Тряпочный город

I remember when the whole thing began No talk of God, then we called you a man… Радио в кабине шипит, хрипит и срывается на свист, но его голос слышен даже сквозь помехи — чистый, наполненный теплом и любовью. Водитель морщится, но станцию не переключает. Спрашивает только: «Ничего, если послушаем?» — Да нет, — отвечает Иуда, устраиваясь поудобнее на продавленном сидении. — Мне всё равно. Он замёрз, устал и голоден, а в рюкзаке, как назло, ничего съестного не завалялось. Мокрая футболка неприятно липнет, с волос течёт, в горле скребётся неприятный кашель. Он выжимает мокрые пряди на пол, игнорируя мрачный взгляд водителя, отбрасывает их за спину и закручивает в неряшливый узел. Потом откидывается на спинку и закрывает глаза. Поспать бы… — Зачем тебе в Салем, парень? Хочешь в наёмники податься? — Нет. — В торгаши? — Нет. — А чего тогда? — не унимается водитель, поглядывая то на дорогу, размазанную дворниками по стеклу в расплывчатое пятно, то на Иуду. — У меня там родня. — Да, и кто же? Как им живётся в оккупации-то? — Как и всем. — Хреново то бишь. — Хреново, — соглашается Иуда и снова начинает проваливаться в сон, но водитель, мать его, решает продолжить светскую беседу. — А что думаешь об этом Джее Си? — кивает на радио. — Вроде говорит хорошо, а там кто его разберёт… Знаешь, сколько у него фанатов? До хрена. Моя тётка каждое воскресенье ходит на его проповеди и возвращается такая радостная, как будто гуся на рынке за бесценок купила. Ходит и всем втирает, что Джей Си этот — настоящее чудо из чудес, и вот скоро римляне свалят из Салема, а мы заживём… Иуда решает не открывать глаз и притвориться мёртвым. — Но я так думаю, чтобы римляне свалили, надо их не словами красивыми гонять, а оружием. Бунт поднять! — водитель шарахает ладонями по рулю, трейлер виляет и чуть не съезжает в кювет. — Полегче, — просит Иуда, — а то бунтовать будет некому. — О, так ты наш человек, — радуется водитель. — Давай, может, организуемся? Я знаю одного парня из окружения Джея Си, он такой, малость тронутый, но может убедить его кончать с проповедями и взяться за пушки. Симон зовут. Женихается с моей племянницей. — Послушай, брат, — Иуда чувствует, что если сейчас же не уснёт, то просто сдохнет от усталости. — Давай потом поговорим, а? Сколько ещё до Салема? Часов пять? — Где-то так, плюс таможня. — Посплю я, ладно? — Че-то ты и правда не в форме, — сочувствует водитель и хлопает Иуду по колену, но тут же убирает руку. — Давай, спи. Довезу в лучшем виде, поешь у нас, с Симоном познакомишься… — Угу. Иуда проваливается в сон. Чёрный, глухой, без единого звука или образа. Как смерть. Очухивается, когда грузовик дёргает, и он встаёт, как вкопанный, а за окнами мелькает холодный белый свет. — Где мы? — Римский пост, брат, — водитель роется в бардачке, шуршит накладными. — Готовь документы. Или у тебя нет? Иуда трясёт головой, потирает лицо и лезет в рюкзак. Достаёт затрёпанный паспорт. Дверь распахивается, впуская сырой стылый воздух, в лицо бьёт луч фонаря. — Документы. Иуда протягивает паспорт. — Имя? — Иуда Искариот. — Возраст? — Тридцать два. — Зачем едете в Салем? — К родственникам. — Приглашение? — Хотел сделать сюрприз. А можно фонарь убрать? Свет становится ближе, глаза режет болью. — Имена родственников? — Там, в паспорте. Бумажка, на ней все контакты. — Чем занимаетесь? — Временно безработный. Смешок: — Решил подзаработать задницей, а, милашка? — Простите? — Иуда пытается разглядеть лицо таможенника, но не выходит. — Так и быть, прощаю, — ухмыляется тот. — Этот водила — твой хахаль? — Нет. Я просто тормознул его, попросил довезти. — То есть ты не по этой части? А то, смотрю, симпатичный такой, волосы как у девки… — из света выныривает рука в чёрной перчатке, хватает за прядь у лица, тянет. Иуда шипит, дёргается и отбрасывает руку. Его тошнит, горло болит, голова кажется тяжёлой, как набитый мусором мешок. — Послушайте, — сквозь зубы цедит он, — если у вас ко мне претензий нет, можно уже закончить этот балаган? — Я решаю, когда закончить, малышка. Сиди здесь, — дверь захлопывается, свет гаснет, и Иуда вытирает слезящиеся глаза. Водитель забирается на сидение, отряхиваясь, как пёс. С козырька бейсболки капает на пол. — Мудаки, — ругается он. — Бляди чёртовы. — Что случилось? — Груз задерживают до выяснения. Так что дальше сам, парень. — Мой паспорт забрали. — Тогда спи дальше, это надолго, — водитель дышит на руки, бездумно щёлкает кнопками радио, откидывается назад и смотрит на мельтешащие за окном тени. — Я, пожалуй, пойду, — говорит Иуда. — Спасибо за то, что подвёз. — Не за что. Ты, как до Салема доберёшься, иди на рынок, найди там Ханну, которая персиками торгует. Это моя племяшка. Скажешь, что от Золтана. Даст пожрать, пустит переночевать. — Спасибо. — Да ничего. Иуда выбирается из кабины, накинув рюкзак на плечо. Повсюду тянутся железные заборы, фонари лупят и крест-накрест, снуют люди в чёрном, собаки, рычат моторы трейлеров, кто-то роется в багажнике пикапа, громко плачет ребёнок. Иуда идёт в сторону низкого одноэтажного строения, топчется на крыльце и тянет на себя тяжёлую железную дверь. Стоявшие в коридоре люди оборачиваются. Запах сигаретного дыма и пота сбивает с ног. — Эй, я же сказал тебе сидеть в кабине, — рявкает один из них, рыжий коренастый тип в чёрной пилотке и расстёгнутом кителе. Второй таможенник, длинный и чернявый, недобро ухмыляется. — Напрашивается парень, походу. — Я бы хотел узнать, почему меня задержали, — говорит Иуда, стараясь не раскашляться. — Может, потому что ты в Салем собрался, чтобы примкнуть к этому Джею Си, а? — Я еду к родне. — Ты молодой, здоровый, чего б не побунтовать, а? Иуда делает глубокий вдох. Сглатывает, морщась от боли в горле. — Я еду к родне. Я ничего не знаю о Джее Си. У нас в Кариоте о нём никто ничего не знает. — Вот же… Сейчас он из каждого утюга, как говорится. Кариот ваш — жопа мира. Чернявый подходит ближе. От него разит луком. — Ты вроде неглупый парень, — говорит он, внимательно разглядывая Иуду. — Надеюсь, тебя не понесёт не в ту степь. Иуда кивает. Забирает паспорт, который протягивал чернявый. Разворачиваясь, чтобы выйти, но натыкается на рыжего. Тот дышит ему в шею и ухмыляется нехорошо. Пальцем цепляется за ворот футболки Иуды, тянет легонько. — Может, посидим чуть-чуть? Пожрать дам, ты ж голодный, видно. — Я спешу. — Он спешит, — говорит чернявый за спиной Иуды. — Отпусти парня, Маркус. Иуда протискивается мимо рыжего, отвернув лицо и стараясь не дышать. За спиной хлопает дверь. В лицо лупит дождь, мелкий и холодный. Иуда суёт паспорт в рюкзак и направляется к кордону, мельком взглянув на грузовик, который его подвёз. Водитель, сгорбившись, сидит в кабине. Иуда машет рукой, но тот не замечает его. Через границу его пропускают без вопросов. На залитой скудным жёлтым светом остановке толпятся люди с чемоданами, баулами, корзинами, набитыми барахлом. Часы на столбе показывают десять минут второго. Иуда забивается под навес, потолкавшись плечами, скидывает рюкзак и приваливается спиной к стенке. Горло болит всё сильнее, начинается кашель, похоже, поднимается температура. — Автобус едет, — говорит кто-то, и толпа оживляется. Вокруг галдят, пихаются локтями, выстраиваясь в хаотичную очередь. Иуда сначала пристраивается в хвост, потом пролезает ближе, игнорируя возмущение, и каким-то непостижимым образом протискивается в забитый салон. В автобусе душно, но хотя бы тепло. Иуда цепляется за поручень, прижимает к себе рюкзак и радуется, что толпа, сжимающая его со всех сторон, не даст ему упасть, потому что сил нет совсем. Кажется, он даже засыпает, пока автобус трясется по убитой грунтовке. На шоссе просыпается, не чувствуя собственного тела, и тут же кашляет — жёстко, до боли в груди. Женщина, сидевшая рядом, брезгливо морщится и отворачивается. Автостанция Салема большая, многолюдная и очень грязная. Иуда выбирается из автобуса на ватных ногах, постоянно кашляя, заходит внутрь и сползает по стенке в относительно свободном уголке, среди чужих баулов и чемоданов. Пристраивает рюкзак под голову, стаскивает куртку и накрывается ею. Его трясёт от холода, в горле жжёт и першит, хочется пить, есть и спать — всё одновременно. Иуда выбирает сон, потому что ну какие варианты?