Мелиссовый ликер

– И, значит, я ей говорю, Вась: «Дык Манефа Авдотьевна, я со всем почтением и даже вот, с бутылочкой», а эта селедка хвостом плёсь, и ты понимаешь, ладно бы просто окатила, дык пизда эта волной прямо с ног сносит. Тренированные они. В дребезжащем тенорке отчетливо слышалось уважение. – Я, Петрович, категорически не понимаю, что тебя в этих ам-фи-би-ях заинтересовало. Молодой лирический баритон звучал невнятно. То ли камни языком ворочал, то ли пьян был куда больше, чем пожилой и основательно потрепанный жизнью фавн. – Не понимаешь ты жизни, Вась, – произнес он назидательно и не без самолюбования. Он приосанился, расправил плечи, переступил копытами и неторопливо огладил бороду. Кентавр Вася, полулежавший рядом с бревном, на котором устроился Петрович, взмахнул хвостом, чтобы согнать с крупа мух, меланхолично почесал мошонку и продолжил жевать травинку. – Ты, значит, считаешь, что она холодная, да еще чешуя эта ее… не перебивай! Значит, анатомия не соответствует. Ну твоему елдаку мало какая анатомия подойдет, – с неожиданной завистью заметил Петрович, глядя на место, где задняя Васина пара ног прикреплялась к крупу. Вася прикрыл один глаз, прищурился вторым, чтобы не двоилось, и недоуменно посмотрел на Петровича. Тот встрепенулся и продолжил с прежним рвением: – А ведь в разных формах своя привлекательность, ты понимаешь? Вася печально шмыгнул носом: после второй поллитры первача Петрович мог говорить только об одном — как еще он желает оприходовать баб. Каких, вопрос не стоял: в артели «Заветы Таноса» баб было не так чтобы много, и отмахаться от Петровича получилось только у бухгалтерши Афины Гервасиевны по причине наличия у нее под рукой кубка по многоборью на семикилограммовом основании и библиотекарши Мнемосиночки — эта пригрозила записать Петровича на курсы эсперанто, что оказалось куда более действенным средством. А Петрович заливался соловьем: у русалок сиськи увесистые и упругие, жира в них весьма внушительно, а все потому, что в воде только жировой прослойкой и спасаешься, что в ладонях создает приятное ощущение. С другой стороны, в целлюлозной поверхности дриад тоже есть свои прелести, главное – озаботиться вазелином в промышленных количествах, больно сухой у них климат в пригодных для ебли отверстиях. Внезапно он замолчал, издал непонятный сдавленный звук, закашлялся и выдавил: – Утречка вам доброго, Меркурий Маврикиевич. А мы тут вот… готовимся к трудовым будням. – Готовитесь, – угрожающе произнес председатель артели. Вася втянул голову в плечи и попытался прикрыть ее руками. Петрович приподнялся и начал кланяться. – Перед напряженной страдой следует как следует отдохнуть, Меркурий Маврикич, мы вот, уже почти закончили, – зачастил он, пятясь вдоль бревна. В политиках он поднаторел, не одного председателя пережил, в том числе и этого, молодого и амбициозного, и самым главным было его исключительное чутье на то, когда стоит спорить, а когда предпринять что-то еще. Он совершенно рационально решил сделать ноги, причем быстро. Вася попытался встать, но первач дал о себе знать. Копыта разъехались, в глазах двоилось, и руки упорно отказывались помогать ему подняться. – Пьем, значит, – обманчиво спокойно сказал Меркурий Маврикиевич. Вася попытался отодвинуться от него подальше. Увы, копыта скользили по траве, он завалился на спину и только и мог, что беспомощно дрыгать средней парой. – Медузина пядь непахана, зерно немолочено, на кузнице косилки стоят под тебя неподогнаны, а ты валяешься, – продолжал Меркурий Маврикиевич. Вася икнул. Совесть, время от времени воплощавшаяся в ту еще мегеру, витала аккурат над загривком, где волосы переходили в гриву, и пищала: а вот не будет он тебе теперь больше улыбаться. Меркурий Маврикиевич и правда освирепел: вспоминал и то, как Вася, гарцуя после майских праздников, прогулялся всеми копытами по свежеположенному, теплому еще асфальту перед сельсоветом, и как вместо того, чтобы под проливным дождем дожинать пшеницу, Вася в колхозном пруду изучал рефракцию на чешуе радужных карпов и то, как подглядывал, как ангелы из спецназа мылись в душе, к их крайнему неудовольствию: мешает, видите ли, регенерации. – Меркурий Маврикич… – жалобно ржал Вася, испуганно пятясь. Он, стоя на всех четырех копытах, возвышался над председателем на добрых полголовы, а лежа, вынужденно смотрел в пах. И радостно всхлипывал: потому как холщовые штаны, заправленные в хромовые сапоги, не скрывали, что свара не только удовлетворяла руководительский дух Меркурия Маврикиевича, но и наполняла жаром его эротическую личность. Председателев хуй (куда ему до Петровича, как подтверждали многочисленные купания в обнаженном виде) бодро топорщил ширинку и даже оросил ее первичной влагой. Сам Вася нижнее белье не жаловал категорически, так что его елдак гордо торчал на семь вершков и еще три пальца. По нему бы сейчас либо шершавой ладонью пройтись и взвыть, дрожа от беспомощности перед вихрем наслаждения, либо засунуть в расщелину в дубке на опушке, дернуться пару раз и спустить в него малафью, чтобы не давила на мозги. – Работать пшел, кляча! – заорал Меркурий Маврикиевич, резкими движениями вытягивая ремень из штанов. – Работать пшел, кому говорю! На жалобные Васины ржания он от души хлестнул его по крупу. Вася уже успел повернуться к нему задницей, так что удар пришелся по задней части бедра и по мошонке. Вася даже всхлипнул, до того к месту он пришелся, плюхнулся на живот, задрал хвост, заскреб руками по траве и зашмыгал жалобно: засовестится ведь, паскудный человек, не осмелится пойти на более решительные педагогические действия, так и оставит его ни с чем. Меркурий Маврикиевич и правда плюнул в сердцах, в неподдельном отчаянии приложил руку ко лбу и зашагал решительно к току. Вася сорвал пучок травы и обтер елдак, уныло коря себя за бестолковость, а затем поплелся на кузницу. Вечером он, собрав в кулак весь свой дух и — чего греха таить — подзарядившись первачом, стучал в калитку рядом с домом, в котором обитал Меркурий Маврикиевич. Тот вышел не сразу, а появился — в белоснежных, выстиранных до прозрачности подштанниках, с голым торсом и взъерошенный. – Вася, – с упреком произнес он, глядя на тощий букетик из ромашек в Васиной руке. – Я не вовремя, – уныло констатировал тот. – Иди… – Меркурий огляделся и взмахнул рукой. – В клуб, что ли. Там Фрося концерт дает, опять же. Сочная баба, как раз для тебя. Вася только тяжело вздохнул. Меркурий Маврикиевич вернулся в дом. К Рафаилу Херувимцеву, не иначе. Вася в глубоком унынии принялся жевать букетик, уныло бредя к клубу. И так всегда: Петровича на еблю не уговорить, всеядный Маврикиевич в колхозе до зимы, не больше, а что делать несчастному холостому Васе?

Мелиссовый ликер

Уж осень близилась, дни сокращались, вода в речке темнела, насыщалась непогодой, становилась, казалось, гуще и опаснее; листва на деревьях меняла цвет с припыленного зеленого на желтый или оранжевый — пока еще робко, но и лето только заканчивалось. Дни по-прежнему стояли жаркие, сухие и радостные, солнце светило на все небо, и сено кидать, с животными управляться или лошадей подковывать было очень жарко, но как только набегали тучи, всей кожей ощущался не успевавший толком прогреться воздух. И все холоднее становились ночи. Вася, молодой, считай, только вступавший в самостоятельную жизнь кентавр, всей шкурой ощутил прохладу позднего августовского вечера. Верхнюю, человеческую часть он благоразумно спрятал под умыкнутой у Петровича спецовкой, а круп был влажным от росы, которую Вася собрал со всех возможных кустов, когда пробирался окольными тропами к дому, который снимал Меркурий Маврикиевич. Спецовка тоже пропиталась сыростью, но Вася решительно не обращал внимания на такие мелочи. Его звала, манила, завлекала цель. Собственно, целью был все тот же Меркурий Маврикиевич. Его жаркий роман с Рафаилом Херувимцевым, начавшийся где-то в начале июня, если верить Мнемосиночке и полагаться на рассуждения Петровича, а также подкрепить это собственной чуйкой, вспыхнул, осветил спальню дома, а также его переднюю комнату и — разумеется — многократно и ослепительно баню, сошел на нет. В последнем отношении светлые головы артели почти не сомневались: Меркурий Маврикиевич вроде вел себя как обычно. Немного похудел, был самую малость злее обычного, и вольный хер Херувимцев не рыскал неподалеку от него, одетый в модные рубашки разной степени прозрачности с воротником апаш — этот гад не вылезал из столовой рядом с управлением, в которую вурдалак Горюнов, числившийся в артели егерем, изредка сдавал излишки отстрела. Надо ли говорить, что Херувимцев как чуял, когда Горюнов объявится, и не стоит заострять лишнего внимания на том, что рубашки на нем в это время были красноречиво тесными и облегающими. О сердечных делах и.о. председателя оставалось только догадываться. Вроде в последнее время был поспокойней, матерился избирательно и без чрезмерного остервенения, и щеки у него появились, и талия малость расширилась — не иначе после удовлетворения эротических нужд старательно насыщался бренной пищей. Вася понимал, что в любом случае ему светит в лучшем случае дружеское похлопывание по крупу, а чтобы вот так вот — в бане, за током, на столе в передней и где подвернется еще, – не рассчитывал совершенно. И все же важно ему было убедиться, что объект его сердечной кручины, причина, по которой бабы в теплицах ржали, что Васе и плуг не нужен, чтобы пахать, потому что вместо него справится резво торчащий елдак, что самый главный лицедей в его снах по-прежнему разрывает его сердце в клочья, то полный пренебрежения, то не замечающий несчастного Васю. Начать он решил с бани. Видел, что Юстифа Химеровна, ответственная за служебное жилье, выбивала матрасы и мыла окна, а потом над крышей бани поднимался дым. Значит, топила. Как раз к возвращению Меркурия Маврикиевича со страды. Возможно, спинку ему тереть, да водичку на камешки подливать как раз и должен был новый сердечный интерес. Вася почти подкрался к бане. Ну как подкрался. Тому же Горюнову, даром что в этой оглобле было побольше шести пудов костей, когтей и шерсти, удавалось двигаться не только быстро, но и бесшумно. В лесу он мог подобраться совсем близко к зверю, к примеру, так, что ни одна веточка не хрустнула под ногой, ни один листочек на дереве не шелохнулся. Да что там — он к клубу шел, и каблуки его сапог не громыхали по асфальту, ощущение создавалось, что кошка Юстифы топает сильнее, чем Горюнов. Хотя, казалось: плечи широченные, ручищи мощнейшие, тяжелей кулака только взгляд Горюнова, а гляди-ка — что между деревьев, что по деревне идет, и ничего не тревожится. Правда, у него и ног была одна пара, а не как у Васи, и заканчивалась она более-менее обычными ступнями, а не требовавшими подков копытами. Еще и длинным этим телом не управиться между баней и огромным сиреневым кустом, так что шороху Вася наделал немало. Но вроде никто не проснулся, собаки не выли, куры не горланили с перепугу, и из бани тоже никто не выскакивал с шайками наперевес, чтобы отходить нарушителя границ. Низенькое окошко бани светилось уютным желтоватым светом, не слишком стремясь отогнать ночь. Пятно этого желтого света самую малость колыхалось, словно уворачивалось от чьих-то теней. И звуки до Васиного чуткого уха доносились своеобразные, он даже шмыгнул печально, смиряясь с неизбежным, и сжал ляжки задних ног, чтобы унять возбуждение. Не помогло. Только усилилось из-за настойчивости: Васе назад бы сдать, осторожненько выбраться на дорогу за огородами и отправиться домой, потому что и так ясно все, и с надеждой можно попрощаться. Но не таков он был, чтобы отступать перед сложностями. Да и хотелось узнать, кто сейчас прибрал к рукам Меркурия Маврикиевича. И вообще: очень любопытно было посмотреть, так ли хорош и.о., как о нем вздыхали на току. Подползти под куст удалось без особых жертв, даже и не сломалось ничего. Почти. Пара веток только хрустнула, и, кажется, Вася испугал двух кошек, пригревшихся на подоконнике. Те, к счастью, сбежали бесшумно. Вася мужественно сдержался и не взвизгнул, припал было к земле и замер: внутри бани тоже вроде затихли, но затем грохнула шайка, зашипел пар на раскаленных камнях, и кто-то что-то спросил. Слова было не разобрать, и голос тоже. Вася пополз на коленях ближе к окошку. Оно было ужасно низким, нужно было изогнуться и извернуться, а потом бояться, что от неудобной позы затечет тело и мышцы сведет судорогами. Он прислушался еще — и еще — огляделся, боясь, что откуда-нибудь выскочит Юстифа Химеровна собственной персоной, и судорожно выдохнул. Кажется, все тихо. Он подполз еще немного и припал к окну. В него хрен что разглядишь, больно неудобно расположился Вася. Каменку видно отлично, лавку рядом с ней, и вроде отсвечивает колено. Едва ли Меркурия Маврикиевича, подумал Вася, но уверен не был: когда подглядывал за купавшимся в ставе председателем, глядел на упругие ягодицы, на мощные ляжки. Опять же, пытался разглядеть, что за елдак ему достался, а на колена как-то внимания не обратил. Он осторожно передвинулся дальше, только передернул плечами, когда какая-то усохшая ветка впилась ему в бок; немного поерзав, нащупал ее, отвел от себя подальше и смог-таки устроиться так, чтобы видеть как можно больше. А вот ноги Меркурия узнать было легко, потому что крепились они к основательно изученной за немалое количество тайных подсмотров за купающимися заднице. Меркурий Маврикиевич неторопливо опустился на колени, аккурат между расставленных ног — тощих, надо сказать, Вася пренебрежительно вздернул бровь и самодовольно поиграл мышцами на обоих бедрах задней пары ног: в каждом мяса было раз в пять больше, чем на обеих этих веточках. Но затем он снова переключился на происходившее внутри бани, потому что, кажется, там должно было случиться нечто, ему самому доступное лишь в мечтах. Меркурий Маврикиевич поднял голову и что-то сказал обладателю бледных и тощих ног — и тот, полулежавший на скамейке, устроивший голову на полке, шире расставил ноги и чуть съехал вперед. Вася попытался разглядеть, что за достоинство у этого хмыря болтается, что Меркурий Маврикиевич так старательно собирается его обхаживать, но разглядеть мало чего удавалось, потому что окно запотело изнутри. Кажись, голубки основательно парились, прежде чем перейти к утехам, и, за исключением небольшого участка в центре окошка, все остальное было скрыто за вуалью водяных капель. Впрочем, угадать, что Меркурий Маврикиевич перешел к оральным ласкам, было несложно. Ибо что еще он мог делать в такой странной позе-то? Вася попытался заглянуть так и этак, чтобы разглядеть, над каким таким хуем старается Меркурий Маврикиевич, да не получалось все. Затылок председателев было видно хорошо, и спину, на которой перекачивались мышцы: видать, старался и.о., наяривал и на своей флейте, не только на чужой, у Васи даже дыхание начало учащаться в ритм с движениями задействованной в упражнении руки. Еще можно было рассмотреть и пряди светлых волос, длинных, свешивавшихся с полка. Сейчас бы подумать, кто в артели такие длинные волосы носил, у кого они были такими светлыми, что казались светящимися в неярко освещенной бане, да Васю куда больше увлекла страсть, с которой Меркурий Маврикиевич отдавался своему занятию. Горемыка заерзал и так, и так, да только сердце все сильнее гнало кровь, и слишком много ее направилось к неугомонному, по-юношески резвому Васиному хую, и помогай руками, не помогай, а — да не в бане даже, а на конюшне, на заднем дворе или в пролеске, но чтобы не одному с собой развлекаться, а в чьем-то обществе было бы куда приятней и для психики укрепительней. Приходилось же подглядывать за чужим счастьем, страдать и дрочить, следуя за чужими движениями, и отмечать: вот затылок Меркурия Маврикиевича движется быстрей, а вот почти остановился, ноги все еще неопознанного засранца выпрямились и напряглись, он сам выгнулся, Меркурий Маврикиевич отстранился чутка, и Вася наконец смог разглядеть, что за елдак привлек его — средненький, честно говоря, так себе достоинство, но зато рука по нему заскользила красивая, сильная и изящная, с длинными и тонкими пальцами, и они очень артистично растирали малафью по ладони и бедру. Вася и узнал в нем Эвтерпона Тюлькина, потому что тот по вечерам вел у них курсы по математике и астрономии и вытирал руки от мела похожими движениями. Вася несколько раз шмыгнул носом и горько скривился от жалости к себе, а затем решил ползти обратно. Увы, судьба решила посмеяться над ним еще громче. Он, разумеется, наткнулся на высохшую ветку. Вроде и небольно, а от неожиданности Вася не сдержался и вскрикнул. Он прикусил костяшки пальцев, припал к земле, испуганно глядя на баню и пополз обратно. Но Меркурий Маврикиевич уже стоял на крыльце, как был, нагишом. – Иди сюда, – приказал он. – Василий, это же ты. Выходи на свет, извращенец. Вася подумал было отлежаться лет этак тридцать, но роса неприятно холодила кожу, Петровичева спецовка тоже ее набралась, и выбор был аховый: либо сейчас становиться перед грозны очи и.о., получать нагоняй и надеяться, что педагогическое воздействие этим ограничится, либо прятаться от него до конца тенуры, что, ввиду бурной жизни артели в урожайную пору и в связи с подготовкой к ярмарке, было крайне сложно, а последствия могли оказаться куда более удручающими. Так что Вася развернулся, помялся еще немного, но встал на все четыре копыта и побрел к крыльцу. Он свесил голову и начал нервно заламывать пальцы, всем существом страдая и старательно давая понять Меркурию Маврикиевичу, как ему стыдно. – Вася… – обреченно вздохнул тот. – Что же тебе не живется-то спокойно. – И-и-и-иги-ги-извините, пожалуйста, – полным слез голосом проржал тот. На Васино счастье, наутро Меркурий Маврикиевич никак не дал знать о собственном недовольстве. Васю к себе не вызывал, разгромных речей не произносил и вообще был куда больше занят подготовкой обоза к отправке на ярмарку, чем воспитательными беседами и прочей шелупонью. Неожиданно не только для него, но и для всей артели Вася проявлял неожиданное рвение: соглашался не только тягать мешки и грузить ящики, но даже рвался впрягаться в телеги, если нужно было срочно доставить что-то в противоположном от руководства направлении. К вечеру он удостоился похвалы ото всех, задействованных в подготовке; только Петрович подошел к нему, сочувственно шмыгнул носом и утешающе похлопал по крупу. Через два дня вся артель собралась в клубе. Меркурий Маврикиевич встал за укутанную в красный кумач кафедру и стоял, улыбаясь и кивая аплодирующим. Вася, пристроившийся вне клуба у открытого окна, лениво хлопал и угрюмо смотрел в пол. Меркурий Маврикиевич начал: – Уважаемые соартельцы, дорогие коллеги и друзья, вот и подошел к концу ударный сезон по уборке урожая. Итак, мы прошли его достойно и с честью, из района уже доставлены две молнии с благодарностями и еще одна… вот, зачитаю сейчас, значит. Вася тяжело вздохнул и почесал старательно отполированным копытом левую заднюю ногу. Он лениво отмахивался от мух хвостом, на который угробил добрых два часа, суша и расчесывая, и время от времени встряхивал гривой, на которую извел не намного меньше. Меркурий Маврикиевич читал одну телеграмму за другой: начальство довольно, поздравляет и хвалит, уведомляет о предоставлении мест на ярмарке, и прочая, и прочая. Он как-то пропустил, отчего народ оживился, куда любопытнее было, какую музыку будут крутить на танцах, вроде Мнемосиночка говорила о ВИА «Валгалла», но чтобы ансамбль из центра поехал к ним в дыру, когда кругом только и проводят праздники урожая, это нужно сильно постараться. А народ в клубе галдел все громче, Афина Гервасиевна вскочила и затрясла кулаком в сторону сцены, но тут же вскочил агроном Стефанян и возмущенно затарахтел ей что-то в ответ. Меркурий Маврикиевич озверело зазвонил колокольчиком и потребовал успокоиться. Васе это надоело, и он побрел к лужайке, на которой и разлегся, дожидаясь, когда гвалт в клубе прекратится. Через час рядом с ним устроился Петрович. – Эх, молодежь, – тяжело вздохнул он. – Надо же, как тебе повезло. Ну хоть жизнь в районе посмотришь. Только сильно не шали. – Ты это о чем? – подозрительно покосившись на него, спросил Вася. – Дык о чем, – Петрович нахмурился, снял кепку и погладил плешь. – В район, говорю, поедешь. Вася задумался. Приподнялся немного, посмотрел в сторону клуба, затем пожал плечами в недоумении. – Там по-прежнему спорят, кто еще ехать должен. А Маврикич говорит, что на тебе не только пахать, но и возить можно. Ежели там ящики перекидать или еще чего, замены тебе нет. Васины уши заполыхали. Он отвернулся и обиженно оттопырил губу. Только в этом ему замены и нет. Зря он так убивался, нужно было сбежать на дальние луга и там делать вид, что приглядываешь за сиренами. А вместо этого — из разумного, сознательного и даже почти образованного существа сделали вьючный транспорт. – Эх-х, было бы мне лет так хотя бы вполовину меньше, я бы ух! – Петрович даже крякнул. – Я там бывал, случалось, и каждый месяц даже, потом уже работы стало много, и здоровье не то, а так и в кафе ходил, и даже в театре однажды был. Там, слышь-ка, коньяк подавали. Неплохо, я тебе скажу, но у нас Сильваня не хуже гонит. Так что ты денег с собой возьми побольше и сильно на выставке не усердствуй. Тебе твое усердие наверняка ночью понадобится. Вася подозрительно посмотрел на него, а Петрович подмигнул пару раз и радостно оскалился. Вся артель высыпала провожать обоз в район. Вася старательно прятался за телегами от Меркурия Маврикиевича, а попутно ревниво выискивал Эвтерпона Тюлькина — этот хмырь и не прятался особенно, отирался поблизости, время от времени подплывал к Меркурию, поводил плечом, стряхивая с него волосы и вставлял несколько мудреных слов. Ученый был, стервец, после академии, и не позволял забывать об этом, пусть и прикреплен был к их артели кабальным договором на десять лет. Путь до района был унылым неимоверно. Меркурий Маврикиевич настоял на том, чтобы не запрягать паровые механизмы, а пользоваться только гужевыми волами, требуя жертвовать скоростью в угоду охране леса. Петрович заложил в рот два пальца и ликующе засвистел, поддерживая настойчивость и.о. Афина попыталась возмутиться косным мышлением и потаканием новомодным политическим веяниям в ущерб техническому развитию, но ее быстро зашикали, в первую очередь Эвтерпон. Этот хмырь сразу же зажурчал, защебетал о богатстве и уникальности природы, еще какой-то фигне, от которой Вася заскучал уже на второй фразе. Он вообще подумал, что Меркурий не без этих вот ручьев словесной шелухи и принял решение об экологическом движении обоза, вот что значит: ночная кукушка дневную перекукует, а этот Тюлькин вообще, кажется, не способен заткнуться и дать другим высказать свои мысли, а только и может изливать потоки вод на темы, которые ему кажутся правильными. А Меркурий Маврикиевич, влюбленный дурак, рад внимать. Эта мысль уязвила Васю, наверное, побольше необходимости терпеть и на своей спине две сумки по полтора пуда каждая. Сам по себе районный центр был не так чтобы сильно большим, но на ярмарку собирались издалека. Из соседней артели должны были привезти поясов, которые наткали за последний год, еще из одной альтернативные вискозные ткани из коровьего молока и ивовых волокон, и еще Вася прочитал в листовках, которые бесплатно раздавали на въезде в город и рядом с регистрацией, что должны были показать какие-то хитрые световые двигатели. Попутно им всунули кучу проспектов разных кафе, кабаре и даже обскурографа. Слинять в кафе сразу после регистрации у Васи не получилось. Он только сделал шаг в направлении городской площади, как Афине срочно понадобилось, чтобы Вася укрепил ящики, проверил, как устроили волов, еще чего-то, и еще. К счастью, к ней подошла тетка, с которой Афина ездила на соревнования по семиборью, и они почти сразу не могли ни говорить, ни думать о чем-то, кроме былой славы; в сумке у Афининой подруги угадывалась солидная бутылка, а сама Афина тут же начала организовывать закуску. Вася под шумок и сбежал. Сначала он пошел на площадь: на ней уже выставили разные аттракционы, устраивали представления, в одном углу играл духовой оркестр, в другом — ансамбль шарманщиков. Вася купил себе разноцветной сахарной ваты и направился к афише с представлениями в обскурографе: трагедию о несчастной любви молодого фавна и несовершеннолетней сильфиды, гидробиологическую феерию «Офелия» и балет «Спартак» он отверг сразу, а комедийные похождения Егорки Горшкова решил посмотреть. Васи хватило, правда, только на час, затем ужимки этого очкарика начали его раздражать, и он отправился на поиски какого-нибудь интересного кафе. Одно такое нашлось рядом с речным вокзалом. Павильон казался небольшим, но на площадке перед ним стояли не меньше тридцати столиков. Вид с этой площадки на реку открывался замечательный, Вася и пристроился рядом с баром. Он долго колебался, но решил заказать коктейль. – Какой желаете? – скучно спросил бармен, кладя перед ним карту с напитками. Вася сосредоточенно уставился на нее. Сильванин самогон в этом кафе явно не продавали, а остальное не говорило ему ничего совершенно. Можно было исходить из объемов и градусов, но Вася подозревал, что и такой подход может привести его куда-то не туда. Он почти решился ответить: «Пиво, наверное», как бармен застыл, мрачно и не без испуга куда-то в сторону и отвернулся. – Лучше «Блади Ашерот», по крайней мере, – сказал кто-то по левую сторону от Васи. – Опять эту дрянь, – угрюмо прокомментировал кто-то справа. Вася застыл. Закаменел. Потому что слева он краем глаза заметил змеиные головы. Справа, кажется, тоже. Вернее, головами эту мелкую фигню назвать трудно было, а головками неудобно. Иными словами, Васю взяли в клещи две медузы. Два медуза, потому что голоса у них были вполне мужские. – Тебе же восемнадцать есть, красавчик? – игриво спросил медуз слева от Васи. Вася посмотрел в зеркало перед собой. Медуз справа взгромоздился на табурет и обмяк. Змеиные волосы смирно улеглись у него на плечах, а на затылке сплелись в неплотный узел. Этот медуз был одет в черные кожаные штаны и жилетку из вареной джинсы на голое тело, и на руке у него красовался внушительный хронометр. Он косо посмотрел на Васю и хмуро сказал: – Брешут. – Э? – недоуменно выдавил тот. – Никто еще не окаменел. Нужны определенные условия и… – медуз помахал рукой в воздухе. – Психоэмоциональная сензитивность. – И магия, – радостно сказал медуз слева от Васи. Он сидел спиной к бару, обеими руками облокачиваясь на него, и с довольным видом смотрел по сторонам. – Какая магия, пень ты с ушами? – вознегодовал медуз справа. – Асоматическая, полиметаболическая, псевдотрансформационная. Собственно фракционная скорее, нежели фузионная. – Медуз слева исподтишка коснулся пальцем Васиного предплечья, внимательно наблюдая за ним. Застигнутый врасплох, тот растерянно посмотрел на его руку, а затем прямо в глаза. Прикосновение стало чуть более настойчивым, а Вася смотрел в веселые светло-карие глаза, и ему хотелось улыбаться. Этот медуз был одет в черную кожаную жилетку на голое тело и светло-синие вареные джинсы. Змеи на его голове неторопливо извивались, интересуясь не столько Васей, сколько тем, что происходило вокруг, и торчали на добрых две ладони над его головой, к некоторому замешательству окружающих и настороженному безразличию бармена. – Я Наркис, – сказал он, протянув Васе руку. – Я Гиацинт, – постучав Васю по плечу, представился медуз справа. Вася в глубокой задумчивости свел глаза к переносице, не уверенный, что правильно расслышал их имена. – Маменька у нас была зело шутница, – философски пояснил Наркис, разворачиваясь к бару. – Очень любила ставить социальные эксперименты. Через десять минут Вася пил «Блади Ашерот», которую заказал ему Наркис, и изучал семейные фотографии, которые тот сопровождал очень добрыми и самую малость ехидными комментариями, а Гиацинт неторопливо поглаживал по руке. Колено Гиацинта, кажется, слишком недвусмысленно касалось Васиной ноги, но смотреть туда не хватало духа: а ну как только кажется? После трех «Блади Ашерот» был «Акрополь», который ему навязал Гиацинт, за ним, по его же настойчивой рекомендации «Зомби», «Отвертка», «Винт» и «Штопор». Наркис закатывал глаза каждый раз во время заказа, словно с этими коктейлями были связаны некие понятные лишь им истории. После двух последних Вася признался, правда, что ему куда больше нравится самогон, который Юстифа гонит на мелиссовом соку, и оба брата уставились друг на друга в глубокой задумчивости. – На мелиссовом говоришь, – пробормотал Наркис. Змеи уставились ему в лицо, а одна выгнулась внушительным вопросительным знаком. – Да разве делают его? – А если взять за основу фарш? – предложил Гиацинт, потирая руки. Они хмыкнули почти одновременно и заоглядывались. – Слышь, любезный, – окликнул бармена Гиацинт, – тут поблизости мелисса не растет? Вася начал шумно втягивать носом воздух. – Э, малый, у тебя аллергия развилась, что ли? – забеспокоился Наркис. – Я принюхиваюсь, – важно ответил Вася, сильно гнусавя. Левый глаз он прикрыл, чтобы видеть слева от себя одного Наркиса, а не двух. Затем посмотрел направо на Гиацинта и прикрыл правый глаз, иначе другой близнец не то что двоился — троился. Он затоптался на месте, стараясь не причинять чрезмерного ущерба мебели. Пусть ножки у табуретов и были сделаны из металла, но под Васиными копытами и труба в пять сантиметров диаметром мялась только так. Осторожничай не осторожничай, но два стола он все же зацепил, зачем-то взмахнул хвостом, и тот хлестнул сидевших неподалеку сильфид. Те завизжали, бармен начал возмущаться; Гиацинт достал из внутреннего кармана жилетки пачку банкнот, сжатую клипсой, и начал с ним рассчитываться, а Наркис подхватил Васю под локоть — высок был, стервец, почти до плеча ему доставал — и, ласково воркуя, повел на улицу. Отмахнуться от него, просто оттолкнуть Вася мог так, что тот улетел бы в кусты. Но не отталкивал: напротив, начал клониться к нему, радостно улыбаясь. Что за слова ему нашептывал Наркис, не различал и вслушиваться не собирался — зачем? Да и сложновато было Васе связно мыслить. Удивительно, как он в двух парах ног не путался. Гиацинт нагнал их через пару сотен метров и точно так же подхватил под локоть, но с другой стороны. Змейки на его голове негодующе зашипели, когда Вася попытался боднуть его головой; Гиацинт шикнул на них, сгреб назад, развернул к себе Васино лицо и смачно чмокнул в рот. Они вроде жили недалеко, и на их пути действительно располагался огородик, в котором росло несколько кустов мелиссы. Наркис перемигнулся с Гиацинтом, огляделся и легко перемахнул через забор, а Гиацинт был поставлен перед непростой задачей: как угомонить желавшего принять участие в краже мелиссы пьяненького и жаждавшего бурной деятельности кентавра. Самым простым оказалось схватить его за волосы, притянуть к себе и взасос поцеловать. Вася забыл обо всем на свете, едва не лишился чувств, но смог устоять на ногах, пусть и навалился на Гиацинта почти всем своим весом. Оказалось, что и змейки могли быть вполне ласковыми, и прикосновения их прохладных телец к горячей коже возбуждали как бы не больше, чем проворные руки Гиацинта. Через неопределенное время — предположительно не меньше получаса, но и никак не больше двух часов — Вася обнаружил себя заливисто смеющимся над Наркисом, возмущенно стряхивавшим с себя зеленую пену. Подсознание занудливо уточнило, что это была третья неудачная попытка трансформировать мелко порубленную мелиссу в мелиссовый ликер, который Гиацинт потом должен был трансформировать в ром и разбавить им водку. Вторая, между прочим, оказалась успешной, коктейль вливался очень приятно, о чем Вася незамедлительно сообщил близнецам. – Можно еще сделать, – тут же сказал Наркис, подмигнув Гиацинту. – Сделайте, – радостно попросил Вася. – Ты же не думаешь, что мы бесплатно будем? – снисходительно поинтересовался Наркис. Они сошлись на поцелуе, на который Вася с огромным удовольствием согласился. Третья, неудачная попытка заставила близнецов вернуть должок с процентами: Гиацинт увлекся настолько, что начал азартно лапать огромный Васин елдак. Правда, Наркис отвесил ему затрещину и заставил вернуться к опыту по созданию ликера из листьев мелиссы, что вызвало у Васи жалобный вздох. Впрочем, четвертый опыт вышел на славу и количеством и качеством декокта, и Наркис тут же принялся смешивать коктейль, который Вася торжественно нарек «Заветами Таноса». Впрочем, то ли мелисса сама по себе обладала таким странным действием, то ли фузионно-фракционные алгоритмы, которые к ней применял Гиацинт, но Вася обнаружил, что не только он стоит на коленях и задравши хвост, а Наркис яростно присовывает ему, но и Гиацинт пытается подобраться к Васиному огроменному хую, восхищаясь и нахваливая его на все лады. Получалось не ахти, от особенно резких толчков Наркиса у Васи подвернулась правая передняя нога, и он едва не упал на бок. Гиацинт-то выпутался, а Вася, пытаясь сохранить равновесие, заскользил копытом и сшиб стол с колбой и стаканами. Он едва не заревел от обиды за собственную неловкость, но Гиацинт взмахнул рукой, и осколки тут же снесло в огромный железный контейнер в углу, а затем развернул Васю к себе и жадно поцеловал. Наркис лег Васе на спину и обхватил за плечи. – Фигня, защита была первым, чему маменька нас научила, – успокаивающе прошептал он куда-то в шею Васе. Тот растекся по полу от блаженства, вызванного не столько словами, сколько невероятным, вдохновляющим ощущением чужой близости. Уже светало, когда Вася малость протрезвел и вспомнил об обозе, Афине и остальных. Гиацинт с Наркисом сладко спали на узком топчане, тесно обнявшись, и Васе снова стало горько и обидно за свою неустроенность и то, что им он только для ярмарочного приключения, наверное, и нужен был. Надежда слабо брезжила в нем до конца недели: он высматривал в толпах людей двух медузов, тем более они оба были заметно выше людей, – да так и померла тихонько и почти без мук. Пора пришла возвращаться в артель, к привычным хлопотам, к вечерним курсам и унылым вечерам то в одиночестве, то в компании с фавном Петровичем.

***

В начале декабря артель оживилась: мало того, что им назначили нового исполняющего обязанности председателя, который, возможно, останется на постоянку, так еще и моторно-тракторную станцию собрались налаживать. Вся артель высыпала встречать нового и.о. и инженера будущей МТС. Мнемосиночка так громко удивилась странному нежеланию Васи покидать библиотеку, что Вася поплелся к площади перед клубом, лишь бы она не отправила его в фельдшерскую. А там он пригнулся к земле и начал пятиться назад: на устрашающего вида повозке с паровым двигателем сидели близнецы Наркис и Гиацинт. Оба были одеты в зеленые дубленки нараспашку и обуты в черные высокие ботинки, но на Наркисе были черные кожаные штаны и серебристо-серая рубашка, а на Гиацинте серебристо-серые слаксы и черная майка в сеточку. Змейки на голове что у одного, что у другого вяло висели на затылке, прикрытые ярко-синими шерстяными платками. Первым спрыгнул на землю Наркис, огляделся и громко провозгласил: – Здравствуйте, граждане артельцы! Я следующие три месяца буду у вас главным, товарищ Кронион буквально вчера подписал приказ о моем временном назначении с возможностью постоянного договора. Мой брат присмотрит место для будущей межхозяйственной МТС, в которой первым инвентарным объектом будет наша повозка. Он с довольным видом похлопал повозку по кузову и осмотрел собравшихся артельцев. Вася старательно — и небезуспешно – прятался за их спинами. Наркис что-то еще рассказывал, а Вася отползал все дальше и дальше; за углом клуба он улегся прямо на снег и подобрал копыта. Ему было очень грустно. Вечером Петрович попытался вытянуть его к клубу: Гиацинт-де собирался не только катать желающих на паровой повозке, но и показывать, как работает эхофон. Вася сослался на грядущие экзамены в техникуме и остался дома. А в полночь в дверь его домика постучали. Вася покосился в ее сторону и снова уткнулся в учебник, надеясь, что непрошеные гости, кто бы они ни были, поймут, что их не желают видеть, и отправятся восвояси. Не тут-то было. Дверь скрипнула, пропуская внутрь клуб холодного зимнего воздуха, и по полу уверенно застучали подошвы тяжелых ботинок. – Фигня какая, – недовольно заявил Гиацинт, обходя стол и осматриваясь. Вася попятился и оглянулся: у двери стоял Наркис и оценивающе смотрел на лавку. Затем Наркис перевел взгляд на Васю и озорно улыбнулся. – А у нас попросторнее будет, – подмигнув, весело сказал он. – И удобств больше. Вася не успел оглянуться, а Гиацинт уже стоял рядом и обнимал его за плечи. – Кстати, из мелиссы получается не только отличный ликер, но и замечательный ром, – вкрадчиво прошептал он Васе на ушко. – Хочешь попробовать?