Звезды падают за ворот

      Рей шестнадцать, когда она экстерном заканчивает старшую школу – не с отличием, но на твердую «В», что вполне себе устраивает и ее саму, и Йосано-сенсей, которую она неуверенно зовет мамой, и Мори-сана, который выразительно выгибает бровь каждый раз на попытку озвучить его имя в уважительной форме, и Элис, которая в ультимативной форме требует называть ее не иначе, как сестренкой, чем изрядно удивляет, а в противном случае обижается. В школе ее, собственно, ничего не держит, а потому она устремляется дальше, в Йокогамский медицинский университет, лучший в Японии, и там, после небольшой передышки (и, разумеется, используя связи родителей) поступает на первый курс общей хирургии, а жизнь ее только набирает обороты.       Учиться на врача – это значит усваивать огромные объемы информации за кратчайший промежуток времени, писать лекции до водяных мозолей на пальцах, проводить ночи за чашкой крепкого кофе, спать по пять часов и вставать ни свет, ни заря. Рей торопится, торопится, торопится, торопится – непонятное нехорошее предчувствие, заставляющее ее семью недоумевать, гонит ее все дальше и дальше, заставляет учить как можно больше, работать на износ, губить себя под слоем учебников и тетрадей и практически не отвлекаться на мир вокруг себя, беспросветно выпадая из реальности. Она учится шесть дней в неделю с утра до вечера, а единственный выходной тратит на то, чтобы отточить свои знания до автоматизма, до совершенства, днюет и ночует в анатомичке, чтобы знать каждую щербинку на костях, заглатывает написанные сложным языком справочники и прокручивает в уме термины даже во сне. Первый курс пролетает мимолетно, потому что Рей, по уши погруженная в учебу, даже не следит за временем, а когда она поднимает голову, экзамены оказываются сданы, и учебный год окончен. Она отсыпается и отъедается с неделю, а потом снова становится на свой путь.       На каникулах она сначала оказывается на практике, а потом волонтерствует в больнице – бегает по различным мелким поручениям мамы и папы, из угла кабинета наблюдает за врачами, общается с докторами самых различных профилей и узнает много-много-много новой информации. К операциям ее не подпускают, зато на приемы – очень даже, и сообразительная дочь четы Мори-Йосано становится чем-то вроде локального талисмана, которому и несложные процедуры доверить не только можно, но и очень даже полезно – говорят, это приносит удачу и пациенту, и врачу. Рей почти счастлива, однако она прекрасно понимает, что эти легкие беззаботные дни – лишь одна сторона медали.       Она оказывается совершенно не готова, когда к ним в больницу привозят переломанного-перемолотого человека, попавшего под автомобиль, и когда ее руки оказываются единственными свободными во всем госпитале – выкроившая минутку мама подряжает Рей вторым помощником папе, ведущему хирургу; первым помощником является Элис, обряженная в костюм медсестрички, и блондинка успевает сжать холодную от ужаса ладонь сестры прежде, чем начинается самая первая в жизни Брэдбери операция.       Дар проносится по каждой косточке, мышце, венке живительным теплом, отогревает замерзшие до невозможности двинуть руки и распускается сотнями призрачных цветов вокруг смятого в неприглядный кусок мяса тела. Внутри ворочается нечто большое и неприятное, горчащее на основании языка мерзкой желчью и перехватывающее горло до беспомощного хруста – это то, чем ты хочешь заниматься? это то, чему ты хочешь посвятить всю свою жизнь? это то, к чему ты стремишься? – но отступает каждый раз, стоит только Рей сделать короткий судорожный вдох-выдох, в доли секунду заполняющие легкие умиротворяющим запахом лета, ягод, трав. Аромат лета и счастья дает ей силы двигаться, подавать инструменты, метаться по операционной заводной игрушкой – и вместе с тем не отводить взгляда от сосредоточенного лица папы, равнодушной Элис и скальпеля, бабочкой порхающего над собираемым по кусочкам пациентом.       Когда хирург стягивает с лица маску и устало трет глаза, Рей едва ли может стоять на ногах: она вылетает в коридор, и ее мучительно выворачивает наизнанку желто-бурой жидкостью рядом с мусорным ведром. От позорной участи в виде падения в собственную блевотину ее спасают сильные руки, подхватывающие ее подмышки и вздергивающие обратно на ноги. В глазах Брэдбери стоят слезы, когда она вскидывает лицо кверху и мутным невидящим взглядом всматривается в вымотанное лицо папы, усадившего ее рядом с собой на скамеечку и прижавшего ее к своему теплому боку – с другой стороны притирается Элис, насильно разжимая пальцы, до крови впившиеся в мягкие ладошки.       – Ты молодец, Рей-чан, – вздыхает мужчина и чуть сползает по стенке вниз, становясь похожим на бесформенную массу, ерошит дочери волосы под сорванной им же медицинской шапочкой. – Отлично справилась. Это была отличная практика для тебя.       Девушка позволяет себе робкую дрожащую улыбку – перед ее глазами до сих пор стоит неприглядный кусок из мяса и костей, в который превратился некто, бывший ранее человеком, – а после быстро и нервно кивает, стараясь угомонить истерически бьющееся в грудной клетке сердце, грозящееся вывалиться наружу прямо в ладони к Элис.       Самая первая и самая спонтанная операция в ее жизни еще долго снится ей в кошмарах, однако от сумасшедшей мечты стать врачом она не оказывается, а лишь позволяет ей укорениться в ее душе.       Оставшиеся года обучения пролетают из-за сумасшедшего темпа, который Рей задает себе сама: она с головой погружается в обучение и в последние двадцать четыре месяца, кажется, держится и вовсе на чистом упрямстве, не позволяющим ей бессильно сложить ручки на груди и добровольно лечь в гроб, а также из-за трех красных звезд, высеченных, кажется, не на позвоночнике, а на душе – метки жгут сердце сквозь кожу, напоминая о данном себе обещании каждый раз, когда от тяжести выбранного пути хочется просто лечь и умереть. Брэдбери обзаводится мелкими черными клеймами в размере тринадцати штук и приобретает дурную привычку подолгу рассматривать их в зеркале и подавляя мазохистское желание пустить слезу: звезда между ухом и основанием челюсти – сбитый насмерть машиной прохожий, у левой ключицы, ближе к яремной впадине – пациент, умерший в собственной палате, на лимфоузле с правой стороны – ребенок, свернувший себе шею в результате падения с лестницы… Рей знает каждую из них. Рей ведет подсчет увиденным ею смертям – как дань памяти, как честь традициям, как сдерживаемое обещание, – и плотнее кутает шею в подаренный родителями шарф, чтобы никто-никто не увидел, какая она на самом деле.       Она блестяще сдает государственные экзамены, получает аккредитацию и, как только садится обратно на свой стул в аудитории, сознание покидает ее, отправляя в далекую черную бездну небытия. Мама ставит диагноз – полное моральное и физическое истощение. Как бы приемные родители не желали контролировать свою дочь все время, чтобы ее здоровье не испортилось окончательно, осуществить это было невозможно – Рей глухо смеется, кутаясь в одеяло, и просит семью себя не корить, потому что их вины здесь нет совсем, потому что это ее личная глупость, свой собственный недосмотр и полное отсутствие самоконтроля. Мама несдержанно ругается под согласное ворчание отца, Элис показательно дуется в течение двух недель, пока Брэдбери приходит в себя, но девушка то и дело находит на своей тумбочки трогательные маленькие шоколадки – любимую сладость сестренки.       Вместо одного года практики она получает три месяца под чутким руководством родителей – такой короткий срок обуславливается именно тем, что те отлично знают предел ее возможностей и уровень ее знаний, да и в такое тревожное время рук, если честно, начинает не хватать, и даже вчерашняя выпускница Рей достаточно быстро начинает подходить под определение «хороший врач». Она работает не покладая рук – непрерывно совершенствуется, налаживает необходимые контакты, набирается нужной практики, теории и просто важных мелочей, которые следует знать каждому, кто собирается спасать чужие жизни. Мама и папа появляются рядом уже гораздо реже, потому что накаляющаяся предвоенная обстановка заставляет людей совершать самые настоящие глупости, в конечном итоге заканчивающихся попаданием в больницу – на глазах Брэдбери людей с чистыми шеями остается все меньше и меньше, а сама она обзаводится еще десятком звезд, потому что мир вокруг в полной мере начинает сходить с ума.       Рей двадцать один год, когда начинается война. На ее глазах прекрасная яркая Йокогама теряет краски, выцветает, как фотография, долгое время пролежавшая на солнце, погружается в беспробудный сон и говорит жителям честно и откровенно: «разбудите меня, как все закончится». Брэдбери не знает, с кем они воюют, за что, почему и зачем – ей хватает того, что пятиконечных звезд на шее становится все больше, узлы на шарфе – все туже, а люди вокруг – все напряженнее и подозрительнее. Даже несмотря на то, что их город находится где-то совсем в тыле и не видит ужасов войны, ее звучное эхо все равно проходится мощной волной по уютным улочкам, скверам, паркам, лавочкам, да с такой силой, что сомнений в том, что где-то там, в сотнях и тысячах километров от мирно живущих людей, идет сражение, не остается окончательно. Да и как тут не понять, когда спустя две недели после объявления военного положения родителей забирают на фронт – а вместе с ними, следовательно, и сестренку Элис, – добродушная и улыбчивая соседка снизу с криком «как я буду жить без него» спрыгивает вниз с десятого этажа, дети с пустыми взглядами разгуливают по улицам одни после комендантского часа, а люди вокруг выглядят так, как будто бы в любой момент готовы вцепиться в горло своему собеседнику, стоит ему сказать хоть одно неправильное слово?       Это напряжение, преследующее Рей по пятам, заставляет ее не спать ночами, оно сковывает ее изнутри, вынуждает ее втягивать голову в плечи каждый раз, когда она слышит любой резкий окрик, пусть даже обращенный не к ней. Но она врач – о том, что на данный момент самый лучший в Йокогаме, она даже не знает, – а врач не может показывать свою слабость кому бы то ни было, и улыбка ее, мягкая, понимающая и всепрощающая, со временем превращается в восковую маску – непроницаемую, идеально крепкую, ту самую, за которой не разглядеть маленькой девочки с ужасом, прячущимся в светло-зеленых глазах. Обладающая добротой, кротким нравом, умом, граничащим с гениальностью, очень светлым и приятным Даром, направленным на спасение жизней, ненавязчивым стремлением спасти всех и каждого, западающая в душу со своей мягкой улыбкой и нежным голосом, как будто бы светящаяся изнутри – в такой агрессивной среде, какой сейчас является город, Рей быстро становится известной. Волшебница, Одуванчиковый врач, Гениальный доктор, Оплот надежды – как только ее не называют. Молва по народу расходится быстрее, чем горячие пирожки, и люди ходят к ней чуть ли не на поклон и почти готовы на нее молиться.       Да только Рей не спит ночами, пьет кофе литрами и постоянно находится на нервах – никто не знает, какими силами ей удается держать себя в руках в то время, когда атмосфера на фронте, где находятся ее родители, ухудшается с каждым днем все больше и больше. Да, они обмениваются короткими весточками – звонить и писать сообщения маме и папе, понятное дело, не разрешают, – но сердце все равно разрывается от мысли, что самые-самые родные ей люди где-то там, в самом эпицентре боевых действий, где разгорается настоящая и беспощадная битва за право на существование одного из народов, а Брэдбери здесь, в тылу, и ничем не может помочь самым любимым людям на планете.       Если после проведения первого десятка операций ее все еще мучительно выворачивает наизнанку, то с увеличением их числа сердце молодого врача черствеет и грубеет, и Рей становится совершенно равнодушна к тому, что после любой из операций ее руки, пусть и облаченные в медицинские перчатки, оказываются покрыты чужой кровью. Она привыкает копаться в грудных клетках, животах, в мышцах, сплетениях вен, между костей, во внутренних органах – это не вызывает в ней хоть какой-либо трепет, зато после того, как мягкое желтое сияние Дара, окружающее пациента, пропадает, ее накрывает таким облегчением, что на душе невольно становится теплее. Это ее предназначение – спасать людей, делать их счастливыми и здоровыми, и она находится на своем месте, выполняя свою работу на все сто.       Рей хочет и стремится помочь всем и каждому, отдает себя всю без остатка во имя осуществления своей мечты, но каждый раз горько-горько плачет, когда отпускает пациента в иной мир, а на тонкой шее расцветает очередная звезда, перекрывающая дыхание и выбивающая из глотки сдавленные рыдания. Научиться отпускать обреченную душу, заполошно бьющуюся у тебя в ладонях, для Брэдбери кажется более сложным, чем проучиться в губительном для здоровья режиме на протяжении шести лет, но здесь она ничего не может поделать. В конце-то концов, Рей не всесильна, пусть даже ее способность позволяет ей делать такие вещи, которые не может сделать обычный врач, и это сдавливает ее сердце каждый раз, когда на ее руках умирает оперируемый пациент, а она дает ему это сделать.       Звезды оплетают светлую кожу уродливым, гротескным узором, рушат привычный ритм дыхания, разбивают в прах надежды на нормальный сон – будь Брэдбери хоть трижды юным гением, сведущим во многих разделах медицины, но специализирующимся на хирургии, ей все еще снятся бледные, прозрачные лица людей, оплетенных сетью из дыхательных аппаратов, которые умоляют помочь им, сохранить им жизнь, сделать все возможное, чтобы… А Рей тянет к ним руки, простирает объятия, но не может достать ни одного из них.       Она все еще помнит каждую из меток, высеченных на тонкой шее и надежно спрятанных за шарфом.       Брэдбери просыпается по ночам от дьявольского жжения, растворяющего кислотой тонкую кожу, напряженные мышцы, твердые кости и добирающегося до самых потаенных глубин ее души, по-прежнему хранящей где-то на задворках яркий-яркий свет. Чем злее и яростнее к слабым духом людям становится Йокогама, чем больше падают в пучину мрака и ненависти все вокруг, тем нестерпимее пылают звезды, стоящие за каждой душой, которую Рей не сумела спасти.       А буквально через неделю ей присылают похоронку.* И еще через две – повестку в армию.       На первом документе имя мамы наполовину размыто крупными круглыми пятнами, бегущими по кипельно-белой бумаге некрасивыми волнами, второй – помят, покорежен и надорван до такой степени, что едва ли понятно, о чем вообще идет речь. Брэдбери не солдат, не воин, она никогда не была научена драться насмерть за свою страну, выгрызая клыками жизнь из раза в раз, но едва ли кому это интересно. Теперь рядовая Реймонд Дуглас Брэдбери отправляется на Северный фронт, самый напряженный и самый кровавый фронт, если судить по слухам из газет и обрывкам из писем, присылаемых домой, в Йокогаму. Япония, очевидно, проигрывает свою войну – у военачальников не остается выбора, кроме как забирать самые умелые из гражданских рук для того, чтобы попытаться изменить исход сражений.       Рей даже не успевает оплакать самую лучшую маму на свете как следует – через три дня ее забирает задрипанная машина камуфляжной окраски, в полумраке которой виден еще десяток встревоженных, напуганных лиц, и у нее уже нет ни секунды времени на то, чтобы беспокоиться о чем-то помимо того, что с этой минуты она в любой момент может распрощаться с жизнью. Пока Брэдбери трясется в душном, вонючем грузовике, прячет взгляд в недрах тощей сумки, стоящей у нее на коленях, ее мерзко, мелко колотит холодной дрожью, грозящей перерасти в самую настоящую истерику в любую секунду – атмосфера из угрюмых, заплаканных, отчаянных лиц только и располагает к тому, чтобы окончательно потерять себя.       В конце концов, их везут как пушечное мясо, которое, в случае чего, будет не жаль растратить в качестве затравки для врагов. Они, неподготовленные, ни на что не способные гражданские, никогда не желавшие оказаться на войне – все, что их ждет в итоге, это смерть.       Шею обдает кипятком, и Рей невольно подается вперед, сворачивая клубком, жмурится отчаянно, хватается дергающейся рукой за загривок, замотанный шарфом. Звезды дьявольски жгутся, мечутся под кожей, выметают из мозгов ненужные, черные, суицидальные мысли как сор из избы, сдавливают укоризненно горло и проходятся нестерпимо жаркой волной по позвоночнику. В голове свежеет, и Брэдбери кажется, что наконец-то она может набрать в грудь достаточное количество спертого, тяжелого воздуха. По венам проходит теплая, умиротворяющая волна живительного огня – Вино из одуванчиков убивает любые страхи и тревоги, ласково разжимает скованные дрожью пальцы, успокаивает разум, мечущийся в черепной коробке, и все проблемы неожиданно становятся преодолеваемыми.       В повестке четко прописано, что Реймонд Дуглас Брэдбери призывают в качестве полевого врача. Никого не колышет, что у нее нет звания, что она не училась в военной академии, что всю свою карьеру она построила в гражданской больнице – в настоящее время это не волнует ни одну душу, потому что у Одуванчикового врача, героя Йокогамы, есть навыки, которые можно использовать в военном деле.       Если из Брэдбери сделали солдата, то только такого, который может сражаться со смертью за чужие жизни, которая та стремится забрать.       Призвание Рей – бороться там, где бессильно слово и оружие.       Татуировки колют шею почти ласково, насмешливо – звездная семья Рей довольна ей и тем результатом, к которому она пришла.       В тылу Северного фронта мрачно, уныло и страшно; всюду мелькают суровые лица с масками застывшей скорби, отчуждения, усталости, ненависти – смерть от каждого, черт возьми, берет свое, – и не видно ни одной улыбки. Не то чтобы Брэдбери ждала веселья прямо посреди военных действий, но для нее неуютно и пугающе не видеть ни одной положительной эмоции. Здесь каждый готов к тому, что когда-нибудь ему или ей придется отдать жизнь во имя высшего блага, и Рей стоит постараться, чтобы ее усилия были приложены в должной мере – как вытаскивать того, кто, собственно, и вытаскиваться-то не хочет?       Отец встречает ее в медотсеке. Постаревший, кажется, на двадцать лет, обзаведшийся сединой на висках, сбросивший килограмм десять, он вызывает у девушки неожиданный прилив нежности и жалости, которую она тщательно прячет на дне покрасневших глаз. Рей давит в себе совершенно неуместный всхлип, но не может подавить желание стиснуть родителя в объятиях, и Огай Мори, больше известный на фронте как Черный доктор Мори, горбится в три погибели, становясь как будто бы в несколько раз меньше, и обнимает невысокую тонкую девушку. К бедру и боку неожиданно прижимается что-то теплое, и Брэдбери, скашивая взгляд, видит светловолосую макушку Элис.       – Ты так выросла, Одуванчик, – негромко произносит мужчина, жаля в самое сердце прозвищем, привязавшимся с легкой руки мамы, и ласково треплет Рей по щеке огрубевшей, но по-прежнему чуткой рукой. – Мне жаль, что ты видишь меня такого. Мне жаль, что ты оказалась здесь. Мне жаль, что я не смог сберечь ее, сквозит невысказанное сквозь слова, и девушка, закусывая губу и сдерживая набухающие на ресницах слезы, рвано кивает в ответ. Почему-то сейчас, после встречи с отцом, еще сохранившим способность тосковать, горечь от потери становится совсем невыносимой, чувствуется в любом жесте, любом взгляде, любом звуке. Никто на целом свете не мог разделить боли от утраты – никто, кроме самого близкого человека.       Брэдбери запечатывает в самом далеком и потаенном уголке своей души тихую, молчаливую скорбь. Она не проявляется звездой, не пропечатывается вечным символом-напоминанием, но ее вполне достаточно для того, чтобы Рей помнила о ней всю свою оставшуюся жизнь.       У всех вокруг – звезды, звезды, звезды, которые в самом прямом смысле можно достать рукой, по которым можно составить карту звездного неба, но по которым едва ли можно ориентироваться в самую темную ночь. Те, на чьих шеях не перечислить гротескные черные узоры, обычно являются самыми страшными людьми; Брэдбери боится даже дышать одним воздухом с ними, не то что общаться или смотреть на них. Пока она не является главой полевого госпиталя, ей незачем контактировать с ними, но иногда Рей краем глаза видит, как отец отчитывается перед людьми с ужасающей аурой, наполненной остроконечными татуировками.       Самый большой приступ паники у девушки вызывает один из таких высокопоставленных лиц, приходивший на памяти Рей всего лишь дважды. Высокий перебинтованный шатен в тяжелом черном плаще с погонами, один из генералов, ответственных за проведение операций на Северном фронте, тщедушный внешне, но обладающий подавляющей аурой неоспоримого превосходства, был единственным, кто заметил ее взгляд исподтишка, кто увидел, что она смотрит на него – и посмотрел в ответ.       Больше Брэдбери не интересуется собеседниками отца. Да и времени-то у нее больше, впрочем, нет – через неделю после прибытия, освоившись окончательно, она полноправно вступает в должность полевого врача.       Возможность передохнуть отсутствует у докторов как аксиома, а у военных докторов – тем более. За первую же неделю через руки Рей проходит более сотни пациентов – находящихся при смерти, контуженных, раненных легко и тяжело, пострадавших на поле битвы, при учениях, провинившихся, ставших жертвой чужой агрессии, пытающихся совершить самоубийство. Свое милосердие, Брэдбери знает это, ей стоит запихнуть куда подальше и даже не вспоминать о нем – звездная сетка разрастается по шее, расползается по венам и сосудам, обхватывает горло удавкой, один миг – и ты повесишься, даже сам этого не осознавая. Чужие лица смазываются, становятся одной сплошной каруселью из страданий, крови, слез и немощности, и Рей перестает вести счет звездам, Рей больше не помнит каждого, кто погиб в ее объятиях; лишь сон, короткий, двухчасовой сон приносит блаженное забвение, полное спасительной темноты.       Удушающая обстановка лазарета давит на плечи, заставляет склонить голову и опустить руки – Брэдбери украдкой лелеет в ладонях желтые брызги света, пахнущие травами и ягодами, и отчаянно цепляется за крупицы своей сущности, ускользающие из-под хирургического скальпеля и прочной белой нити. Она считала, что в университете было тяжело? Забудьте. То, что было там, ни в какое сравнение не идет с гнетущей, тяжелой атмосферой военного госпиталя, где каждая свободная секунда используется для того, чтобы поглубже вдохнуть воздух, пропитавшийся агонией, сталью и пеплом.       Рей снимает шарф и, кажется, где-то теряет его, ее больше не волнуют бесчисленные звезды, складывающиеся в узоры на бледной коже; отец с огромной печалью смотрит в ее равнодушные, усталые глаза и горько, сломлено качает головой, с вымотанной улыбкой треплет ее по щеке – за какие-то месяцы Брэдбери лишилась самой важной своей части, хранившей ее душу, ее сердце подобно неотступному, верному рыцарю, стерегущему свою леди. В ответ она может лишь пожать плечами – слабо, незаметно, безразлично, – для человека, который всю жизнь хотел посвятить спасению чужих жизней, Рей оказывается с преступной легкостью уничтожена войной, в которую она вовсе не должна была быть втянута.       А потом родителя забирают на очередную военную операцию, проходящую куда ближе к центру основных боевых действий; девушка смотрит ему в спину с отчаянием, просыпающимся в грудине и отдающимся жжением на шее, и молится всем известным ей богам, чтобы отец, любимый, всесильный отец вернулся обратно к ней.       По итогам кампании жертв оказывается много, безумно много – Рей проводит два дня без сна, не найдя и минутки, чтобы присесть, и солдаты, вышедшие из-под ее скальпеля живыми, пусть и не здоровыми, восхваляют ее навыки и называют Богиней. Брэдбери все равно; она слишком погружена в работу, чтобы слушать чужие речи и вдаваться в новые в подробности, у нее в висках бьет кровь, и глаза слипаются, и ноги подкашиваются от усталости, и только чудом последний из ее пациентов не отдает душу небу. Девушка даже не находит в себе сил, чтобы написать отчет; чудесным образом она оказывается самым способным и умелым хирургом во всем госпитале, и множество случаев требуют ее участия.       Дойдя до своей койки, Рей падает на кровать, не снимая окровавленного халата, и засыпает глубоким сном без сновидений.       По пробуждению ее встречает новость о том, что отец, ее любимый, всесильный отец так и остался лежать среди десятков тысяч других солдат, погибших в результате военных действий.       Это убивает похлеще любого контрольного выстрела в голову.       В зеркальце, подаренным семьей на одно из дней рождения, отражается она – бледная, как призрак, с поседевшими волосами, с тусклыми глазами и огромными синяками под ними, с запавшими щеками, осунувшимся лицом в целом, ужасная, уродливая тень самой себя. Рей сворачивается клубочком и рыдает в подушку в первый раз за все время нахождения на фронте – бесшумно, безмолвно, заново и заново переживая каждый виток истерики и давая чувству окончательной потери пропитать себя с головой.       Внутри раздувается мерное пламя Вина из одуванчиков, привычное, теплое, ласковое – ни к месту, ни к делу, совершенно невовремя, но именно Дар успокаивает ее, да еще и сверху всего зажигает звезды на шее, окунает нежную кожу кипятком; Рей закусывает ладонь до крови и воет-воет-воет на одной ноте, заглушая любые звуки, исторгающиеся из груди.       На следующий день ее назначают главой полевого госпиталя Северного фронта. Сказать, что Брэдбери все равно – значит ничего не сказать. Бескрайнее море из огненной боли плещется внутри, заглушая все чувства. У девушки остается только одна цель: спасти тех, кто не может спасти сам себя, сохранить как можно большее количество жизней – она держится исключительно только на данной самой себе несколько лет назад установке, которая позволяет ей остаться на плаву.       Рей все делает на автомате: ест, оперирует, спит, говорит пациентам дежурные слова, ест, оперирует, спит, говорит пациентам… Вся ее рутина из калейдоскопа превращается в одну сплошную серую ленту, и едва ли ее это волнует. Вино из одуванчиков работает исправно – запечатывает пациентов в мерный кокон из прекрасных сновидений, из которого они выходят после завершения операции, или не выходят, пока выздоравливают до конца. Тяжело раненные остаются там до тех пор, пока их ранения не заживают окончательно – Брэдбери хватает сил на то, чтобы удерживать огромное множество людей под Даром одновременно. Ей приносит небольшое облегчение тот факт, что эти люди страдают немного меньше, чем все вокруг.       А потом больничных мест катастрофически перестает хватать; война, кажется, вступает в особенный этап, где любой стороны требуется максимальное количество сил для мощного рывка. И именно в тот промежуток времени, где Рей прикладывает максимум возможностей для того, чтобы пациенты выздоравливали как можно скорее или хотя бы умещались в пределах одного госпиталя, к Брэдбери приходит он. Демон Достоевский.       Сладкие, завлекающие речи ее не смущают – она попросту пропускает их мимо ушей, как и угрозы, как и увещевания, как и соблазнения, лишь равнодушно смотрит на эспера холодными глазами и каждый раз отвечает «нет». Генерал хочет, чтобы количество тяжело раненых, неспособных больше бороться за свою жизнь, уменьшилось, быть может даже неестественным путем, чтобы освободились места для солдат, которые могут встать в строй в скором времени. Рей не может это принять, Рей давала клятву Гиппократа, Рей пообещала сама себе, что никогда не будет вредить своим пациентам, но…       Демону плевать на чаяния Рей. Демон вскользь касается пальцем бессознательного рядового с тяжелейшей травмой позвоночника, и парнишка заходится нечеловеческим воплем ровно на три секунды прежде, чем его разрывает на кровавые куски.       – Мне повторить? – с улыбкой интересуется чудовище, глядя на ошарашенную, парализованную от ужаса Брэдбери, и тут же лениво тянется рукой к следующему пациенту, почти дотрагивается до его плеча, как Рей отмирает:       – Нет! – кричит она громко, истерично, выбрасывая обе ладони вперед, чтобы остановить монстра; желтое свечение пропадает само по себе, и грудная клетка перестает вздыматься. Рей смотрит – и не может поверить.       Демон почти ласково касается двумя пальцами сонной артерии и снова улыбается, еще шире, чем раньше, подходит ближе и заботливо треплет девушку по голове:       – Вот умница. Видишь же, ничего сложного, – мурчит Достоевский, похлопывает ее по щеке, как послушную псину, и, насвистывая веселый, приставучий мотивчик, покидает госпиталь. Брэдбери оседает прямо там, где стоит – с вытянутыми вперед руками, остекленевшими глазами и звездами, прожигающими тонкую кожу до кости, до самой сути, она не отрываясь смотрит на тело, которое лишилось жизни по ее вине, и не может, черт подери, поверить.       Ростки тьмы, пущенные и укоренившиеся в сердце тяжелой, отвратительной войной, оплетают душу черными, как смоль, стеблями, лозами и листьями, и в конце концов добиваются своего – раскалывают истончившийся, хрупкий сосуд на мелкие осколки.       На месте стыка плеча и шеи загорается еще одна темная звезда.       Рей обнимает колени руками и раскачивается из стороны в сторону.