Звезды падают за ворот

      Все, что есть у Рэймонд Дуглас Брэдбери – это дурацкое мужское имя, совершенно девушке не подходящее, светло-зеленые глаза, доставшиеся по наследству от матери, и россыпь мелких черных звезд, опоясывающих шею ошейником, удавкой, петлей.       Она не хочет и не может гордиться своими заслугами на поприще искусного хирурга и талантливого врача. Не хочет – потому что Рей воспитана в таком ключе, что все ее действия направлены только для людей и только в их благо. Не может – потому что гордиться уже нечем. В мире, который в прямом и переносном смысле разваливается на куски, гордость – это не та эмоция, которая должна сохраняться в сердце человека, который исхитряется бегать от смерти в течение всей своей жизни.       Ей шесть, когда мать сбивает машина на пешеходном переходе около их дома, прямо на глазах Рей, идущей в полуметре перед ней. На обратной стороне век выжигается удивленное лицо, искривляющееся от удара в уродливой гримасе, и тело всмятку, разметавшееся по дороге.       Ей девять, когда Рей не успевает уследить за младшей сестренкой – трехлетняя малютка Кэрри по чистой случайности опрокидывает на себя кастрюлю с кипятком. В ушах заевшей пластинкой звенит громкий нечеловеческий вой, переходящий в захлебывающиеся криком рыдания и постепенно затихающий скулёж.       Ей десять, когда отец, не выдержавший кошмара, происходящего в его семье, стреляет себе в висок из пистолета и даже не думает о том, что оставляет свою единственную живую дочь совсем одну. В ноздрях свербит отвратительный, тошнотворный запах разлагающейся плоти, продуктов жизнедеятельности и металлический аромат застоявшейся крови, разлитой по любимому папиному ковру.       Ей одиннадцать, когда Рей оказывается в детском приюте, самом беспощадном и суровом месте, где мог оказаться тепличный ребенок, да только последняя живая Брэдбери – это не нежный цветочек, который может сломаться от легкого дуновения ветерка, последняя живая Брэдбери – это девочка с цепью из трех кроваво-красных звезд, пролегающих прямо на шейных позвонках. Клеймо болезненно пульсирует и бьет адским жаром куда-то в голову, мешает думать, спать, жить, и вместе с тем – является самым ярким предупреждением из разряда не тронь меня! убери свои руки! Звездочетов боятся и стараются обходить стороной – кто знает, что у таких людей в голове, что у них за прошлое, раз звезды-звезды-звезды красуются на шее алым пламенем жизней родственников, черным огнем душ незнакомцев и синими вспышками сердцебиения любимых?       И поэтому девицы на пару-тройку лет старше ее, держащие под каблуком весь приют, отпрыгивают в ужасе, стоит им только увидеть истекающие иллюзорной кровью звезды на тощей цыплячьей шее малявки, которую они запихивают головой в ведро воды и удерживают там – чисто ради профилактики, чтобы на корню задавить гипотетическое сопротивление новоиспеченной сироты, да только попытка прижать к ногтю захлебывается, даже не начавшись. Четыре дылды смотрят на нее со страхом, перемешивающимся с презрением и невереньем – как такая мелкая пигалица уже может носить алые клейма и смотреть такими глазами? – а после в панике оставляют хрипло дышащую Рей за своими спинами и вешают на нее пожизненный ярлык «звезданутой».       Рей утирает лицо ладонью и растягивается на ледяном полу туалета, понимая, что здесь ей, пожалуй, повезло встретиться лицом к лицу с самыми настоящими людскими стереотипами.       Ей двенадцать, когда она, опустошенная жизнью до самой последней капли, вспоминает, что в мире есть те, которые занимаются спасением чужих жизней, и твердо решает сама для себя, что станет врачом. Самым-самым лучшим и самым-самым искусным врачом, чтобы никто-никто больше не испытал такой же боли, которую Рей испытала на своей шкуре – ей плевать, что на ее шее наверняка сомкнется в душащее кольцо еще десятки, сотни звезд. На ее позвоночнике уже кровью написана безмолвная клятва своей семье, расползающаяся ядом по всему телу – если Рэймонд Дуглас Брэдбери сможет уменьшить количество душ, превращающихся в прекрасно-ужасные звезды на коже, она сделает это.       И никто больше не будет страдать.       В конце-то концов, папа учил ее жертвенности, мама – состраданию, а малышка Кэрри – любви ко всему миру. Доказательства этого жгут каленым железом сквозь кожу как личная молитва, как личное проклятие – три окровавленные звезды как символ ее клятвы.       Ей тринадцать, когда в ней всеми красками расцветает Дар – Вино из одуванчиков, легкое, невесомое, как утреннее дыхание бабьего лета, как ласковый луч солнца, скользящий по обнаженной коже, как легкое дуновение ветра, трепетно путающегося в волосах, как сладковато-кислый запах спелых, вкусных ягод и свежий, бодрящий аромат свежескошенного пряного сена. И сама способность такая же – нежная и теплая, она дремлет под кожей всеобъемлющей силой и слепым котенком тычется изнутри в поисках выхода.       А потом как-то все получается само собой – когда в ее ноги сваливается задетый в перестрелке случайной пулей прохожий, Дар неожиданно сворачивается клубком в груди, а после разворачивается и распускает мягко пульсирующие нити к шее, ребрам, низу живота, ползет по плечам и предплечьям и внезапно концентрируется на кончиках пальцев, отдается чувствительным жжением на коже, словно говорит: отпусти меня, дай мне волю, и Рей охотно слушается. Вино из одуванчиков – это желтые солнечные цветы, распускающиеся вокруг ладоней, а после растворяющиеся прямо в воздухе, это мимолетное ощущение безграничного счастья, распространяющееся вокруг, это залегающая на лице человека, еще недавно корчащегося от боли, эмоция блаженства.       Ее способность – это мгновенная анестезия, замораживающая все процессы в организме, погружающая человека в самый-самый счастливый сон, другой мир-утопию, где нет никаких страданий, страха и отчаяния. Идеальный Дар для будущего врача – прекрасное подспорье для того, кто хочет спасать чужие жизни.       Полицейские, прибывшие на вызов, обнаруживают ее в слезах, соплях и холодном поту – Рей по незнанию вливает в Вино из одуванчиков столько сил, что почти теряет сознание от переутомления, и на долгожданных гостей смотрит как на ангелов, сошедших откуда-то с небес. Врачи забирают из скрюченных лапок Рей пациента, отпаивают успокоительным, заворачивают в теплый плед, насильно всучивают в трясущиеся как в припадке ручки чашку какао, и она сама собой не замечает, как проваливается в необъятную тьму.       Рей приходит в себя – у нее гудит голова и расползается чудовищная слабость по всему телу. Она едва-едва находит в себе силы приподнять веки и слегка повернуться, как тут же встречается взглядом с аметистовыми глазами. Рей моргает, и ей предстает картина почти целиком – симпатичная молодая женщина с короткой стильной стрижкой и цепким взором экзекутора со стажем, одетая во врачебный халат и держащая в руках какую-то папку с документами.       Рей снова моргает и неожиданно залипает на заколку-бабочку в темно-синих волосах.       – О, ты очнулась, – доброжелательно говорит доктор и слегка щурится, покачивает головой, и блик с золотого металла соскальзывает Рей куда-то на коленку. – Как ты себя чувствуешь?       Рей жует губу задумчиво, а после тихо отвечает:       – Слабость. У меня болит голова. Что со мной случилось?       – Ты впервые активировала Дар, который выпил из тебя все силы. Хороший, мощный, сильный Дар, – непонятно уточняет женщина и чему-то довольно щурится; Рей мимолетом отмечает, что не видит на ее шее ни одной звезды, и свои татуировки тут же на мгновение обжигают кожу, девочка без огонька морщится. – Что такое? Где болит? – тут же подается вперед доктор как хищный кот перед прыжком; Рей дергается и набирает в легкие побольше воздуха, как перед прыжком в воду.       – Звезды… Они жгутся, – тихо говорит она и ежится под пронизывающим, препарирующим взглядом женщины. К счастью, она никак не комментирует эту ситуацию, лишь задумчиво постукивает себя затянутым в перчатку пальцем по щеке, а после произносит:       – Меня зовут Акико Йосано, я заведующая хирургическим отделением городской йокогамской больницы номер шесть. Как твое имя, малышка?       – Рэймонд Дуглас Брэдбери, – послушно отзывается Рей и вскидывает на доктора растерянный взгляд светло-зеленых глаз, а потом неизвестно зачем добавляет: – Я сирота. Моя мечта – стать самым лучшим на свете врачом.       Йосано-сан замирает, а после неожиданно улыбается каким-то своим мыслям и кивает в подтверждение самой себе.       – Что ж, в очередь, дорогая, – непонятно хмыкает она и подается вперед, взгляд Рей непроизвольно стекает к шее, прячущейся за высоким воротом докторского халата. – Вообще-то не очень-то и вежливо так пялиться.       – Простите, – пищит девочка и закрывает глаза, для надежности даже ладошками, невесть как презревшими ужаснейшую силу гравитации.       – Не страшно, – мягко смеется женщина и задает самый главный вопрос в жизни Рей, но смотрит, однако, испытующе: – Хочешь стать моей ученицей, Рей-чан? Учти, это будет очень сложно, и тебе будет часто хотеться опустить руки или и вовсе наложить их на себя, ты будешь недоедать, недосыпать и недомогать, но делать свою работу независимо от того, нравится она тебе или нет. Ты этого хочешь?       Брэдбери не задумываясь кивает, набирает в грудь побольше кислорода и задерживает на секунду дыхание, надувшись, а через мгновение уже ошеломленно моргает, когда доктор давит ей двумя пальцами на щеки так, что весь воздух выходит изо рта со смешным «пфыть». Женщина улыбается и, кажется, любуется удивленной девочкой – никак иначе ее взгляд Рей описать не может, – а после поясняет свои действия, лениво подпирая подбородок ладонью:       – Ты очень серьезная малышка, Рей-чан. Будь проще.       Рей остается неподвижной в течение пары секунд, переваривая сказанную ей информацию, а после медленно, осторожно растягивает губы в пробной несмелой улыбке. Йосано-сан демонстративно морщится, а после с ухмылкой ерошит Рей волосы.       – Да, тебе еще учиться и учиться. Ну ничего – вся жизнь еще впереди, верно? – доктор игриво дергает бровями, осторожно треплет девочку по плечу и поднимается на ноги; Рей вскидывает на нее тоскливые испуганные глаза, в которых ясно плещется страх одиночества. – Тише, тише, одуванчик, я просто возьму тебе поесть и сразу же вернусь, хорошо?       Женщина подмигивает ей и мягким шагом, напоминающим отдаленно кого-то из кошачьих, выходит из палаты, провожаемая пристальным взглядом ребенка. О Рей никто не заботился с момента смерти младшей сестренки, Рей едва ли вспоминает, каково это – отвечать на чью-то заботу и не вжимать голову в плечи каждый раз, когда какой-то неосторожный взрослый широко взмахивает рукой. А тут… ее спасли, рассказали о Даре, уложили в теплую постель, погладили по голове, предложили ученичество, обращались как с человеком – когда бы еще Рей могла почувствовать такую доброту по отношению к себе?       Йосано-сенсей оказывается встречена бурным потоком слез, сбегающим по бледным впалым щекам, и от неожиданности едва не роняет на пол поднос с больничной едой.       Через неделю Рей выписывают, а еще через два дня – на пороге приюта появляется уже знакомая женщина-доктор, подмигивает незаметно единственной, кто не виснет на ней, как мартышка на пальме, и проходит в кабинет директора, а уже через полчаса оказывается перед Рей и протягивает ей узкую прохладную ладонь.       – Пойдем домой, одуванчик.       Рей честно сдерживает слезы, пока собирает вещи, сухо прощается с остальными приютскими, кутает тощую шейку в широкий шарф и цепляется тонкими пальчиками за руку Йосано-сенсей, как будто бы та ускользнет в любую секунду, стоит только девочке упустить ее из виду, а после, усаживаясь в пахнущую лекарствами и мармеладом машину, она второй раз за все их время знакомства с этой невероятной женщиной позволяет себе снова расплакаться. Беззвучно, бесшумно, так, что только губы дрожат и всхлип клокочет в горле, да мутная пелена перед глазами с каждым движением век рассеивается на горячие линии, расчерчивающие щеки, и снова заполняется слезами. Доктор останавливается где-то на парковке, притягивает Рей к себе и низким голосом с едва уловимой хрипотцой умиротворяюще урчит что-то на ухо, поглаживая ребенка по голове.       С тех пор Рэймонд Дуглас Брэдбери обретает новую жизнь. У нее теперь есть приемная мать по имени Акико Йосано, многогранная, волевая, сильная личность, несгибаемая и крепкая, как скала, с собственными убеждениями и трепетным сердцем, закованным в железную броню. У нее теперь есть приемный отец по имени Огай Мори, лучший врач из существующих на этой земле, властолюбивый, хитрый, умный и расчетливый человек, следующий зову своего призвания и полностью покорный своей жене. Ни у одного из них, несмотря на столь обширную врачебную практику, нет звезд на шее, что заставляет Рей неловко кутаться в плотный шарф и прятать нос в теплой ткани – все их метки, синие, черные, красные, желтые, пропадают под натиском поцелуев соулмейта – нежных и ласковых, сердитых и властных, страстных и горячих.       Рей не хочет знать своего соулмейта до того момента, пока не дойдет до конца своего пути. У Рей цель возвышенная, внеземная, и заверена она документально кроваво-красными клеймами-печатями, прожигающими тонкую кожу до мышц, кости и, кажется, самой сути души. Рей нужно доказательство того, что она существует для того, чтобы сделать что-то значимое в будущем, и доказательство это, неопровержимое и важное, должно пройти с ней до финишной черты, иначе все клятвы, которые она приносила самой себе и своей звездной семье, не будут стоить и ломаного гроша.       Йосано-сенсей заботится о ней изо всех сил – видно, что это дело для нее непривычно и даже в некоторой степени необычно, но она старается. Рей вскользь узнает, что женщина никогда не сможет больше иметь детей, а с Рей, малышкой Рей ее, кажется, свела судьба – ну, во всяком случае доктор сама говорит об этом, и Брэдбери хочет ей верить. Несмотря на свою занятость, Йосано-сенсей проводит с ней так много времени, как только может – ходит с ней гулять и по магазинам, привлекает к готовке, смотрит с ней фильмы и читает книги, слушает музыку, часто разговаривает, потихоньку приучает замученную приютским прошлым Рей к тактильному контакту и невзначай просит называть ее «мамой», но в груди каждый раз что-то пережимает через одну из красных звезд, вспыхивающих пламенем на шее, и вынуждает девочку замолчать на полуслове и виновато улыбнуться огорченной женщине.       Огай-сан признает ее не сразу и вообще ведет себя крайне отстраненно: долго ходит кругами вокруг нее и ее личности, задает каверзные вопросы, будто старается подловить на какой-то ошибке, чтобы иметь возможность воскликнуть: «ага, я так и знал!». Не то чтобы Рей хорошая актриса – ей скрывать нечего, она проста и пряма, как шпала (хотя в случае с ее ростом, скорее всего, палка), и отмалчивается она старательно только на разговоры про родителей, лишь смотрит в ответ беспомощными светло-зелеными глазами и усилием воли поджимает свои губы для того, чтобы они не дрожали позорно от непрошенных воспоминаний.       Она знакомится с капризной, но милой и изящной Элис, которая без учета чьего-либо мнения берет на себя полноправное шефство над неловкой и замкнутой Рей, которая, на минуточку, выглядит старше нее самой – активная и властолюбивая способность Мори-сана учит быть леди, раскрепощает ее как личность и открывает ей глаза на мир вокруг. Рей не может не быть благодарной, но благодарности эти выливаются потоком вместе со сдавленными рыданиями ребенка, который не может поверить в свое обретенное счастье, и сопровождаются ворчливыми утешениями и поглаживаниями по голове от прекрасной Элис.       Ей четырнадцать, когда ее под свое широкое врачебное крыло официально берет Йосано-сенсей, и с тех пор жизнь Рей приходит в непрерывное движение. Когда Рей вникает немножко глубже в основы медицины, и у нее начинают разбегаться глаза, приемные родители в один голос настаивают на том, чтобы она сначала сконцентрировалась на чем-то одном – никто из них не сомневается, что ребенок выберет именно хирургию.       Рей знает – чтобы быть самым лучшим врачом на свете, чтобы никто больше не умер на ее глазах, нужно приложить много-много усилий, вывернуться наизнанку, прыгнуть выше головы и превзойти самого себя, потому что врач – это не просто тот, кто лечит людей, это тот, кто возвращает их к жизни своими руками, вытаскивает пациентов за шкирку оттуда, откуда, по сути-то своей не возвращаются. Доктор всегда сражается со смертью на передовой – он попросту не имеет права быть слабым и жаловаться другим.       Утром и днем Рей учится в школе, а вечером всегда по-разному – она слушает лекции Йосано-сенсей, заучивает наизусть громоздкие талмуды с названиями болезней, костей, органов, вирусов, краем глаза смотрит, как Мори-сан возится с бумажками на своем столе, ищет в интернете записи выступлений других врачей, иногда даже оказывается в просторной аудитории Йокогамского медицинского университета и пишет конспекты со слов преподавателей, ведущих вечернее обучение, а изредка выкраивает время и зубрит до посинения все, что узнала нового, или повторяет уже выученное.       В какой-то момент Мори-сан застает ее, обложившейся горой справочников на латинице и шевелящей губами беззвучно – он входит в гостиную совершенно бесшумно, запрещая Элис, составляющей Рей компанию, предупреждать ее об этом, и некоторое время молча сверлит приемную дочь взглядом, наблюдает за тем, как она водит тонким пальцем по строчкам и шуршит ручкой по бумаге, выписывая особо важные моменты.       – Рей-чан, – девушка вскидывает голову не сразу, медленно смаргивает пелену перед глазами, щурится и тихонько спрашивает, невольно вжимая голову в плечи:       – Вы что-то хотели, Мори-сан?       Мужчина подходит на шаг ближе, садится на диван под внимательным взглядом дочери и хлопает по месту рядом с собой:       – Присаживайся, Рей-чан. Покажи мне, чему ты научилась за все это время.       Рей поднимается на ноги неловко, вскидывает брови в испуганной гримасе, но быстро приходит в себя, делает пару напряженных шагов к Мори-сану и так же неловко садится на самый краешек дивана, максимально далеко от приемного отца, который неожиданно решил проявить какое-то прямое участие к ее судьбе, обхватывает себя руками, словно пытается придать себе уверенности в собственных силах, и замирает сусликом, смотря куда угодно, только не на мужчину.       – Ринтаро, дурак, ты ее напугал, – ворчит Элис и щурится недовольно, словно тигрица, готовая в любой момент напасть. Рей кажется, что не будь девочка способностью, она бы уже набросилась на врача с целью его поколотить.       – Ну-ну, Элис-чан, не злись, – смеется Мори-сан, глядя на то, как маленькая блондинка дует щеки, а после кается: – Прости, Рей-чан, я не хотел тебя пугать. Мне действительно интересно, как твои дела. В конце-то концов, мы семья, пусть я и осознал это достаточно поздно…       Девушка смеряет врача несколько обескураженным взглядом, а после слабо дергает уголками губ в подобии улыбки и протягивает ему талмуд, который все это время держала в руках, осторожно подсаживается на десяток сантиметров ближе и переплетает пальцы на острых коленках, тихо, но очень доверительно произносит:       – Я не обижаюсь. Правда. Что бы вы хотели, чтобы я вам рассказала?       – Ну наконец-то, дождалась, – беззлобно бурчит Элис, черкая что-то напоследок в раскрасках, пахнущих свежей бумагой и чернилами, а после сгребает все свое добро в охапку и вальяжно покидает гостиную. – Развлекайтесь.       – Спасибо, милая Элис-чан, – тянет сладко Мори-сан, и Рей улыбается несмело, но искренне, вскидывает на мужчину искрящийся весельем взгляд, когда слышит в коридоре возмущенное «какая я тебе милая, дурак?», и прикрывает собственное счастье пальцами, путая неподдельную радость где-то в пушистых ресницах. Мужчина смотрит на девушку почти что ласково, пока она этого не видит, и где-то в глубине души ругает сам себя за то, чтобы был в первое время так подозрителен и жесток с ней и не пытался наладить столь нужный ей контакт. Это же… одуванчик. Желтый, жизнерадостный, пушистый и нежный – все как на ладони, нечего скрывать. – Ну что ж, Рей-чан, давай-ка начнем с знаний общей медицины…       Пришедшая домой со смены Йосано-сан застает мужа и дочь, обложенных хаотичной кучей книг по врачебному делу и сопящих практически в такт друг другу. Она некоторое время любуется картиной, представшей перед ее глазами, сердечно благодарит Элис, принесшую большой теплый плед, и укутывает им свою семью.       На душе у нее тепло – в уютной гостиной, погруженной в полумрак, пахнет солнечным летом.