклятием нашего дома. Чудо было в том, что он ездил, а проклятие в том, что никто не знал, в какой момент он это делать перестанет. Поэтому, на шестой этаж Влад предпочитал подниматься пешком. Мне же этот лифт стал почти родным. Он был как дедушка с больными суставами, который, впрочем, никогда не отказывает детям в том, чтобы покатать их на плечах. Номера этажей на кнопках лифта уже давно стерлись, и исправлены они были все по-разному: цифра три была выведена ручкой, да еще и весьма криво; шесть – красиво написана маркером; а вот восьмой, - последний этаж, - обозначен жирной белой краской. Я ткнула на маркерную шестерку, и лифт, устало скрипнув, двинулся вверх.       Желтоватый свет падал на объявления, расклеенные на одной из стенок лифта. Их было много, и они залезали одно на другое, сливаясь во что-то невразумительное. Например, оборванное снизу объявление из химчистки наполовину прикрывало рекламу спортивной секции, и из лозунгов «Выбейте пыль из своего гардероба» и «Сделайте чемпионами ваших детей», складывалось «Выбейте пыль из ваших детей». Наверняка, над этим потрудился какой-то шутник. А вот здесь, поверх всего красовалось еще одно объявление, уже из магазина: «Лиловый кот – только топовый шмот!». Каждый раз, когда мои глаза на него натыкались, я испытывала острое чувство стыда. Это был магазин моей мачехи. То есть, не совсем ее. Она работала там дизайнером. Продумывала, какой динозавр лучше будет смотреться на розовом свитере, и какую бессмысленную надпись вышить на очередной майке. Все в таком духе. Не то, чтобы Елена была старухой, вовсе нет! Ей было чуть за тридцать, и она молодо выглядела, стильно одевалась, вкусно готовила и ни разу за шесть лет нашего сожительства не накричала на меня. Но, она была чересчур приставучей, читала слишком много книг по воспитанию, и вдобавок была нереалистично идеальной.       Как только она появилась в нашей семье, то почти сразу же попробовала подружиться. Она назвала это так, но больше, по моим ощущениям, это походило на допрос. Я сидела на диване, а она, подставив стул, села прямо передо мной и, немного неловко, начала говорить: - Эвелина, я все понимаю… Ты считаешь меня чужой, - она немного смутилась, - женщиной, которую твой папа привел в дом, да еще и так скоро после... – Елена остановилась, но так и не подобрала нужное слово. Мягкое. Обманчиво успокаивающее. Обычно люди говорили меня что-то вроде: «Мне так жаль из-за этого», «Это случилось в вашей семье так неожиданно», «Соболезнуем вашей потере».       Я злилась на этих соболезнующих людей так, будто они были виноваты.       «Потерять можно варежку зимой, детальку от конструктора или новый телефон. И все это можно отнести в бюро находок. Или забрать потом. А человек не теряется. Человек исчезает. Раз, и все. И нигде его после смерти не найдешь.» - я обычно шоркала ногой, пока очередной человек произносил очередную нелепицу, а папа осторожно держал меня за плечо. Так было и на похоронах, и на поминках, и в школе. Больше всего меня раздражало, когда кто-то в школьном коридоре начинал слишком громко шептаться, и я слышала слово «это». «Это случилось», «это произошло». Мне все больше хотелось подойти к каждому и спросить: - А что «это»? Какое «это»?       И, наверно, каждый что-то бы промямлил в ответ. А я знала что «это». Смерть, люди в форме, череда бесконечных бессмысленных звонков, жгучие слезы и чувство удушья три ночи подряд, гроб, рыхлая земля, черная скорбящая толпа и фотография на могильной плите. Такое чувство, будто все боялись, что если он произнесут слово «смерть», то она обязательно придет за ними. И, постепенно, я отдалилась от всего класса. Не то чтобы у меня было много друзей – один Влад. Да еще и глупая Степашина со своими дразнилками насовсем загнала меня в отряд тихонь-аутсайдеров. Но, если с тобой что-то происходит, - не важно, занял ты где-то первое место или у тебя кто-то умер, - то ты сразу становишься звездой. Дети, если говорить об отрицательных качествах, в первую очередь не жестоки, а любопытны. И еще неизвестно что хуже: когда тебя намеренно дразнят плохим событием из твоей жизни или жалостливо заглядывают в глаза, произносят несколько формальных слов и спрашивают, как все произошло. И это душащее любопытство удивительно соседствовало с суеверным страхом упоминания смерти. Я уже не боялась.       Как-то, вскоре после маминой смерти, когда я уже вернулась в школу, а хор соболезнований еще не утих, я исписала целую страницу словом «смерть». Все сидели на математике, Влад старательно пыхтел, переписывая выражения, а я выводила своим кривоватым почерком с-м-е-р-т-ь. Где-то шесть с половиной слов на строчку. Я заполнила всю страницу. Сухая, ровная, заполненная. Ни слезинки, ни исправления. У меня от злости покраснели щеки, а в начале сероватые от простого карандаша слова к концу стали почти черными от того, с такой силой я давила на карандаш. Наша классная подошла и ничего не сказала. Печально улыбнулась, открыла мой учебник на нужной странице и вернулась на свое место. Кого угодно другого она бы отчитала, обязательно, при всем классе, но тут! Я чертовски разозлилась. Мне казалось, что в ту минуту мои щеки были горячее чем поверхность солнца. Кто-то сзади шепнул кому-то: «Смотри, какая она красная!» Я бы точно взорвалась, если бы что-то прохладное не оказалось на моей щеке. Я прикоснулась к щеке и повернулась к Владу. Он неловко улыбался, почесывая белесые волосы, и указывал мне глазами на ту самую щеку. Я отлепила это нечто от себя и уставилась на свою ладонь. Наклейка-желешка в виде динозаврика.       Редчайший экземпляр в детских альбомах с коллекциями наклеек. Желейные наклейки были самыми необычными из всех и стоили соответственно. А еще, их почти ни у кого не было. Поэтому, у владельцев наклеечных альбомов с желешками всегда была толпа желающих обменяться или просто поглазеть. Влад не мог похвастаться богатыми родителями, но мог похвастаться умением копить. И за две недели он умудрился скопить на целый листик таких наклеек. Именно с динозаврами. Самые редкие. Как уже было сказано, он знал кучу интересных фактов о динозаврах и вообще владел информацией о них больше, чем кто-либо на моей памяти. И тут, Влад вот так просто шлепнул мне на щеку желешку с птеродактилем. - Насовсем, - он подмигнул мне, поправил очки и уткнулся в тетрадь.       А я так и сидела с этой желешкой в руке до самого звонка, не понимая что делать. - Возможно, ты думаешь, что папа пытается заменить мной твою маму, как для себя, так и для тебя, но пойми, - она попыталась взять мои исчерканные ручкой ладони в свои ухоженные и наманикюренные руки, но я вырвала их и обняла себя за плечи, - никто и никогда не сможет заменить твою маму. И никто даже не пытается сделать этого. Мы с твоим папой друг друга любим. – она говорила медленно, кажется, даже расставляя знаки препинания у себя в голове. Но я думала, что она, скорее всего, сочиняет свой монолог на ходу. – Давай просто попробуем узнать друг друга получше? Думаю, мы с Колей не такие плохие, и с нами вполне можно…       Я тогда снова вспыхнула, как в тот раз. Только рядом не было Влада и драгоценной наклейки с динозавром. Я подскочила, пролетая мимо мачехи в свою комнату. Горячие слезы застилали глаза, и все мое лицо горело, но я неслась в свою комнату, ничего не видя перед собой. Осознание того, что это совсем все, и мама больше не придет, и как раньше уже не будет, сдавило грудную клетку жгучими щупальцами, и от этого осознания хотелось спрятаться. Залезть под одеяло в своей комнате и больше никогда не вылезать оттуда. Построить там свою цивилизацию, прожить долгую счастливую жизнь, а потом умереть. Я дернула холодную ручку двери в свою комнату, умоляя потерпеть себя еще пару секунд до кровати, чтобы исчезнуть под одеялом и наплакаться вдоволь, до опухших глаз и хриплого голоса, а затем уснуть, но моим планам было не суждено сбыться. На моей кровати стоял пятилетний Колька и тянулся своими бледными руками к гитаре, висящей на стене.       Гитара была самым важным в моей жизни лет с семи и до девяти. Белая акустическая гитара, подарок родителей на мой седьмой день рождения. Моя мама работала в местной музыкальной школе. Образования у нее как такого не было. В шестнадцать она сбежала из дома, и целый год скиталась по Питеру с такими же крутыми ребятами как она. Жили в общаге, играли музыку в переходах и на квартирниках, гуляли ночи напролет. Мама любила рассказывать про это время. Время безбашенности и полной свободы. У нее даже была татуировка с ласточкой под левым ребром. Удивительно качественно выполненная работа. Спустя год, мама встретила моего папу на очередном квартирнике, куда его привел друг. Они стали жить вместе почти сразу, а потом, папу по распределению после ВУЗа отправили в наш городок. Мама поехала с ним, хоть ей и было тяжело оставлять город распахнутых крыльев и уличной музыки. Почти сразу же мама пришла по объявлению устраиваться в музыкальную школу. Взяли ее, конечно, не сразу. Несмотря на мамины харизму и талант, образования у нее все равно не было. По итогу, ей выдали направление на курсы педагогики, программа была длиной в полгода. После очередного занятия мама бежала в музыкальную школу и смотрела, как там проходят занятия, а после этого, если оставалось время, она шла играть в близлежащих кафе. Очень скоро маму взяли на работу, и до самого конца своей жизни она вела младшие группы. Дети ее любили. Рассказы же о маминой увлекательной юности с будоражили мое воображение с детства: она представлялась мне главной героиней фильма. Я долго не понимала, почему она выбрала папу - серьезного, в очках, с высшим образованием. Он не стыковался в моей голове с дерзкой девушкой, играющей на гитаре. Но, мама всегда говорила, что любовь - это выигрыш в лотерее. Любой приз ценен, и совсем не важно, как он выглядит. Любят не за это. Любовь, как данность, со всеми недостатками и проблемами. И от нее не убежишь. Так о чем мы?       Гитара. Для семилетней меня она была очень большой, но я быстро навострилась. Мама была отличным учителем, и скоро я уже играла простые песни для папы. Папа у меня любил Цоя, и песни сами по себе были несложные, так что играла я их часто. Голос у меня был хороший, я любила громко петь, но после смерти мамы я так и не смогла вернуться к тому, чтобы петь в полный голос. Только тихо, шепотом. А к гитаре я и вовсе почти не прикасалась. Села только один раз, хотела сыграть мамину любимую песню, «Баллада о трех сыновьях». Но только я начала первый куплет, как навернулись слезы, задрожали руки, и я вспомнила, как мама пела мне эту песню перед сном, перебирала мои волосы и тихо улыбалась. Руки у нее были теплые, пахли каким-то приторным кремом, но совсем не противным. Потом, она целовала меня в щеку, включала ночник и шла спать. Я обычно к тому времени уже видела десятый сон.       И когда я увидела Кольку, гитару, в голове все перемешалось и зашумело. Как будто в моей черепной коробке был целый стадион, кричащий, шумящий, заглушающий все мои мысли, вырывающий слова и воспоминания обрывками. Под ребрами как будто зашевелились колючие кусты, стало больно. И что-то говорящий Коля, и шум из окна, и текст той самой песни, и мамин голос, все смешалось в одну мерзкую кашу, которая давила и пугала. Я не знала, как все прекратить. Я даже не знала, что чувствовала: ярость, боль, горечь или раздражение. И, оттолкнув Колю, я схватила свою гитару и швырнула на пол. Конечно, она разлетелась. Не совсем в щепки, но починить ее уже было нельзя. Шум в голове не прекращался. Я не заметила, как прибежала Елена, вся в ужасе и растерянности, забрала испуганного, плачущего Колю, прикрыла дверь и оставила меня наедине с разбитой гитарой и истерикой. Я успокоилась только к вечеру. Просто мгновенно. Словно кто-то переключил рубильник. Слезы закончились, чувства тоже. Остались только пустота и усталость. Я прокралась до ванной и умылась, а затем снова вернулась в свою комнату. Мне было стыдно. И перед мачехой, и перед Колей. Даже не за то, что я убежала с кухни, не за то, что я разревелась. Скорее, за то, что толкнула и испугала Колю, провалившись в неконтролируемую истерику, разбила самое дорогое, что у меня осталось от мамы, и все, как казалось, без причины. «Теперь они будут считать меня чокнутой и точно сдадут в психушку», - думала я, лежа в своей комнате под одеялом, - «Зато никто больше не будет мешать их совместной жизни, и у них будет нормальная семья».       Под одеялом очень скоро стало нечем дышать, и я вылезла наружу. На письменном столе дымился чай, рядом стояла тарелка с макаронами и котлетой. Я села за стол. Раньше Елена никогда не разрешала мне есть в комнате, это было одно из самых ее решительных «нет». «Точно, она считает меня опасной для общества», - решила я. На глаза мне попалась конфета, соевый батончик. Папа их любил. «Может, все не так плохо?» - снова подумала я, - «Вряд ли опасным элементам дают сладкое. Или все же дают?»       Так или иначе, но я съела весь ужин. Потом убрала пару щепок, отлетевших от гитары. Мне в голову пришла мысль, что ее теперь точно выкинут. Я не заплакала. Внутри у меня было тихо и пусто, как теперь в этой гитаре. Она больше не будет играть. Никогда. Очень страшное слово. Его еще ни один человек не пережил. Я взяла одну щепку на память и убрала в ящик стола. Потом еще подумала. Достала из-под футболки свой кулон. Точнее, мамин. Папа подарил ей его на свадьбу. Она тогда взяла его фамилию и стала Макова. Дарья Макова. От названия цветка. Кулон собой представлял маленький мак, застывший в кристалле вытянутой формы. После маминой смерти папа отдал его мне. Я носила его на себе, как верующие носят крестик. Я не знала, было ли возможно каким-то образом прицепить к этому украшению щепку, поэтому оставила эту затею в покое.       Вскоре хлопнула входная дверь. Это пришел папа. Я сразу же юркнула под одеяло, оставив себе маленькую дырочку для воздуха. Сначала родители негромко говорили на кухне, а потом перешли в соседнюю с моей комнату, их спальню. Я могла слышать отдельные фразы. Отец ругался и сердился на мой поступок и обещал Елене отправить меня к психологу, Елена же спорила, пытаясь меня защитить, говорила, что такие события оставляют травмы, и что отчасти он сам виноват в том, что стал реже со мной общаться, не давая достаточно внимания. Мачеха твердила, что они должны сами с этим разобраться, чтобы не потерять мое доверие окончательно. Папа успокоился быстро. Он вообще по натуре отходчивый. Успокоился и ушел ужинать. В тот день он ко мне так и не зашел.       Зато зашел Колька. Его шаги я знала: легкие, почти бесшумные. Он несколько секунд постоял у моей кровати, после подхватил с моего стола звякнувшую посуду и вышел из моей комнаты, закрыв дверь. Еще пару секунд я не двигалась и думала про психолога, которым грозился папа. Психологов я не любила. Папа меня записал на несколько сеансов к одной женщине сразу после похорон, но результата это не принесло. Алиса Ивановна показывала мне расплывчатые черные пятна, а я должна была угадывать, что там изображено. Раз за разом я придумывала каких-то диковинных животных и, таким образом, утоляла ее интерес. Было упражнение, где я должна была сопоставить близких людей и цвета. Обычно, я выбирала по цвету волос. Папа, блондин – белый, Влад, русый – желтый, а классная – красная. В общем, ничего существенного. А еще, у нее за спиной, прямо напротив меня, сидел неестественно зеленый заяц с голубыми пластиковыми глазами и ядерно-розовым носом. То еще зрелище, если учитывать, что игрушка всегда была наклонена вперед из-за тяжелой головы, и поэтому, казалось, что заяц смотрит исподлобья. Я успела дать ему кличку «Маньяк», хотя будь дело на пару лет позже, я бы точно назвала его Джокером. Я быстро отвлеклась от мыслей про психолога и зайца-маньяка. Елена ведь смогла его переубедить? Ногами я скинула одеяло и села на кровати. Рядом со мной лежала конфета. Точь-в-точь как та, что я съела час назад. Мачеха всегда давала нам с Колькой поровну сладкого. Я поняла. Колька отдал мне свою конфету. И одинокая слеза скатилась и зависла на подбородке.

***

      Теперь, вы знаете почти все о моей семье и моем прошлом. Лифт скрипнул и остановился на моем этаже. На лестничной площадке было сумрачно, и я зашуршала руками в карманах. Старые билеты на автобус, жвачка, мелочь, что-то похожее на каштан и вот, ключи! Я шагнула к своей двери. От соседней квартиры доносились песни Пугачевой и запах котлет, яркой звездочкой светился глазок. «Я знаю, что у нее, у нее, у нее душа кошкина, А я шикарная – мадам Брошкина! Она такая никакая, никакая…» Я понюхала свои руки. От жвачки они пахли мятой. А еще, они шелушились из-за холода и были похожи на руки какой-нибудь старушки, не хватало только золотого кольца с ярким розовым или зеленым камушком. За соседней дверью не унималось радио, чуть шипящее от помех: «Вот так бы и дала бы ей бы по башке своими рожками…»       Я хмыкнула и сунула ключ в замочную скважину, пристукивая ногой. За окнами подъезда все так же мела метель и выл ветер. Дверь открылась, и я нырнула в этот проем, оставляя голос Пугачевой за дверью, вместе с запахом котлет. Дома пахло пирогом с рыбой. В коридоре было темно, я щелкнула выключателем. В квартире, судя по всему, никого не было. Я обрадовалась. Скинула отстойный пуховик, который выглядел детским и убогим, по сравнению с шубами и куртками других одноклассниц. Ну, кроме Вики. Вике шло все, и пуховики тоже. Поставила ботинки и, закинув рюкзак за спину, пошла мыть руки. Горячая вода колола замерзшие руки. Но теперь мне было хорошо. Дома не было тупых одноклассников, строгих учителей и шумных коридоров. Только тишина и покой.       Я чувствовала себя непомерно уставшей, но это было так странно: днем я улыбалась, шутила, веселилась с друзьями, иногда скучала на уроках, но как только я расставалась с Владом на том самом повороте, все счастье стекало с меня, как вода, обнажая усталость и пустоту. Правда. Я пустая не потому, что не испытываю ничего, нет, я испытываю и, наверно, слишком много, а потому, что внутри меня будто ничего нет. То есть… Я думаю, почти все люди получают эмоции от общения и прочего, что-то делают, живут. Но вот например Ли интересуется языками, Влад – динозаврами (даже если это не особо полезно), Вика рисует, готовит и много чего еще. Даже на укулеле немного играть умеет. А я? У меня не было ничего, чем бы я хотела заниматься. Я не видела себя в офисе, больнице или каком-нибудь дизайнерском бюро. Спроси меня, что я буду делать в будущем, и я бы не смогла ничего выдавить из себя. Самое главное в том, что я никак не думала, что доживу до совершеннолетия и буду жить дальше: работать, заводить детей и все в таком духе. А теперь, до моего восемнадцатого дня рождения оставался год и пара месяцев. Откуда люди вообще узнают, как им жить?       Я выключила кран и, не глядя в зеркало, вышла. Возле комнаты Коли я остановилась. Там ровно шумел ноутбук, щелкали клавиши, и кто-то шмыгал носом. Понятно, Колька уже дома. Я закрылась в своей комнате, накрылась одеялом, обнимая плюшевую собаку, и прикрыла глаза. Вот бы никогда больше не ходить в школу.       С людьми, как выяснилось в мои десять лет, у меня в принципе не складывалось. Точнее, может быть бы и складывалось, только я никогда не подходила, чтобы познакомиться с кем-то. Почти сразу после моей истерики, мачеха предложила мне сходить на танцы. Секцию по танцам. Так сказать, дать мне возможность отвлечься и социализироваться. В листовке, которую мне протянула Елена, значился адрес в одной улице от нас. Еще, на рекламной фотографии были нереалистично счастливые дети. Я удивилась, как у них рты по швам не разошлись от таких улыбок. В остальном, обычные девочки, приблизительно моего возраста, в сценических костюмах, ярко накрашенные. Они выглядели уверенными в себе. Скрепя сердцем я согласилась, чтобы не огорчать выжидающе глядящего на меня отца и искрящуюся энтузиазмом Елену.       Не сложилось все с самого начала. Мачеха решила, что мне пора проявить самостоятельность с самого порога, и, свалив все на дела по работе, исчезла с небывалой скоростью, оставив меня перед дверью. Возле танцевальной студии, располагавшейся в одноэтажном вытянутом здании, росли яблони. Цветы там уже распустились и цвели пышным цветом. Пахло приятно, и я зажмурила глаза на пару секунд. Рукой я держалась за дверную ручку и уже подумывала, не стоит ли мне развернуться и уйти, как кто-то тронул меня за плечо. - Заходить-то будешь? – рядом со мной стояла девочка лет двенадцати. Не то сальные, не то покрытые лаком волосы, забранные в хвост, оранжево-желтая кожа, острые черты лица. Она бы запросто заклевать меня насмерть своим носом. По крайней мере, такое желание читалось в ее глазах.       Бормоча извинения я пропустила ее вперед и зашла следом. Тренерша, женщина под сорок, с широкой улыбкой и веснушками, радостно меня поприветствовала и провела до раздевалки. Уже там оказалось, что форма у меня не та: футболка слишком большая, а штаны слишком широкие. - Если решишь заниматься дальше, понадобятся майка и лосины, – просветила меня тренерша. Имени ее, как и всех остальных, я не запомнила. Сейчас даже цвет глаз ее вспомнить не могу, на этом месте просто провал. Я боялась даже взгляд поднять и посмотреть, кто со мной занимается, так что у остальных девочек из группы провалы вообще вместо всего лица. Запомнила толком я лишь Сашу. Болтливую девочку с каре, которая сразу же встала рядом и ходила со мной до конца занятия, поясняя мне каждую мелочь. «Это станок, тут мы занимаемся, а этот ковер полгода назад купили, а на этой стене младшие наклейки клеят», - видимо, все остальные в группе от нее просто устали и никак не реагировали на нее. Глаза у нее были ярко-голубые, с длинными ресницами. И когда она прыгала, ее волосы, завязанные в две куцые косички, высоко подлетали. Я даже представила, что она может ими зацепиться за лампу на потолке и повиснуть так, как какое-нибудь украшение.       По ходу занятия я совсем не понимала терминов. Запомнила только, что «плие» - это приседание. Тренерша громко командовала: «арабеск», «глиссад», «гранд-батман», и девочки тянули руки, прыгали, поднимали ноги и кружились. Я старалась повторять, но выходило жутко неуклюже. Руки были кривыми, нога сгибалась не так, а про желание забиться в угол и говорить не стоит. Та самая острая оранжевая девочка вечно лезла вперед, расталкивая остальных. Все возмущались, но ничего не делали. Она точно не зря показалась мне неприятной. Как я дожила до поклона, - благодарственного движения по отношению к себе и зрителю, - я не знаю до сих пор. Но я первая забежала в раздевалку, накинула джинсовку, собрала вещи, запрыгнула в кроссовки и выбежала, даже не остановившись попрощаться с тренершей, которая меня звала.       По пути домой папа попросил купить домой вкусного. Я купила пачку печенья и шоколадку и выгуливала их еще минут сорок, потому что домой мне идти не хотелось. Потом я все же пришла домой и расплакалась на груди у мачехи, так и не сказав ничего о том, как все прошло. Так и закончились попытки Елены приладить меня хоть к какому-то коллективу. Но, я особо и не жалела. У меня был Влад, - самый лучший друг с базой данных о динозаврах в голове и бабушкиными пирожками. И мне его хватало.

***

      Хлопнула дверь, в прихожей зашумел разговор. Отец с мачехой вернулись. Я вылезла из кровати, и мой желудок недовольно заурчал. Кажется, я забыла пообедать.       На ужин у нас было мясо и рис. Мясо имело красивое название, которое я, конечно, не запомнила, но по сути это была курица с травами и сыром. Коля уплетал за обе щеки, как будто у него вот-вот заберут тарелку. Елена аккуратно отрезала кусок за куском, а папа хрустел солеными огурцами, уставившись в телевизор. По телевизору шли новости. Особого смысла смотреть их каждый день я не видела: все равно одно и то же. Очередной кризис, деловые встречи квадратных мужчин в костюмах, пьяная драка с погибшими в соседнем районе, и прогноз погоды. Что-то хорошее по телевизору показывали редко. Только когда Коля просил мультики или, уже позже, художественные фильмы, чаще всего иностранные. В глубине души, я была ему благодарна. - Мы собирались выпустить новую коллекцию, весеннюю, - начала Елена. - О, это отлично, с удовольствием посмотрел бы! – отец отвлекся от телевизора. Все товары в мачехином магазине он предпочитал просто смотреть. Он же адвокат, ему несолидно носить свитера с котиками и штаны с динозаврами. На месте Елены я бы обиделась. Ну или расстроилась, как минимум. - Я недели полторы буду полностью в работе, нужно успеть к дедлайну и ребятам в магазине помочь, - она помялась, сцепив руки в замок под столом, - вы бы не могли расклеить листовки или раздать кому-то из друзей? - Боюсь, в моей школе это будет не интересно, - я пожала плечами. - А вот и интересно! – вспыхнул Коля, резко вскинув голову. – Я своим раздам!       Брат яростно продолжил есть, больше ничего не говоря. Я промолчала. В этот момент я себя ненавидела. Все началось классе в шестом. У нас в школе отопление включали поздно, только в ноябре, и то, прогревалась она плохо. Зато, до формы никому дела не было, поэтому конец осени и всю зиму школьники носили свитера и теплые кофты. Не то, чтобы все было ужасно, но приятного было мало. Хотя, находились персонажи, которые даже зимой ходили по школе в футболках. И, когда начался ноябрь, а температура упала, Елена принесла мне свитер из ее магазина. Розово-фиолетовый свитер с мультяшным белым котом по центру. Мне он сначала очень понравился, я даже обняла мачеху впервые в жизни, а она просто засмеялась и ушла готовить завтрак. Свитер не кололся, был мягким и теплым, а еще был размера на полтора больше, чем нужно. В общем, все, как я люблю. В школу я пришла счастливая. Влад сказал, что свитер классный, а Ли показал большой палец. Думаю, если бы Вика тогда училась с нами, ей бы тоже понравилось. Испортила все тупая Степашина: - Ты что, свитер у ребенка отжала? – и засмеялась своим красивым, взрослым голосом. - Эй, смотрите, Макова детей грабит! – заверещал Юра, тогда еще мелкий, но уже задира, - Прячьте свои вещи!       Я расплакалась и убежала. Влад потом рассказал, что Ли кинул в Юру пеналом и еще здорово настучал ему по «тыкве». Друзья у меня были хорошие. И мачеха неплохая, на самом деле. Дело было вовсе не в свитере. Дело было во мне. Если ты не нравишься людям – они найдут к чему прицепиться, даже если ты выглядишь как звезда Голливуда. Дома я зло крикнула, что свитер дурацкий и, упав на кровать, рывком стащила его с себя. Этот свитер я так и не отдала, кстати. Елена надевала мне его, когда я болела. И он мне все равно нравился, но я не показывала этого. Даже немного расстраивалась, когда выздоравливала, потому что это значило, что свитер убирается в шкаф на неопределенное время.       С того случая изменилось не много, только теперь эталоном стиля стала считаться одежда из «зары» и «бершки», даже если все девчонки сливались в бежево-черно-белое пятно. То, что носят популярные дети по определению делается популярным. А с тем, что носят аутсайдеры – все обстоит с точностью да наоборот.       Мачеха выглядела погрустневшей, поэтому я громко похвалила ужин и попросила дать пару листовок. - Я ничего не обещаю, но попробую, - сказала я, когда она протянула мне аж десять листовок. Она явно переоценивала меня. - Все равно спасибо! – и Елена улыбнулась привычно яркой улыбкой.       Лежа в кровати я смотрела в стену. «Завтра меня ждет новый день. Пусть все будет в порядке». - подумала я и закрыла глаза. В голове вертелась та песня Пугачевой с лестничной клетки.