Звезды падают за ворот

      Под руками Рей гаснут жизни безнадежных солдат одна за другой – кто бы мог подумать, что светлое, легкое, волшебное Вино из одуванчиков станет погибелью для тех, кого оно должно было спасать, для тех, кого Брэдбери пообещала поставить на ноги, для тех, кто со всей честью и отвагой сражались за свою страну, но получили в награду лишь тихую, безболезненную смерть. Прекрасная, сказочная способность совершенно неожиданно показывает свою другую, непроглядно мрачную сторону – обратная сторона Дара обладает силой моментально убивать, за доли секунды останавливая человеческое сердце.       Отличное подспорье для выполнения приказа Демона Достоевского, думается девушке апатично и равнодушно, когда на ее шее загорается очередная беспросветно черная звезда, выжигающая кожу до уродливых углей и обращающая душу в сизый пепел. Она нарушила все возможные клятвы – Гиппократа, самой себе, своим родителям, как биологическим, так и приемным, – но какой в этом толк, если Рей, по сути-то, существует лишь на искореженном, разрушенном обещании лечить людей и одновременно убивает тех, кто не может быть спасен в кратчайшие сроки? Радует только одно – несчастные, покалеченные солдаты уходят один за другим спокойно и тихо, без лишних мучений, до последнего оставаясь в счастливом утопичном сне, где их любимые-родные люди уводят их за грань, к бесконечному теплому свету. Безжалостный, беспринципный генерал заставлял бы страдать своих подчиненных даже в финальные секунды их жизни – Рей берет грех на себя, и Вино из одуванчиков ей в этом помогает. Это не может искупить ее вину, даже сотую, тысячную долю, но это единственное, на что у зажатой в угол Брэдбери остаются силы.       Теперь она не может даже вызвать мягкий, ластящийся к рукам язык огня, потому что золотистый, вспыхивающий янтарными и пронзительно лимонными искрами шарик света превращается в огарок свечи, грязно-желтый с проблесками темно-зеленого – такой чадит у нее в лазарете, когда Рей, мучаемая бесконечными кошмарами, не может заставить себя закрыть глаза. Усталое, вымотанное войной тело само собой несколько раз пытается занести над выпирающими сине-зелеными прожилками вен скальпель, но каждый раз ловит саму себя буквально за руку в тот момент, когда острое лезвие уже прорезает тонкую кожу и жаждет вгрызться глубже, и с течением времени Рей становится все сложнее и сложнее остановиться. Ее держат мириады звезд, жаждущие сдавить ее шею до надсадного хруста позвонков, до треска разрываемых мягких тканей, и не дают ей сделать ни шага в неправильном направлении, хотя соблазн закончить свою личную войну нетривиальным, некрасивым образом очень и очень велик, и с каждым разом Брэдбери двигается все ближе и ближе к грани.       Скудная пища проталкивается в глотку через силу – девушка давится, но продолжает есть по привычке, хотя хочется отодвинуть от себя жестяную миску подальше, чтоб не видеть осточертелые, тысячу раз изученные щербины-царапины на металле. Мелкая нервная дрожь бледных худых рук во время, свободное от операций, становится верным ее спутником, ровно как и старческое шарканье ног по полу, как и виднеющиеся тощие ребра, как и ссутуленные плечи, как и острые ключицы, грозящие прорвать пергаментно тонкую кожу. Рей сбрасывает с десяток килограмм и съеживается как минимум в два раза, становясь значительно меньше в размерах, чем была до этого – война выпивает из нее все соки, превращая полную жизни девушку в иссушенную мумию с пустым лицом и равнодушным взглядом, в которой не остается практически ничего человеческого.       Шутка ли – Рей не солдат, не воин, она ни разу не была научена драться на смерть за свою страну, но это не мешает ей убивать, даже не выходя за пределы полевого госпиталя.       День проходит за днем – девушку не волнует ни состояние фронта, ни военные действия, ни подкрепления, отправленные к ним; она механически делает свою работу и тает, тает, тает, тает, как подожженная свеча, фитиль которой, кажется, закончится совсем-совсем скоро. В ее голове возникает равнодушная мысль: а что она будет делать после того, как война закончится? Кем она станет, со своей-то сломанной душой и взглядом на тысячу ярдов? Как она будет жить после всего того, через что ей пришлось пройти?       У Рей нет сил прятать звезды, нет сил бороться за свое существование, нет сил тревожиться о будущем, которого у нее больше никогда не будет. Мама Мари, папа Леонард, сестренка Кэрри, мама Акико, папа Огай, сестренка Элиза – все они мертвы, мертвы окончательно и бесповоротно и больше никогда-никогда не смогут увидеться с ней.       Брэдбери мертва тоже.       Одуванчики внутри вянут один за другим, исчезают в небытие, канут в лету. Способность, которая давала ей какую-то силу, которая поддерживала в ней какое-то подобие жизни, слабеет день ото дня, и девушка уверена, что в один прекрасный день она потеряет и Дар тоже.       И тогда у Рей не останется совсем-совсем ничего.       На шее Брэдбери – целая карта звездного неба, на котором перекореженные, изуродованные светила не складываются в изящные в своем совершенстве созвездия, а залезают друг на друга, вгрызаются в чужие лучи, ядра, сердцевины, забирают любой источник света и с боем отвоевывают себе место там, где оно еще есть. Говорят, что, когда звезд становится слишком много, и им не хватает места, они начинают медленно, но верно пожирать владельца изнутри. Рей знает – еще чуть-чуть, и ей предоставится возможность проверить этот слух, потому что светлой, чистой кожи остается всего лишь на одну омерзительную, кошмарную звезду.       Она равнодушно обрезает чужой окровавленный рукав и сбрасывает его в таз, содержимое которого потом отправится в печь, а сама посудина – на обработку – в конце концов, какая-никакая, но стерильность превыше всего остального, – отходит на несколько мгновений, чтобы взять все необходимое, а по возвращению застает своего пациента, готовящегося к увлекательному расковыриванию своей раны – иначе Рей его восторженный вид и занесенный над запястьем скальпель назвать не может. Девушка небрежно бьет по здоровой руке, заставляя ту выронить медицинский инструмент и отстраниться, и молча принимается обрабатывать и перебинтовывать потревоженную конечность. Сил использовать Вино из одуванчиков не остается совсем – так, оставляет маленький запас на самые тяжелые случаи, потому что призыв теплого лета, пряных ягод, легкого ветра и запаха влажного сена остается далеко-далеко в прошлом, к которому Рей не может и не имеет права обращаться.       Недостойная. Грязная. Слабая. Безвольная. Сломанная.       Она затягивает узел на повязке и без единого слова поднимается на ноги, привычно не ожидая никакой благодарности, но ее тонкую ладонь перехватывают и – запечатлевают на тыльной стороне мягкий, невесомый поцелуй. Рей молча оборачивается к наглецу, сжимая в ладони окровавленный скальпель – в конце концов, какой бы некрасивой она не была, какой бы измученной не выглядела, она все равно остается женщиной, находящейся в окружении мужчин, редко когда имеющих возможность насладиться теплом и мягкостью женского тела. Брэдбери уже сталкивалась с подобным, она уже знает, как себя вести в таких ситуациях, и именно поэтому острие упирается нерадивому пациенту прямо над кадыком. Капля крови скатывается по шее вниз и теряется в бинтах, аккуратно, почти изящно перематывающих кожу вдоль и поперек. Рей вскидывает равнодушные, пустые глаза выше, чтобы посмотреть в лицо тому, кто позарился на ее честь.       У мужчины не взгляд, а бритвенное лезвие в сотни, тысячи раз острее, чем наточенный скальпель около его горла – кажется, коньячные радужки, в полумраке отливающие чем-то багряным, кроваво-красным, за пару секунд препарируют девушку целиком и собирают по кусочкам заново, давая каждой отдельной части свою оценку, решение, обоснование. Незадачливый пациент неожиданно растягивает тонкие губы в широкой обольстительной улыбке, отпускает запястье Рей и поднимает руки вверх в сдающемся жесте, показывая, что он полностью обезоружен. Брэдбери медленно моргает, опускает скальпель и делает шаг назад.       Из всех людей, которым она могла отказать в категоричной форме, она отказала именно Осаму Дазаю, Второму генералу Северного фронта, Дьяволу Вердена, гениальному стратегу и жестокому, опасному бойцу. Рей коротким движением чешет шею, неожиданно отзывающуюся теплым покалыванием в том месте, где есть последний участок светлой кожи, делает короткий извиняющийся поклон и разворачивается спиной к своему начальству. Ее не волнует, что с ней могут сделать за столь непочтительное поведение и, по факту, нападение на командование. Рей не страшно. Рей все равно. Возможно, если ее убьют здесь и сейчас, станет легче, лучше, спокойнее?..       Но Осаму Дазаю, кажется, не с руки убивать ничтожную женщину, потерявшую сердце и душу – пока девушка занимается приведением рабочего места в порядок, стерилизует инструменты и занимается прочими бытовыми мелочами чисто на автомате, он крутится-вертится-пристает, рассыпается ворохом каких-то глупых, несмешных шуток, постоянно предлагает совершить романтичное двойное самоубийство, пытается флиртовать и, кажется, ждет от Рей какой-то реакции, когда в очередной раз бьет своими колкими словами точно в цель. Брэдбери молчит или ограничивается максимально короткими и сухими ответами – она понятия не имеет, что Генералу нужно от нее, хотя догадывается, что он просто решил развлечься за ее счет, а посему не считает реагировать в нужной мере.       Для нее самой становится безумно удивительным, когда в ответ на очередную глупую реплику она неожиданно раздраженно цедит сквозь зубы:       – Ха. Ха. Ха. Оч-чень смешно.       Полминуты спустя до нее доходит некоторая неправильность происходящего, и Рей замирает, зависает, как подглючивший компьютер, а после изумленно смотрит на мужчину, безмолвно прося подтвердить, что это ей показалось, привиделось и послышалось. У Осаму Дазая на лице появляется маленькая, умиротворенная улыбка, когда он заглядывает Брэдбери прямо в глаза и – внезапно, – кладет ей ладони на голову и мягко треплет ее по волосам, словно она маленький ребенок, которого разумный взрослый решил похвалить за проявленную сознательность и прекрасно выполненное задание.       – Мне больше нравится, когда ты реагируешь на происходящее таким образом, а не строишь из себя ледяную статую, – мягко произносит он, перехватывает выбившийся из прически локон и, не прерывая зрительного контакта, с поразительной нежностью целует светло-русую прядь. Пока Рей стоит на месте и пытается прогрузить все происходящее, Генерал прощается с ней и стремительным шагом выходит из лазарета.       Шея снова начинает со страшной силой чесаться. Машинально девушка решает подойти к зеркалу и посмотреть, что же там происходит с кожей, пока мозг еще обрабатывает полученную информацию – Брэдбери чувствует себя рыбой, которую выкинули на сушу и не дали ей даже времени подготовиться к такому знаменательному событию.       Зеркало отражает ее вымученное, изможденное лицо, ничего необычного. Взгляд ползет ниже, к месту, которое чесалось уже дважды за время общения с Генералом; собственно, ничего там не меняется, всего лишь выцветает одна звезда, освобождая очередной участок кожи.       Стоп. Звезда. Выцветает.       Рей хмурится, подносит голову ближе к зеркалу и скашивает глаза на проблемное место. Чистой кожи, которой недавно еще не было видно совсем, становится в три раза больше – несложно сопоставить данные и понять, какая цена была заплачена за эту свободу. Два поцелуя Осаму Дазая, одного из самых страшных людей на всем Северном фронте, горе-суицидника, обладателя ужасного юмора и просто лицемерного человека – такова стоимость местечка между шеей и плечом, лишенного уродливых звезд.       Девушка вздыхает и выкидывает из головы ненужные мысли – в конце концов, с ее-то уровнем усталости ей могло показаться, потому что замылившиеся от кропотливой работы глаза наверняка подвели, заставив принять желаемое за действительное, и сделали ее кошмар на шее еще более устрашающим.       Брэдбери продолжает заниматься тем, чем должна – штопать, латать, лечить, оперировать, убивать, и в те моменты, когда ей кажется, что она больше не выдержит, что она сломается прямо сейчас и больше не сможет пошевелить и пальцем ради других, даже не ради себя, каждый раз рядом чудесным, магическим образом оказывается господин Второй Генерал называй-меня-Осаму-милая-Рей, который тормошит ее, теребит по мелочам, что-то требует, что-то просит, докапывается по пустякам, постоянно норовит прикоснуться, жалуется на неудачные попытки самоубийства и предлагает ей попробовать совершить суицид вместе с ней. Это низко и несправедливо с его стороны – отвлекать таким поведением от желания покончить все это дерьмо с ее жизнью здесь и сейчас, перетягивать внимание на себя, словно капризный ребенок, заставлять какие-то застарелые, заскорузлые эмоции потревожено ворочаться под ребрами и выплескиваться наружу. Брэдбери неуютно и непривычно, что кто-то старается ее спровоцировать – она и без того уже прекрасно успела понять, что Дазай – тот еще манипулятор, рано или поздно получающий свое, – но именно постоянные, непрерывные подколы-приколы-шутейки про суицид мужчины вынуждает ее уставшее, робкое, прошлое «я» выходить из себя.       Она все еще чувствует себя смертельно усталой, но уже не настолько безнадежной, как будто бы игривый огонь, еще каким-то чудом таящийся внутри Второго Генерала, по какой-то нелепой ошибке перекидывается и на нее, пробуждает эмоции, чувства, жажду жить – Рей не имеет ни малейшего понятия, зачем ему это нужно, и не думает, что хочет знать.       А потом – после очередного галантного поцелуя, запечатленного на тыльной стороне ладони, – вскидывает взгляд на свое отражение в зеркале и обмирает. Потому что шея, еще недавно непроглядно черная от звезд, зияет неровными, угловатыми промежутками чистой кожи, свободной из проклятых лучей – потому что все многочисленные ненавязчивые поцелуи Осаму Дазая, перепадающие ей, в конечном итоге достигли своей цели и уничтожили часть уродливых татуировок, сжимающих горло висельной петлей.       Когда он приходит в следующий раз, Рей встречает его прямым, упорным взглядом, в котором нет ни грамма смущения или равнодушия – наоборот, девушка выглядит так, как будто бы готова взорваться в любой момент несмотря на свой максимально застенчивый и спокойный – в прошлом, разумеется, – характер.       – Зачем тебе это? – интересуется она напрямик, смотрит исподлобья, как будто хочет препарировать одним лишь взглядом – точной копией взгляда Второго Генерала, с которым она наобщалась исподволь, – и вывернуть наизнанку все-все-все его потаенные мысли и чувства, а после поворачивает голову из стороны в сторону, демонстрируя чистые участки кожи без каких-либо черных пятен. Звезды еще венчают горло короной, мешают дышать, выжигают свой страшный узор и вызывают отвращение, но вместе с этим определенно видно, что их становится заметно меньше по сравнению с тем, что было раньше.       Шея Дазая – сплошной черный фон без каких-либо линий, угловатостей, лучей, вершин. Рей не целовала его ни разу, ни в щеку, ни в макушку, даже не задумывалась об этом, а он так и не попросил об этом, все ждал, когда же она сама проявит инициативу.       Вот – проявила. Возможно, немного не так, как он хотел, но кто сказал, что Брэдбери должна действовать по какому-то хитрому плану Второго Генерала?       – Зачем мне что? – пытается сыграть в дурачка Дазай.       – Не увиливай, – одергивает девушка его и подходит на полшага ближе. – Зачем я тебе? Я не самый лучший человек, не самый сильный, не самый способный, и я никогда не смогу стать достойной тебя. Ты герой нации, по окончанию войны у тебя будет все, что ты хочешь – деньги, слава, женщины, признание, а я… я не смогу так, понимаешь? Я и так уже перекорежена и испорчена жизнью, я хочу спокойно умереть во сне, чтобы больше не видеть преследующих меня кошмаров и не смотреть на угасающее сознание в глазах людей, которых я убиваю темной стороной своей способности, которая поддерживала меня столько времени и которая, кажется, окончательно меня покинет в скором будущем. Ты хочешь подобраться ко мне ближе, окончательно влезть мне под кожу, заставить поверить в то, что я тебе нужна, что я тебе необходима, а потом бросить меня на произвол судьбы, обменяв на что-то получше, но ты хоть можешь представить, что я буду чув…       – Так вот какого ты обо мне мнения. Удивительно просто, – спокойно и тихо говорит мужчина, и коньячный взгляд его темнеет на несколько тонов, становится почти черным с кроваво-красными нотками бешенства, и Рей невольно отступает на шаг назад, втягивает голову в плечи, но не может оторвать глаз от обманчиво равнодушного лица собеседника. – Я не буду говорить о любви – пока мы на войне, ее нет и быть не может, – но ты мой соулмейт, и это как минимум значит, что мы неразрывно связаны с тобой. Возможно, ты еще этого не поняла, но ты принадлежишь мне, Реймонд Дуглас Брэдбери, и это значит, что я тебя никогда никому не отдам.       – Что ж ты за чудовище такое, – обреченно шепчет Рей, завороженная пляшущими на дне зрачков алыми искрами, и первая осторожно кладет ладонь на гладкую мужскую щеку.       Осаму рассеянно пожимает плечами в ответ и склоняется над ней, мягко притягивает к себе за талию, нависает сверху огромной грозовой тучей – только тронь, и разразится громом или ливнем, – заполоняет все пространство вокруг Брэдбери, обнимает, укутывает в одеяло из собственного терпкого запаха – от него опасно пахнет смертью, порохом и почти неуловимо чем-то коричным, медовым, – и спокойно заглядывает девушке в лицо. Рей жмурится, как перед прыжком в воду, широко распахивает глаза и медленно, неуверенно подается вперед, мягко, почти целомудренно касаясь чужих губ своими, и через секунду отстраняется, прикусывает свою губу и склоняет голову вниз.       Ей страшно. Она не думает, что выдержит еще одну потерю, и сближаться с человеком, который впоследствии может умереть – и явно старается это сделать, – ей явно претит. Но это же Осаму Дазай, гениальный, мать его, стратег, он уже успел врасти ей под кожу и растечься ядом по венам; с ним – плохо, без него – еще хуже, так будет в любом случае. У Рей просто не остается выхода.       – Подними голову, – хрипловато шепчет мужчина, и Брэдбери, немного погодя, следует его просьбе-приказу, вскидывает подбородок повыше. Генерал обдает приоткрытые губы теплым дыханием, целует мягко один уголок, второй, нос, щеки, следуя какому-то своему непонятному порядку, ритуалу, прислоняется своим лбом к ее лбу и прикрывает глаза.       Рей не верит Дазаю, но очень хочет.       Этот разговор становится толчком для развития многих следующих разговоров – осторожно, медленно, словно ступая по тонкому льду, способному треснуть в любой момент, Брэдбери обменивается с соулмейтом фактами о своих жизнях, благодаря которым в общем и целом можно составить общую картину их биографий, но чувствует себя так, словно сидит на пороховой бочке, готовой рвануть в любую секунду. Никому и никогда она не рассказывала, пусть и так обрывочно, что, как, каким образом случилось в ее жизни и как привело к такому исходу, и рассказывать не собиралась, но Второй Генерал был куда хитрее и обладал куда большими средствами для давления, чем сама Рей. В любом случае, в его ответных словах она не чувствует лжи – Осаму отвечает правдой на правду, или, по крайней мере, девушка так считает, стараясь убедить саму себя.       Точно, методично и четко он вскрывает один болезненный надрыв за другим, сковыривает застарелые раны и полирует шрамы, оставшиеся в результате особенных событий; Рей больно, страшно и обидно каждый раз, когда она утыкается носом в чужое плечо, будучи заключенной в кольцо объятий, и возмущенно сопит, но вместе с этим ей становится легче с каждым таким разговором. Легче до такой степени, что, когда у нее на ладони впервые зажигается робкий ярко-желтый огонек размером с ноготь большого пальца, она впервые за долгое-долгое время плачет, не стесняясь, громко и навзрыд, крепко-крепко прижимая к груди оказавшуюся в плену пальцев способность, а после бросается Дазаю на шею и беспорядочно расцеловывает его лицо.       – Спасибо-спасибо-спасибо, – шепчет она хрипло в перерывах между рыданиями, и Вино из одуванчиков под ребрами светится мягко и нежно, осторожно, неуверенно растекаясь медом во все уголки тела, выражая поддержку и безмолвно извиняясь за то, что покинуло своего носителя так надолго. Слезы вымывают из души всю грязь, всю мерзость, копившуюся столько времени, и оставляют ее чистой, обновленной, живой.       Находиться на фронте становится самую малость легче как минимум потому, что груз вины, заставляющий тело ломиться от тяжести, спадает с плеч и позволяет в кои-то веки расправить крылья, а еще Дазай отменяет прямой приказ Достоевского, стоящего по рангу ниже, чем он, и снимает с Рей обязанность в виде неестественного отбора сильных и слабых. Брэдбери не знает, как благодарить мужчину, лишь смотрит на него так, как будто он слепящее глаза яркое солнце, и не может отвести от него переполненный эмоциями взгляд. Соулмейт все понимает и лишь мягко прижимает девушку к себе, утыкается носом в макушку и, кажется, улыбается.       На шее Рей остается три четверти звезд, на шее Осаму – пять шестых.       Произошедшее позволяет девушке открыться своему предназначенному чуть больше, чем она планировала, распахнуть душу шире, чем для кого-либо еще, чтобы сознательно разрешить Дазаю проникнуть под кожу и угнездиться там навсегда. На Северном фронте по-прежнему тяжело, хотя, кажется, армия готовится переходить в наступление; солдаты получают сильный заряд мотивации и даже, кажется, быстрее выходят из лазарета лишь на силе самоубеждения – все хотят поскорее попасть домой, увидеть семью, вернуться в родной город.       У Рей из семьи только Осаму, и, когда она пытается со всей своей осторожностью выспросить у него по поводу того, кто и где его ждет, что случилось в его прошлом, нужна ли ему такая же помощь, которую он оказал самой Брэдбери, его губы складываются в печальную, почти горькую улыбку, когда он отвечает:       – Все после войны, Рей. Я все расскажу тебе, если мы выживем.       – Когда мы выживем, – сухо переправляет его девушка; ей не нравится настрой, которым с головы до ног напичкан ее предназначенный, но она не настолько хороша в психологических и социальных взаимодействиях, чтобы ненавязчиво выпотрошить чужое сознание и не получить при этом никакого отпора.       – Когда мы выживем, – послушно переправляет сам себя Дазай и легко-легко улыбается, приникая к губам Рей целомудренным поцелуем, переходящим в жаркий и страстный.       На шее Рей остается половина всех звезд, на шее Осаму – три четверти.       Во время каждого сражения, в котором участвует ее соулмейт, Рей выглядит внешне спокойной, но внутри мечется, как ненормальная; у нее сердце колотится судорожно и горло спирает от ужаса, она каждый раз хочет упасть Дазаю в ноги и умолять его никуда не ходить, но вместо этого она лишь провожает широкую крепкую спину равнодушным взглядом и умоляет себя потерпеть еще немного. До конца войны, до конца бойни, осталось потерпеть совсем чуть-чуть, совсем немного – шутки-которые-не-шутки про суицид пугают Брэдбери еще больше, она каждый раз боится, что не успеет оказать предназначенному, приходящему не в адекватном состоянии в лазарет, необходимую помощь, и она лишится еще и его.       Для Осаму это какая-то игра, салочки со смертью – получится ли умереть в этот раз или нет, насколько будет успешна его попытка в этот раз, один из сотни, тысячи, миллиона попыток, совершенных раньше? – но он зачем-то продолжает приходить в лазарет, напичкавшись таблетками, перерезав себе вены, попытавшись удушиться, и раз за разом Рей вытаскивает его из объятий Вечной невесты, а потом костерит на чем свет стоит, обещая убить собственными руками в следующий раз, но вместо этого шипит низко и разъяренно сквозь слезы, как злая кошка, когда сжимает Второго Генерала в крепких объятиях.       Ей страшно, когда он уходит вне зоны ее досягаемости, ей хочется закинуть его в сон Вина из одуванчиков, но аннулирующая Исповедь неполноценного человека мешает – кто знает, придет ли он к ней в следующий раз или нет, хватит ли его сил дойти до Рей, которая может его подлечить. Возможности узнать, что же такое случилось с Дазаем, что он постоянно стремиться уйти за грань, нет, потому что после каждой своей попытки суицида смотрит грустно-грустно и очень устало, но безмолвно просит не спрашивать об этом – не сейчас, не так, не в этой обстановке, потому что эта боль – это то, с чем он может смириться по крайне мере пока. Девушка запечатывает его скорбно поджатые губы поцелуем и нежно гладит по руке.       На шее Рей остается одна четверть звезд, на шее Осаму – половина.       Дазай обжигающе горячий, пышущий жаром – он вжимается в тело Брэдбери с такой страстью, с таким остервенением, что его горячечность перекидывается и на Рей. Она суетливо оглаживает чужие бока, ребра, плечи, сквозь ткань царапает кожу и плавится-плавится-плавится от поцелуя, пока ее пальцы зарываются в чужие кудрявые волосы и ласково-ласково их оттягивают. Осаму крепко сжимает ее бока, подхватывает девушку за ягодицы и подкидывает наверх так, что она обхватывает его пояс бедрами.       Череда поцелуев-укусов смешивается между собой, умело чередуется, создавая особенный микс из нежности и легкой боли, уверенные ладони скользят везде и всюду – Рей глухо стонет, когда сладкий жар растекается жидким медом по телу, устремляется от мест, которых касаются чужие руки, дальше, по каждой косточке, по каждому сосуду, наполняя каждую клетку тела легкостью, невесомостью и одновременно с этим – жутким нетерпением. Ближе, крепче, ярче – кожа к коже, грудь к груди, ладонь в ладонь, так, чтобы один лишь миг растягивался в тягучую неизвестность, конец которой – неизбежный, долгожданный взрыв, когда пальцы поджимаются, и в груди сердце трепещет так, словно готовится проломить грудную клетку и сбежать оттуда, и крик рвется из горла на вдохе-выдохе, разделяемых двумя парами губ.       Глаза напротив мерцают ярко-красными искрами в самой глубине зрачков, заставляют жаждать большего, тянуться всем телом, выгибаться навстречу, чувствуя поцелуи, тепло, прикосновения, ласкающие кожу, проходящиеся по оголенным нервам дыханием и нежностью, от которой сладко-сладко щемит где-то в груди.       О любви говорить нельзя. О любви говорить нельзя, даже если очень хочется, даже если весь мир заключен в лице одного-единственного человека, стонущего низко и тихо от невесомых бабочек, пролегающих от ключицы до плечевого сустава, даже если от близости, близости почти запретной, почти не к месту, но такой долгожданной, хочется одновременно смеяться и плакать. Дазай видит все по ее лицу – читает ее мысли, как раскрытую книгу, все как обычно, ничего удивительного, а потом роняет негромко и уверенно, подтягивая Рей к себе и зарываясь носом в пушистые волосы:       – Я больше не стану пытаться совершить суицид.       Брэдбери, ерзавшая до этого момента, замирает, переваривая слова, которые только что прозвучали, и, отстранившись, вскидывает голову, заглядывает в спокойные глаза напротив.       – Я всегда буду рядом, чтобы спасти тебя.       И это звучит лучше, чем любые признания в любви.       Шея Рей чиста. Шея Дазая – тоже.       Последняя операция – финальная, заключительная, завершающая стадия, та, на которой потери должны быть минимальными, потому что основная задача заключается в том, чтобы окончательно выдворить какие-то жалкие остатки вражеских войск за пределы территории страны. Весь тыл Северного фронта празднует победу; конечно же, ведь тяжелая, кровопролитная война, длившаяся около года, наконец-таки закончилась желанной победой.       У Брэдбери на душе спокойно и тихо. Душа, убаюканная чужими поцелуями, бьется мирно и ровно, зная, что тот, по кому она тоскует, обязательно вернется победителем, а иначе и быть не может. Рей по-прежнему занимается госпиталем, лечит больных, тщательно стараясь не вспоминать, что совсем-совсем недавно слабых она убивала своими руками, и верит своему соулмейту, который, уходя, пообещал вернуться и оставил свое трепетное сердце в узких женских ладонях, полных солнечного света.       Рей ждет терпеливо, лелея почти неслышно, почти незаметно внутри себя надежду на мирную, желанную жизнь – так, чтобы без каких-либо тревог и беспокойств, рядом с любимым человеком, спасшим душу и распутавшим звездную удавку на шее, залечившим глубокие-глубокие раны и подарившим желанный покой.       Армия возвращается почти целой, покоцанной лишь слегка, и потери в последнем бою, принесшим победу, оказываются минимальными; девушка цепким взглядом-рентгеном осматривает каждое лицо, попадающее к ней на операционный стол, на предмет совпадений, она выполняет всю свою работу механически идеально, голова забита лишь одним. Брэдбери прекрасно знает, что Дазаю нужно переделать еще кучу дел, отчитаться, проверить состояние солдат, доложиться, раздать приказы и многое-многое другое, поэтому Рей ждет – она верит, что соулмейт, закончив все необходимое, наконец-таки появится на пороге ее обиталища.       Проходит день, второй, третий – Осаму не приходит, но девушка успокаивает себя тем, что он очень-очень занят, но каждый раз метает быстрый, тревожный взгляд на каждого входящего, чтобы найти хоть какое-нибудь сходство. Нужный человек появляется-таки в лазарете, пусть и не сам соулмейт, зато Третий Генерал Чуя Накахара – усталый, нахмуренный и с какой-то неясной эмоцией в глубине запавших глаз.       Мужчина делает шаг вперед и молча вскидывает глаза на Брэдбери. Она отшатывается в сторону, потому что эмоция, отпечатавшаяся на лице Генерала – это бесконечная горечь, смешивающаяся с болью от потери и виной. Виной за то, что не уберег.       – Мне жаль, – говорит он хрипло, как будто бы насилу выдавливает из себя эту фразу, и Рей понимает все без дальнейшего объяснения – ей не требуется какого-либо продолжения, и Накахара, отвешивая короткий поклон, покидает ее обиталище, не оборачиваясь. Его широкая спина выглядит истощенной и иссушенной, он горбится и ежится, как будто бы ему постоянно холодно.       Брэдбери неожиданно становится все равно, как будто обрывается последняя нить, крепко-накрепко связывавшая ее с реальной жизнью. Шея начинает неистово чесаться, и ей кажется, что на коже одна за другой зажигаются черные-черные звезды цвета самой ночи – свет меркнет перед глазами, тьма застилает уши, нос, рот и впивается в кости, словно изголодавшаяся по мясу псина. Угловатые лучи-лезвия режут глотку, затупленной пилой отрезают голову от остального тела; ледяное безразличие затапливает девушку до самой макушки.       Рей берет в руки скальпель.       Впервые – не для того, чтобы спасать чужие жизни.