Довольствуйся болью

      Холодное дуновение в лицо заставило проснуться и в это пасмурное ненавистное утро. Сначала он всерьез подумывал сделать вид, что не слышал ни будильника, ни свиста машин, который отчётливо слышен даже здесь, в самой дальней комнате квартиры. Притвориться, что нет никаких невзрачных фигур, мечущихся под дождем, которого также не существует. Нет тех дел, нуждающихся в непременном исполнении. Нет графика, которого он обязан придерживаться. Нет таких личностей, чье поведение выбивало бы его из колеи. Нет той силы, способной его заставить сдвинуться хоть на миллиметр. Однако реальность есть реальность. От нее не скрыться в снах, наполненных невысказанными желаниями. Вдруг прогремел гром, словно в подтверждение этой мысли.       Он медленно перевел взгляд, безучастно уставившись на солнечно-желтый дом напротив, сейчас же потемневший и съежившийся от мерзкой погоды. Капли отмеряли секунды, так же улетавшие в никуда, уносясь в общем сером потоке времени, смешанном с осенней слякотью и мусором. «Что дальше будет? Что было вчера? Что за действие разворачивается сейчас?» — эти вопросы пылью оседали на окружающих вещах, как ни странно, не оставаясь в сознании дольше чем пару мгновений. Он не знал ответов да и, честно говоря, не пытался даже их найти. Апатия придавила его своим грузом, прибила к кровати.       Раздался резкий звук уведомления на телефоне. Рукой неторопливо потянувшись к гаджету, он разблокировал экран и прочел: «Идешь?» С полминуты посмотрев на сообщение, набрал: «Через полчаса». Тут он поморщился, раздраженно выдохнув. Пора. Тихо кашлянув, поставил сначала правую, затем и левую ногу на пол, откинул одеяло, поднялся.       Часы показывали девять, несмотря на это на улице было до сих пор сумрачно. Тусклый оранжевый свет фонарей едва ли пробивался сквозь свинцовую пелену дождливого утра. Он по привычке посмотрел в окно. Во дворе никаких изменений: те же канадские клены стоят, голые без листвы, деревянная и почти окончательно прогнившая рухлядь, именуемая двумя скамейками у подъезда, мутно-коричневые лужи в асфальтовых дырах, соседка с детьми, опаздывающая раз за разом и спешащая отвезти своих чад. За стеной звуки дрели, аккомпанирующие ору обитателей сверху.       Он сонно потер глаз, сдержав широкий зевок. «Виски?» — промелькнула первая мысль. — «Нет, хуйня. Кофе».       Послышался звук льющейся в чайник воды и зажигания конфорки. Он сел и просто уставился на синее пламя. Ничто не занимало голову в данный момент, и подобное состояние скорее воспринималось как должное. С телефона включил для фона какое-то видео с Ютуба, затем, неспешно допив терпкий напиток, начал одеваться, когда ему позвонили: — Ебана в рот, ты вообще собираешься идти хоть на одну пару? «Нет, не собираюсь», — огрызнулся он про себя, но вслух не произнес ни слова.       Он толком даже не помнил свою дорогу до второго корпуса, явно нуждающегося в ремонте. В памяти отпечатались лишь отрывки: местный бомж, дремлющий на ступенях лестницы; подъезд с облупившейся где-то зеленой краской, на стенах которого то и дело появляются новые черные надписи маркером; тралик, древнее и скрипучее которого нет вещи; здания, изрисованные граффити… Внутри самого универа также ничего примечательного. Толпа студентов, направляющихся из одной аудитории в другую. Несколько знакомых. Пара пустых и коротких разговоров, завязавшихся случайно. Тем не менее, мысли его были об ином. Вечер. Ее квартира. Она, его девушка. Такая красивая… Все так нормально. Внезапно какая-то мелочь. Раздражает. Ссора. Бурная и ожесточенная. Ярость. Слезы в родных глазах. Закрытая дверца. Оловянная ручка. Быстро гаснувший огонек жизни. Восковое лицо. Как сломанная кукла. Наблюдение за этим в каком-то странном оцепенении. Заторможенная реакция. Крик. «Все в порядке, ты непоколебим, спокоен» — повторял он, как мантру. — «Ты ничего не видел. Давай договоримся, окей? Шутки смешные, а проблем не существует. Все, погнали». …Он бросил рюкзак на парту четвертого ряда. Сел, откинув голову назад, прикрыл глаза. Вошла пожилая дама, начала лекцию. Он даже не попытался взбодриться, но, вот, в момент, когда сон таки отступил, он встретился с преподавательницей взглядом. Та, хищно улыбнувшись, как будто учуяв добычу, ядовито произнесла: — Может вам еще плед с подушкой? для удобства? — Да нет, — выдавил он. — Ах, вот оно как.       Повисла длинная и неловкая пауза. Ни один не шелохнулся, наблюдая за тем, как с невероятной скоростью сменяют друг друга эмоции на лице всеми нелюбимой «Нарциссовны», препода по праву и просто пренеприятнейшей особы. Темные волосы с легкой проседью были стрижены под строгое каре. Из-под толстых очков в золотой оправе неотрывно наблюдали янтарно-карие жабьи глаза. «Ну и хули пристала?» — глядя исподлобья, напряженно размышлял он. — «Не легче тебе притвориться, что меня нет, и продолжить? Не?»       Практически уже с появления правовичка зарекомендовала себя как та еще истеричная сволочь, валящая студентов просто так. Он был именно из тех ребят, удостоенных ее особой «любовью». Так что для него, между прочим, недавно слетевшего со стипендии, Нарциссовна была вообще мразью в квадрате.  — Раз ты такой дерзкий, что сюда пришел? Выход там, — она кивнула головой влево. — Окей, — он демонстративно сложил тетрадь с ручкой в рюкзак, закинув того на плечо, уже собираясь пнуть ногой дверь, когда услышал свое имя. На секунду он замер от неожиданности, ведь ее обладателя он знал близко. Даже очень близко. «Ты не можешь быть здесь, это точно», — в ужасе подумал он, разглядывая свои кроссы.       Вокруг настала гробовая тишина, неимоверно душившая своей мучительной длиной. Кто-то едва скрипнул стулом, кто-то тихо кашлянул. Он поднял глаза на аудиторию. На лицах, отметил он, ни малейшей тени сопереживания. Ни единой живой эмоции. Лишь страх. Он снова опустил глаза ровно в пол, уставившись в одну точку. Послышался противный голос препода: «Что за вольности?!.» «Нет того, что я искал тут. Она ушла». Абсолютное всепоглощающее равнодушие накатило на него волной. Реальность разрывалась на куски от обилия дерьма. «Зачем?..»       Он хлопнул дверью, развернувшись, он неторопливо направился прямиком к турникету, а, перемахнув через него, покинул здание. …Ночь, окрашенная в густые чернила, настала. Повсюду зажигались танцующие огоньки неоновых вывесок, подмигивающие изредка квадратные окна-глаза многоэтажек, свет от фар проносящихся автомобилей, смазанный и даже немного приевшийся.       Парень вразвалочку шел по пустынному тротуару, пошатываясь, тихо посмеивался. «Заебись посидели, да», — вспоминал он, приподнимая на две трети пустую бутылку, что он захватил с собой в качестве трофея. Ничто, беспокоившее ещё несколько дней назад, не омрачало его мыслей. Хотелось развлекаться и гулять до бесконечности. В наушниках играла какая-то электроника, рэпчина. Он качал в такт головой, покрытой капюшоном от укороченной черной мантии. И блуждал таким образом уже достаточно времени, пока не добрел до жилого дома номер сорок четыре по проспекту Лермонтова, до жути запомнившегося. На минуту он притормозил на углу. Тем не менее, потом, сделав последний глоток, таким образом опорожнив окончательно сосуд, подкинул бутыль и бросил куда-то в сторону третьего этажа. — Ну и иди нахуй! — крикнул он притом. А от той легкости, с которой далась та фраза, он расхохотался. Постепенно смех становился все более громким и нежданно злым, не предвещающим ничего хорошего ни для этого места, ни для его обитателей. Казалось, он готов был с радостью разнести девятиэтажку, стоявшую пред ним, в щепки. А затем поджечь. И наблюдать с удовольствием хоть целую вечность. «На крышу!» — почему-то возжелал внезапно он, взлетая по лестнице вверх, пусть можно было воспользоваться и лифтом, но нет — он был переполнен энергией. И это ему нравилось. Все так круто, замечательно! Холодный ветер октября пронизывал до костей. Дождя не было, к счастью, в противном случае бы промок до нитки, причем, не заметив. Россыпь фиолетово-белых точек, пульсировавших серебристым светом, приводила в восторг. «Ух ебаа, крыша, звёзды!» — покружился на одном месте, задрав голову вверх, улыбаясь, как дитя. Только именно в данный момент, в самый пик его веселья, он был вынужден опуститься с небес на землю, заслышав сзади: — Хэй, ты как, милаш? Словно ужаленный, подскочил и в немом изумлении, боясь обернуться, еле уловимо просипел: — Ты?..       Память услужливо предоставила нужные кадры, самовольно решив перетасовать их с картинами текущего вечера и недели в целом. Душный полумрак клуба, такие одинаковые фигуры танцующих, толпа, подобная с волне, поднимающаяся вверх-вниз, сбивающая с ног своей мощью музыка. Следующее пластом ложилось иное: универ, стены всех оттенков бежевого уныния, кривые стулья и ряды, шумные группы студентов, Нарциссовна, которую так и чешется рука заткнуть. Потом наслаивалось изображение, где он в залитой малиновым закатом комнате остался наедине с некой привлекательной девушкой, (как ее там?) впрочем, ее имя даже не старался запомнить. Затем — звенящий будильник, утренний кофе, белые, совсем как в дурдоме, потолок и обои, соседская дрель, жужжащая слева. Одним словом, беспорядочно возникали сцены из жизни, где краски, стекая, смешиваются и через мгновение выцветают, а действующие лица все прибывают и прибывают, сбивая с толку, утрачивают различия между собой. Единым размытым пятном стали гнев, эйфория, ужас, возбуждение, презрение, почтение, скорбь, облегчение, ненависть, симпатия, стыд, гордость… Над почти уже дремлющим городом раздался вопль, столь оглушительный, душераздирающий, что кровь стынет в жилах. Парень согнулся в три погибели, схватившись за голову, так и раскалывавшуюся на многочисленные части, медленно оседал на землю. Боль стучала в висках, нарастая, распространяясь со скоростью лесного пожара.       Тут пред ним растянулся черный холст, а сам парень растянулся на земле. На багровой физиономии некоторое время не отражалось ничего. Однако, спустя минут десять он заливался, словно помешанный. А еще немного погодя уже рыдал, как мальчик. Неизвестно сколько продолжалось данное действо, но по его окончании парень, глубоко вздохнув, подобно дайверу, только что вынырнувшему из-под огромной толщи воды, откашлялся, как следует, и перевернулся на спину.       Одно не пропало. Зеленые глаза, стекленеющие с каждой секундой. Белоснежная, будто простыня, узкая ладонь. Неподвижное тело вместо дорогого человека как результат его малодушия и агрессии. — Лучше, блять, я бы сам тогда откинулся! — прохрипел парень, не способный более повысить тона. С трудом поднявшись на ноги, он сделал несколько шагов к краю парапета, склонился над неизвестностью бездны внизу, без каких-либо колебаний сильно оттолкнулся и…полетел вниз. «Всё. Мёртв. Наконец-то», — так буднично прозвучал тон, с которым разум его произнес ту фразу. Даже прочтение завтрашнего прогноза погоды было бы пропитано бо́льшим энтузиазмом. — Стой!       Нежданно окружающее пространство вокруг него сгустилось, препятствуя дальнейшему падению. Он наблюдал, как в следующую секунду его тело устремилось обратно вверх, будто под воздействием какого-то невидимого батута. — Какого хуя? — разглядывал он с квадратными глазами ноги, словно восьмое чудо света. «Я жив», — тупо констатировал мозг. — Что же сподвигло тебя на такую тупость, поведай-ка мне? — холодно прошептал некто со спины. Он едва успел шевельнуться, когда вдруг девушка, что являлась ему во снах и наяву, значительно приблизилась. — Ты не можешь быть здесь, — тихо проговорил парень. — Я бухой. Мне это мерещится.       Несмотря на им же произнесенные слова, украдкой он все же скользнул по силуэту напротив взглядом. Именно силуэту, чутка сребрившегося в ночи, слишком плавном и изящном для нее реальной, которую он запомнил. Руки не были столь длинны, а волосы настолько коротки. На лицо он не осмеливался почему-то поднять глаз. Дурное предчувствие не позволяло. — Посмотри на меня, — мягко прошептала она ему почти на ухо. Его обдало ароматом тех цветочных духов. Он сглотнул: — Нет. — Почему же? — Я тебя ненавижу. Какого лешего ты ею прикидываешься, кем бы ты не являлась, черт бы тебя побрал! — внезапно сорвался он, случайно подчинившись просьбе, и замер. Милое девичье личико, знакомое ему, с одной стороны было совершенно иным: обугленные височная и лобная кости, зияющая пустота глазницы и щеки, стиснутые зубы, видные целиком и полностью, тлеющие волосы… — Ты никого в жизни своей не ненавидел, а уж эту даму в особенности, — ехидно отозвалось существо. — Меня ты вообще видишь впервые. Что же, молодой самоубийца, отвечай на мой вопрос. Он молчал, однако в голове его уже сформировалась четкая просьба: «Позволь мне уйти». — И что тогда? Ну умрёшь ты и что? — бесцветно вопрошала она. — Если не можешь вернуть ее или убить меня сейчас, — медленно, будто разжевывая каждую букву, начал он. — Забери мои чувства. Мне они нахуй не сдались. Несколько минут она пытливо всматривалась в парня, от такого пристального внимания разом сжавшегося. — Мертвые должны оставаться мертвыми, таков закон мироздания, парень. Однако, последнее, что ты пожелал, сбудется. Непременно.       Тут она неожиданно подплыла к нему и обняла его плечи. В этот миг он ощутил резко собственную слабость перед ней. Перед всем могуществом мира, скрытом внутри этого неведомого создания. Он не способен противостоять. Он слишком мелок для соперничества с такой нечеловеческой силой. Не сможет препятствовать дальнейшей своей участи, которая будет предрешена сейчас. Не им. Он всего лишь муравей… Одновременно также им одолело и неожиданное желание подчиниться, поддаться воле существа куда более могучего. «Всегда найдется рыба покрупнее…» — мелькнула серая фраза в сознании до последовавшей фазы безумия той ночи, что он запомнил так же отчетливо, как и события, приведшие сюда.       Первое, что он почувствовал была странная невесомость, словно некто тянул вверх за ниточки, прикрепленные где-то внутри его тела, подобно кукле, опутанной веревками. Затем вокруг запястий и лодыжек образовались некие кольца холода, морозившие кожу до скрипа в зубах, а тяжестью своей приковывавшие к земле. В тот момент парень сравнивал себя с канатом на соревновании по перетягиванию, только где противники неизвестны. Пытка та явилась столь мучительной, что попроси этого паренька описать весь процесс, он ни за что не подберёт нужного слова, окрасившего бы рассказ. Он просто промолчит, обронив, возможно, скудное: «Страшно и неприятно».       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он вновь, покачиваясь, приблизился к свесившей ноги с края крыши девушки, давно уже ожидавшей. Он повернулся к ней. Ветер развевал с одной стороны густые и блестящие волосы. Излучая вселенское умиротворение, полуприкрытые глаза наблюдали лениво за городом под подошвой, грезившим последними своими снами. — Я думал ты избавишь меня от необходимости существовать далее, — честно признался он. — С чего взял? — Догадался, что можешь. Тут она усмехнулась и, положив одно колено на другое, с иронией отметила: — Так не интересно. Тем более, ты просил о другом. Не моя вина, что ты выражаешься неправильно.       Он не удивился, пусть раньше бы как минимум был шокирован. Даже бровью не повел. Вместо того, чтобы отнестись более настороженно к какому-то наступившему вдруг безразличию, он внезапно заинтересовался своими ладонями, поднеся их почти к самому носу. В минуты особо сильного помешательства, парень примечал их безобразными, окровавленными, а вода в кране, включаемая периодически тогда, не могла никак отмыть нечто, запятнавшее его. Теперь он не видел на них крови. Не терзался ни виной, ни стыдом, ни бесконечной яростью, которой не находилось выхода. Он чист. Как белый лист. Девушка глянула искоса и опять слегка дернула уголком губ. «Улыбнись…» — произнес вдруг голос незнакомки, чей образ, хоть и немножко стертый, был чем-то согревающим, оберегающим от предутренней мороси, начавшейся как по часам. В груди что-то защемило, резануло острым ножом. — Что это? — едва пробилась вопросительная интонация в голосе парня. Ведь произнес он так, будто повторно озвучивая субтитры к видео. — То, что неотделимо от человека, — притворно заботливо поправила она спадающую ему на лоб прядь. — Это доказательство твоей человеческой натуры. Живые всегда наполнены болью. — Садизм. Ее глаза опасно сверкнули, а грозный глас стал чутка понижаться до каких-то глубоких, стрекочущих звуков: — Все будет ровно так, как ты скажешь, вложи себе это в голову, человечишко. Не требуй того, чего не хочешь. Опустошить тебя полностью ничему неподвластно при жизни. А за дерзость и отрицание тебе полагается приумножить время. На размышление. Она встала, выпрямившись, и, уже растворяясь в тумане, шепнула: — Умей ценить жизнь. Если необходимо, то дольствуйся болью, пока она есть.       И девушка исчезла, оставив его красными воспалёнными глазами взирать на то, как вдали пробивается хмурый рассвет.