Элли из серого города.

      Меня можно было назвать загадочной. Почти никто из класса ничего обо мне не знал, да и не то, чтобы были попытки. Но загадочной я была не потому, что никто ничего обо мне не знал, а потому что мне нечего было рассказывать. Точнее, было: пьяный отец, которого пришлось самой тащить до дивана, усталая плачущая мать в ванной, раскрашенная футболка с каким-то монстром, которую я никогда не решусь надеть, и, наконец, сообщение от Тима. Нет, я бы могла рассказать об этом Марго, если бы в это время она не спала обдолбанная на чьей-то хате. Но, сегодня, мне придется рассчитывать лишь на себя.       Я плохо умела краситься. Кожа жирная, руки трясутся, ничерта не видно без очков, но сегодня - особенный день. Я прячу синяки под глазами и бледные губы под ровным слоем косметики. Марго бы гордилась. Пора бы уже рассказать про Марго – мою лучшую и единственную подругу. Маргарита по паспорту, Марго по жизни, она могла делать всё, чего обычные люди боятся и чураются. Ходить на вписки, целоваться с незнакомцами, курить и пить сколько влезет, всегда быть в центре внимания и никогда не унывать. Я ей завидовала. По-белому. Она была той самой: той самой крутой; той самой красоткой; той самой горячей и искрящейся. А я той самой никогда не была. Разве что, той самой заучкой или зубрилой. Ярлыки круче татуировок. Татуировки можно свести, а от ярлыка никуда не денешься. Я много раз пыталась свести с себя надпись «заучка», но вышло у меня лишь однажды. Тогда я и познакомилась с Тимом.       Все было до банальности просто: Котов закинул мою спортивную форму на дерево, а я никак не могла достать ее. Прыгала под этим дурацким деревом и все озиралась, будто кто-то придет и поможет. Но никто не подходил, все смеялись и шли по своим делам. А Тим помог. Подошел со своим бледным черноволосым другом, похожим на вампира, и помог. Высокий парень с лохматыми коричневыми волосами, задорной улыбкой, обнажающий кривоватый клык с правой стороны. Как было не влюбиться? Он залез на дерево, оставив рюкзак молчаливому другу, и легко снял мою форму. Тим легко соскользнул с дерева, почти не держась руками, и, улыбаясь, протянул мне мешок. Мой розовый мешок для формы, еще с младшей школы, с глупым единорогом. - Держи, - он по-прежнему улыбался, но улыбка не была злой или саркастичной. Она была обычной, даже с крохотным изъяном, который для меня даже не считался.       Я взяла мешок и расплакалась. Он тогда остолбенел и стоял с немного глупым, но все равно очень красивым выражением лица. Бывают такие люди: с изъянами, в немодной одежде, а все равно красивые. Красивее всех лиц на обложках журналов. Парни усадили меня на скамейку в лесопарке напротив школы. Они что-то говорили, а я только плакала. Кто-то проявил ко мне доброту. Это было очень странно. Меня успокоили с трудом, только на кухне у Грега. Так звали того худого, бледнющего парня с длинными волосами. Наверно, я бы подумала, что он - мертвый, если бы он постоянно не вертел что-то в руках. Грег тоже был хороший. Это выяснилось чуть позже, а пока была кухня с цветочными обоями, улыбающийся Тим, Грег с тремя чашками чая, и новорожденная надежда. Надежда – это единственная вещь, которая может рождаться до бесконечности, при этом никогда не умирая до конца. Ведь самоубийцы не прыгают с мостов сразу, а почему-то стоят и ждут. Им тоже ведь есть на что надеяться? - Прости, Кать. - Тим извинился в сотый раз, кинул на меня быстрый взгляд и сразу же утопил его в кружке. Он бы так и таращился в кружку, если бы не Грегори, забравший опустевшие емкости. Прятать взгляд было больше некуда, и он снова посмотрел на меня. Глаза у него были как утро в Санкт-Петербурге: серые, пронзительные и очень красивые. Я никогда не была в Питере, но мне кажется, что в тот момент я его увидела. Влюбляться – это вообще слишком хорошо: можно и целый мир в глазах человека увидеть, и смысл жизни найти, и еще много чего… - Катя! – Тим, кажется, что-то сказал. Я смутилась и покраснела, как помидор. Так замечтаться и не заметить, что тебе что-то говорят! - Ты где живешь? – Грег присел на деревянную табуретку между мной и Тимом. На этот раз в руках он крутил зажигалку. Металлическую, с какой-то гравировкой. Разобрать выгравированную на зажигалке надпись не получалось из-за кривых и слипшихся буков, которыми она была сделана. Чем-то походило на граффити. - На Победке, если идти через бывший пивзавод. – Я отвечала как можно расслабленней, чтобы никто не заметил моего волнения. Тим уже отвлекся на клетчатую скатерть и водил по ней пальцем, изучая малочисленные дырки, пятна и борозды. - Мы могли бы тебя проводить, если хочешь, - Тим вскинул голову и неловко улыбнулся. - Все равно нам по пути, - добавил Грегори, чиркая зажигалкой. Маленькое, но кусачее пламя заплясало на самом сопле, нервно дергаясь от дыхания парня.       Вот же черт! Я осознала, что выглядела как уличная кошка, которую на улице подкормили, и теперь она следовала за людьми до самой квартиры, хотя брать ее, конечно, никто не собирался. Я пробормотала какие-то извинения и выскочила на улицу, бросив напоследок быстрый взгляд на Тима. Старалась запомнить все что могла. В итоге запомнила лишь сутулый силуэт на фоне желтого дверного проема. Но это не помешало мне нарисовать с десяток портретных набросков за пару дней, отделявших меня от нашей второй встречи.       Во второй раз мы встретились за гаражами, как бы это ни звучало. Отец послал меня за соленьями и вареньем в гараж, поэтому я медленно шла домой, позвякивая тяжелыми банками в рюкзаке. Возможно, идти мне было бы легче, если бы я представила, что в рюкзаке стукается бутылками алкоголь, и по возвращении мы с Марго здорово проведем время. Но, пока была осень, очень красивая осень, тяжелый рюкзак и пыльные гаражи, обступающие меня рядами. Где-то на краю гаражного кооператива шумели мужики: квасили, громко смеялись и слегка буянили. В перелеске близ выезда из гаражей чирикали птицы и шумела листва, что-то нашептывая. Гавкали собаки неподалеку. Спокойно. По-родному.       Я прошла очередной ряд и остановилась прислушиваясь. Чириканье, лай, отдаленный гомон. Уже почти сделав шаг, я уловила то, что заставило меня остановиться. Играла гитара. Играла как-то просто, спокойно, по-домашнему. Наверно, если уютные квартиры, где живут хорошие люди, имели бы голоса – они были бы такими. Так звучит горячий чай, мяуканье кошки, доброта, умиротворение после долгого дня, чуть шипящее старое радио… Такое я видела только у бабушки с дедушкой, пока они не умерли. Но зато эти ощущения намертво врубились мне в память, как вырезанные топором, и всегда хранились где-то поблизости, всплывая во снах или случайных звуках, запахах, силуэтах. - О! – воскликнул Тим. Губы его сначала округлились до розового нуля, а потом разошлись в улыбке, - Привет, Катя! - Привет! – мне удалось скрыть растерянность за громким улыбчивым приветствием. Тима я ожидала здесь увидеть последним, но раз он тут… Может, это судьба? - Мы тут на гитаре играем, - негромко потянул парень, когда я подошла ближе, - искусству нужен зритель, гитаре и человеку нужен тот, кто будет слушать… – это он сказал уже громче, затем на секунду умолк, уставившись себе под ноги, и резко, громко, как выстрел пистолета, предложил, - Короче, хочешь послушать? Послушать я, конечно, хотела. - Было бы здорово, если можно, - смущенно, я согласилась.       Не так часто классный парень зовет послушать, как он играет на гитаре. А если вы обычная и ничем не примечательная девочка, то тем более. Ответила я искренне, даже не сильно скрывая свое смущения. С людьми вообще лучше начинать отношения с искренности, ничего не скрывая. Потому что если человек увидит всех твоих монстров, распиханных наспех по карманам куртки, спрятанных в темноте зрачка, и скрытых ребрами у самого сердца, и после этого не уйдет – это твой человек. Вообще, монстры – это лучшие обереги. Кому-то сразу не понравится – он и уйдет, а кто-то с тобой до конца останется, потому что монстры ваши хорошо сошлись. Правилом я этим руководствовалась, честно говоря, редко. Только со своими людьми. А у меня всего их и было до той встречи, что Марго. - Гриша, я нашел нам слушателя! – сразу же, как мы вошли в гараж, завопил Тим.       Что-то темное метнулось в углу, стукнувшись об шкафчик с рыболовными снастями, инструментами и, кажется, старыми газетами, грязно выругалось и выползло к свету. Этим чем-то вполне ожидаемо оказался Грег. В противовес его бледному лицу, глаза у него горели, причем не самым добрым огнем, а таким, на каком сжигали ведьм в средние века. Он подошел к другу и несильно ткнул ему кулаком в грудь: - Не смей, мать твою, называть меня этим массмаркетовским именем! – Грег был немного ниже, но создавать нужное впечатление ему это не мешало, - Я же тебя Тимофеем не называю, в конце концов! После этого Грег смягчился: - Привет, Кать. Для тебя я тоже Грег или Грегори, ок? Глаза у него теперь были спокойные, но плохо различимого в полумраке гаража оттенка. - Хорошо! – я улыбнулась и тряхнула головой, пытаясь как можно ярче показать мое дружелюбие, - А, и привет, тоже. Грегори по-доброму усмехнулся и махнул рукой в сторону: - Падай!       Я присмотрелась к той стороне, в которую он махнул. К моему удивлению их сумрака вынырнул рядок театральных кресел с потрепанной красной обивкой. Всего в ряду было их штук пять. Я опустила седушку и села. Справа снова послышалась ругань. - Япона мать, Грег, вруби свет, бога ради! Ничерта не видно! – Тим копошился в углу, похожий на огромного таракана, - Как ты вообще тут сидел? - Хорошо сидел, - фыркул Грегори.        Зажегся свет. Гараж выглядел относительно обитаемым, но странным местом. На полу расстилался линолеум, в глубине гаража прикрытый советским ковром. Там же, справа стояла настоящая барабанная установка, ютился одинокий динамик у шкафа, набитого инструментами. На стене рядом со мной висело древнее радио, которое еще и работало, судя по проводу, уходящему в розетку. Рядом висели две электрогитары, немного покоцанные, исклееные наклейками. У входа стояла вешалка, ничем не занятая и бесполезная. Чуть дальше от вешалки стоял стол, под которым находилась тумбочка, крепкая и аккуратная. У стола стоял скелет. Вероятно, все же учебное пособие. На голову ему напялили забавную шапку с помпоном, а тело прикрывала жилетка с вышитыми оленями. - Это Тоха. – прозвучало у меня над ухом. Я аж подпрыгнула. Это было Грег, поигрывающий барабанными палочками. - Он, конечно, не настоящий, хотя я бы сказал, что он живее, чем некоторые, - высказав эту информацию, он кивнул и ушел за ударную установку. Странный парень, но не плохой. - Ну, что, поехали! – воскликнул Тим и уже хотел брякнуть по струнам, как Грег его остановил: - Стоп! – гитарист растерялся и уставился на Грега. - Что? – он похлопал глазами. - Вот именно, что. Что мы играем? – Грег снова провертел барабанную палочку пальцами. - Ну я же говорил, «я обещаю, что возьмусь за ум»! – Тим закатил глаза. - Не говорил, - буркнул барабанщик, - мы вместе это не играли ни разу. - А, да ничего, это просто попытка! – Тим виновато улыбнулся сначала другу, потом мне.       Тишина повисла в воздухе на некоторое время. Тим пилил взглядом друга, сложив брови домиком, а Грег стоически делал вид, что ничего не видит и не слышит. Когда тишина стала почти осязаемой, а молчание некрасиво затянулось, барабанщик сдался. - Ладно, давай, - кивнул Грег, и они заиграли.        Тот день был хорошим. Наверно, даже одним из лучших. Так, в моей жизни появились Тим и Грег. Мы обменялись номерами, адресами соц.сетей и часто зависали вместе. Они познакомили меня с Дэном, Лерой и Максимом – их друзьями, но об этом попозже.

***

      Макияж хорошо скрывал синяки под глазами, прыщи, но не страх в глазах. Я не была той самой, я уже говорила. Рюкзак с тетрадями и блокнотом за плечи, как можно тише закрыть дверь, и в путь. Родители еще спали. Батя отходил от попойки, мать отдыхала после смены в магазине.       В моей семье не так уж и плохо: никто никого не бьет даже. Отец работает на заводе, но в первый же день после выдачи зарплаты спускает часть денег в наливайке. Иногда орет, стучит себя кулаком в грудь, мол, он – добытчик, и все по дому делает. Но обычно он не буйный. После завода приходит, ест, пытаясь завести разговор, а потом уходит смотреть телик, оставив грязную посуду на столе. Я ему редко отвечаю. Ну так, односложно: да, нет, не знаю, пока, пап. А затем мою посуду за ним и за собой. По дому он в последний раз что-то делал года два назад: переклеил обои в коридоре и повесил новую лампу в прихожей, о чем до сих пор нам припоминал.       Мама работает в круглосуточном магазине, посменно. В молодости она была очень красивой: глаза красивые голубые, волосы шоколадного цвета, улыбка мягкая, сладкая, тягучая, как ириски. Одеваться умела, талантливой была, все хотела в театральный поступить. Не поступила. Вскорости встретила отца и забеременела. Аборт делать не стала, ибо грех. Так я и появилась. Через три месяца после свадьбы. И мамино лицо потускнело: глаза стали беспокойными и усталыми, у рта появились первые морщинки, и голос стал грубее, резче. Мне она всегда блестела улыбкой, как золотая монетка, только выпущенная с производства. Замечая отца, очередного клиента или старую знакомую, она снова грустнела и опускала глаза в пол. О том, что родители друг друга не любят, я знала еще с детского садика. У других детей папы тянулись поцеловать мам, и мамы, конечно, целовали их в ответ. Мой папа тянулся редко, а если тянулся, то мама, делая вид, что не замечает его, уклонялась. Часто они кричали друг на друга на кухне, думая, что я сплю. На утро они обычно обнимались прямо передо мной, смеялись, и я даже верила им некоторое время. Если отец видел, что я заметила их ссору, он обычно садился передо мной на корточки, трепал по голове шершавой рукой и, улыбаясь куда-то в щетину, говорил: - Сколько ни мучиться, а без ссоры не прожить, Кать, - потом он вздыхал, смотрел на меня своими темными глазами с минуту и кивал в сторону кладовки, - возьми вон лучше себе шоколадку.       Покупал папа в основном бабаевский шоколад. Не самый вкусный, но я ела. Отламывала кусок и, пока горечь растекалась во рту, мне ни о чем не думалось. Была маленькая я, черный шоколад и домовой Кузя из пластилина, стоящий на полке с вареньем, и больше ничего. Никакого мир за пределами кладовки.       Школа наша самая обычная, от других и не отличишь без таблички. Бетонный прямоугольник с вырубленными окнами. Учись в нашей школе хоть кто-то успешный и известный, здесь бы висела красная памятная табличка, но никого такого тут не было. Поэтому просто прямоугольник из бетона, никаких украшений и опознавательных знаков. Перед школой народу как на рынке в людный день. Вот стоят забивные: девчонки с ярко накрашенными толстыми бровями, парни с блеклыми глазами. Все в черной одежде, куртки стон айленд, полосатые кроссовки. Они громко хохочут, периодически толкая друг друга в плечо, что-то обсуждают. Туда лучше не смотреть, наедут и за косой взгляд. Однако, они тут далеко не элита.       Если вы хотите увидеть элиту, то вам нужно посмотреть на проезжую часть, где останавливаются машины. Богатые ребята, приезжающие на такси, со стаканчиками кофе, с красивым макияжем и стильной одеждой, ребята, которых жизнь при рождении поцеловала в жопу. Нас же при рождении пнули и скинули с Олимпа. Ты можешь быть богом, но в нашем городе без денег и рождения в какой-надо-семье, тебя ждут только шмотки с рынка, пресный чай и, если повезет, место в среднем таком университете. Потом семья, работа, дети, смерть, и снова Олимп. Где богам явно живется получше.       Вот идет Ангелика, с кофе, каким-то парнем и гордым взглядом, все сразу. Ей, кажется, даже родители давали имя с расчетом на будущую стерву. Согласитесь, среди Маш, Кать и Лиз выделяется. Она учится в десятом классе, и ее знают все. Если не лично, то по рассказам. Однажды ее отец купил для школы компьютеры, и теперь она сама была как компьютер – особо охраняемый на территории школы объект. А вот Сеня Быков, - его папа ничего не покупал, - он просто работает в каком-то там министерстве. Сеня тоже с кофе, но без девушки. В отличии от Ангелики, красотой он не блещет. Но как известно, блеск красоты легко заменяет блеск кошелька, и к нему подходит Тамара. Она учится в десятом, и все эти десять лет отчаянно пытается прибиться к сильнейшим мира сего.       Ладно, к черту этих уродов! Знаете, почему сегодня прекрасный день? Тим перешел в нашу школу! Хлопает школьная дверь. Я озираюсь, стоя почти в центре холла. Вокруг все бегут, идут, торопятся, а я стою и ищу его глазами. - Привет! – звучит у меня над ухом, немного сверху. - Привет! – я даже обнимаю Тима, носом врезаясь в серую толстовку, пахнущую порошком и дезодорантом. Он обнимает меня в ответ, и мы мерно покачиваемся в этом потоке людей.       Бабочки у меня в животе опыляют цветы в легких. Мое сердце часто стучит, а у Тима оно ровно бьется, как часы или метроном. - Мне бы добраться до девятого кабинета, - он выбирается из объятий и улыбается своей острой улыбкой, обнажая клык.       Я снова засматриваюсь. Раньше я не понимала людей в галереях, которые по двадцать минут стоят у одной и той же картины, что-то выглядывая, в казалось бы, понятном и сто раз изученном, нечто свое, хотя вокруг еще полно картин. А сейчас поняла: я смотрела на него и видела всё. Вообще всё, не только пресловутый Питер, а всё. - Так что? – парень покачивался на носках кроссовок, оглядываясь и осматривая свою новую школу, хотя осматривать тут было нечего. - Ах, да, пойдем! – я встрепенулась, ухватила его за рукав и потащила за собой, наверх. Снова замечталась! Было стыдно, и я захотела сгладить неловкость момента. - А где Грег? – он учился в 11 «Б», том самом, куда перешел Тим. Было бы логичнее, если бы он встретил его. - Он на первые уроки по четвергам не ходит. – Тим состроил шутливо-раздраженную гримасу и почесал затылок.       Он вообще был мало похож на того парня, в которого девочки влюбляются. Лицо красивое, этого не отнять, хотя кто-то мог найти его слишком угловатым, но все остальное… Тим предпочитал носить свитера, футболки и толстовки на размер больше, причем так, чтобы они никак не сочетались со штанами и кроссовками, называя это гранжем. И сегодня на нем была серная толстовка с красной надписью, коричневые штаны и черные кроссовки. Сам он внимания на одежду обращал немного, мол, чистое, глаженное - уже хорошо. - Лерка про тебя спрашивала, в каком ты классе. Хоть убей, не знаю, зачем ей это? – Тим передернул плечами, - Она все равно на домашнем обучении.       Лерой звали родную сестру-двойняшку Тима. Похожими они не были от слова совсем, но друг за друга держались, будь здоров. С Лерой я тоже часто виделась, потому что она была в нашей компании. Сказать я о ней могла мало из-за ее скрытности и замкнутости. Бывало часто сидим рядом, слушаем, как парни играют, словами перекидываемся (иногда даже полноценные диалоги случались), и ощущаем взаимную неловкость. Вроде бы надо что-то еще сказать, а что - непонятно. Короче говоря, общаться мы с ней общались, но о себе она ничего не рассказывала. Со слов Грега, я знала, что она на домашнем обучении с девятого класса, то есть уже полтора года. А со слов Тима, она здорово разбиралась в математике и компьютерах. Вот и вся информация. - Ей не скучно дома? – этот вопрос у меня висел в голове несколько месяцев, и я, наконец, его озвучила. - Ну, как сказать… Она будет рада, если ты зайдешь к нам, музыку послушать, все такое, - он развел руками. С Лерой мы друзьями не были, как я уже сказала, но обижать ее не хотелось, поэтому я молча кивнула, делая пометку в голове. - Вот и кабинет, - я остановилась в углу коридора, где было потемнее. - Мне туда? – Тим задумчиво пожевал губу, - пожелай мне удачи в бою, пожелай мне… - пропел он. - Удачи, - я улыбнулась по-настоящему. Улыбки я берегла. – Ни пуха ни пера! – крикнула я ему в спину. - К черту! – крикнули мне в ответ.       Позвенел звонок. Опаздывающие школьники сновали по коридору, снизу ругался кто-то из учителей, от столовой пахло чем-то вкусным. Все было как обычно. Окажись вы напротив меня, вряд ли бы вы обратили много внимания на странную девочку с крепко зажатым в руке телефоном. Я признаться, тоже. Тихони на то и тихони, что исчезни они все с лица земли в один миг, никто ничего бы и не заметил. Земля бы с оси не сошла, катастрофы бы не случилось. Но знаете о чем мечтают тихони? Плюнуть в лицо каждому уроду, покрасить волосы в красный и свалить из этого богом забытого города ко всем чертям! Но, пока, все черти здесь, - как говорил старик Шекспир.