Тряпочный город

Утром дождя уже нет, сияет бледное зимнее солнце. Иуда просыпается, когда перед носом начинают шаркать чьи-то ноги, и по плечу чувствительно задевают баулом. Он кашляет, сплёвывает мокроту и с трудом встаёт, хватаясь за стену. Бредёт вглубь станции, находит маленький грязный туалет, умывается и полощет рот. Из зеркала на него таращится бледный мужик с грязными спутанными светлыми волосами, круги под глазами — как будто тенями накрасили. Видок тот ещё. Иуда пьёт воду из-под крана, морщится от ржавого привкуса. Проверяет, в рюкзаке ли паспорт. Надевает чистые футболку и носки, кашляет и едва разгибается после приступа. Плюёт в раковину рыжую слюну. — Отлично. Просто, блядь, супер. В туалет заползают два подозрительных типа, и Иуда сваливает от греха подальше. Его шатает, и прохожие нервно поглядывают на него, расступаясь. Выйдя из станции, он на мгновение замирает и жмурится от яркого света. Гудки автомобилей, крики торгашей с рынка, голоса людей вокруг — всё это сливается в дикий шум, забивающий голову болью. Он переходит дорогу и углубляется в недра огромного базара. Со всех сторон его бомбардируют воплями: купи! купи! лучше не найдёшь! Какие-то тряпки летят в лицо, торговки трясут перед ним джинсами и рубахами, воняет жареным мясом и горелым маслом. Иуда шарахается от истеричной бабы, сующей ему ворох какого-то тряпья, налетает на прилавок и вцепляется в него, переводя дух. — Эй, в первый раз тут, что ли? — раздаётся весёлый голос. — Будешь покупать чего? Иуда поднимает голову, убирает волосы с лица. На него смотрит парнишка лет двадцати, кудрявый, усыпанный веснушками. Смотрит и улыбется широко и белозубо. — Что-то ты, мужик, выглядишь не очень. — Сам знаю, — огрызается Иуда. — Как найти Ханну, торговку персиками? — Фрукты дальше, справа. Там спросишь свою Ханну. Слушай, — парнишка склоняется к нему через прилавок, интимно понижает голос. — Тебе ничего такого не надо? Ну… колёса могу достать, травку, девочку подогнать… Хотя, — он отстраняется и окидывает Иуду сочувствующим взглядом, — тебе бы сейчас в больницу, а то вид у тебя, честно говоря, краше в гроб кладут. — Спасибо, — невпопад благодарит Иуда. Он вливается в толпу, лавируя, как может, и направляется в сторону фруктовых рядов. По сторонам мелькают алые горы помидоров, золотые россыпи орехов и специй, кучки глянцевых яблок и мясистых абрикосов. Иуда озирается, видит на прилавке ящики с персиками, подходит ближе. Девушка в полосатом платье выкладывает фрукты на стол, придирчиво осматривая каждый. Её тёмные волосы заплетены в толстую косу и укрыты косынкой. Красивая, стройная, она выделяется среди крикливых торгашей, как свежий плод в груде подбитых гнилушек. Увидев Иуду, улыбается: — Привет, странник. Хочешь? Лови! — и бросает ему персик. Иуда ловит тёплый фрукт, впивается в него зубами, сок течёт по подбородку. Желудок взрывается голодной болью. Он съедает всё, стоя перед девушкой, обсасывает косточку дочиста и облизывает сладкие липкие пальцы. Девушка смеётся. — Голодный? Бери ещё. Вкусные? — Угу, — мычит Иуда. — Спасибо… — Ешь. Денег не возьму. — Ты меня спасла. — Поцелуешь — налью вина, — её глаза смеются. — Ты красавчик. Откуда ты? Иуда перегибается через прилавок, подавив приступ кашля, касается губами бархатной щеки девушки. Она розовеет, усмехается, лезет под прилавок и достаёт запылённую бутылку. — Мама делает, классное вино. — Ты Ханна? — Откуда знаешь? — Я Иуда из Кариота. Приехал сюда ночью. Меня твой дядя подвозил, Золтан. Девушка улыбается, протянув руку. — Рада познакомиться, Иуда из Кариота. Золтан тоже здесь? — Нет, его на таможне задержали. Лицо Ханны мрачнеет. — Сволочи, — тихонько ругается она. Иуда берёт ещё персик, отпивает вина. Оно бьёт в голову, терпкое, сладкое, словно наполненное солнцем. Боль в горле утихает. Он тянется и накрывает ладонью руку Ханны. — Не волнуйся, отпустят, куда денутся. Девушка странно смотрит на него, но руку не убирает. — Ты, видимо, вообще не представляешь, что тут творится, — тихо говорит она. — Каждый раз на границе — как последний для него. Для многих из нас. — Всё будет хорошо, — Иуда приканчивает стакан, выбрасывает косточку от персика. — Может, он уже дома. — Хотелось бы, — Ханна снова начинает перебирать фрукты. — Ты здесь надолго? Есть где остановиться? — Пока не нашёл, но если предложишь что-то, не откажусь. Девушка смеётся. — Наглость — второе счастье. Только из уважения к дяде… ну и потому что ты такой симпатичный, — она подмигивает, — сдам тебе комнату за бесценок. — За ещё один поцелуй? — Дорого они мне обойдутся, твои поцелуи. — Могу отработать. По дому помочь. Ящики разгрузить. — Посмотрим, Иуда из Кариота. Тебе надо помыться, нормально поесть и поспать. — Ханна роется в кармане платья, достаёт ключи и протягивает Иуде. — Выйдешь с рынка, поверни налево на узкую улицу, там сразу будет одноэтажный жёлтый дом с красной крышей. Дверь с номером три, заходи и располагайся. Мама вернётся только завтра, я приду вечером. Там комната справа от входа, бельё на кровати чистое, воду только в душе экономь, ладно? Полотенца в комоде под зеркалом. Иуда прижимает руку к сердцу. — Спасибо тебе, вот просто большое человеческое спасибо. Ханна усмехается, поправляет платок. — Иди уже. И это… молчи про поцелуй, когда с моим женихом познакомишься. Иуда улыбается. — Слышал про него. — А вечером увидишь. Давай, иди. На ногах еле стоишь. Иуда касается её руки, берёт ещё один персик и идёт прочь, чувствуя её взгляд. Ему гораздо легче, но проклятая слабость всё ещё донимает — ноги как ватные, руки дрожат. Кашель тоже никуда не девается — накатывает волнами, заставляет сгибаться пополам и душу выхаркивать из себя. Вместо пяти минут Иуда тащится около получаса. В доме Ханны уютно и чисто, пахнет персиками. Несколько аккуратных комнатушек, большая кухня с медной посудой, белые занавески на исцарапанных песком окнах. Иуда скидывает рюкзак, ботинки, заходит в «свою» комнату и стонет от удовольствия при виде мягкой кровати. Но сначала душ. Горячая вода смывает пот, грязь и вездесущий песок с его тела. Иуда трижды мылит и промывает волосы, пока они не начинают скрипеть, ловит губами воду, наслаждается теплом. Закончив, выбирается из ванной, оборачивает бёдра полотенцем, расчёсывается пальцами и падает в кровать лицом в подушку. Его знобит, дышать тяжело, но куда легче помирать от гриппа в уютной постели, чем в кабине убитого трейлера или в душном автобусе. Он засыпает, просыпается от холода, тянет на себя покрывало и вырубается снова. Когда Иуда очухивается во второй раз, в комнате темно. Он садится, стуча зубами, закручивает волосы в узел, шлёпает на кухню и пьёт воду. Кашель скручивает тело судорогой, Иуда сгибается пополам, схватившись за край стола, стакан катится по столу, вода выплёскивается на пол. Он кашляет, задыхаясь от боли в груди, и не слышит, как отворяется дверь. На кухню входит Ханна. Увидев Иуду, бросается к нему, обнимает, что-то шепчет. Он делает слабую попытку её оттолкнуть, но Ханна держит крепко. Тащит в комнату, помогает лечь, бежит на кухню и несёт тёплый чай. Иуда выпивает всю чашку, дрожа и роняя капли на одеяло. — Тебе совсем худо, — Ханна садится на край кровати, трогает его лоб. — У тебя жар. Тебе бы к врачу. — Не надо, — Иуда падает в подушку, натягивает на себя одеяло. — Выживу. Ханна качает головой. — Кашель у тебя нехороший. А у меня таких лекарств нет. Сейчас здесь с этим проблема. — Завтра будет лучше. — Не уверена. Сейчас поспи, я зайду попозже. Приготовлю ужин пока, скоро Симон придёт. — Твой Симон дружит с этим Джеем Си? — спрашивает Иуда зачем-то. Ханна пристально смотрит на него. — Они очень близки, он — один из одиннадцати его учеников. А что? — Может, он сможет достать лекарство? Ханна отворачивается, встаёт и идёт к двери. Взявшись за ручку, задумчиво говорит, не оборачиваясь: — Может, и так. И уходит. Иуда зарывается поглубже в одеяло, выплёвывает забившиеся в рот волосы и засыпает.