Тридцать забинтованных дней

В кошелек. Людвиг подтянул влажную ладонь к лицу и задумчиво отер его, останавливая похолодевшие пальцы на переносице. Держась за нее так, словно он боялся потерять собственный череп, ненароком смазав его внутреннюю целостность очередным бредом, что вылетит изо рта, и что он не сумеет заткнуть вовремя. В кошелек... Однако почему это звучало так тревожно, а каждая новая мысль била в голову рикошетом сильного удара? Удара... Несомненно, удара. Вот только, удара чего? Осознания вины содеянного? Что за безумный вздор?! Что за болезная ересь? Людвиг сомнамбулически потянулся за пазуху, извлекая из очередного внутреннего кармана бумажник, но в дюйме от решения доктор вдруг растерянно замялся, не в силах раскрыть его. Несознательный страх дурил рассудок ведомого сильнее крепчайшего алкоголя, пьянящего его медлительно и томно, ибо, если так подумать, вся эта выдумка Чейза — ничто иное, как истинно "безумный вздор", упомянутый медиком в мыслях ранее. На купюрах его имя написано быть не может, не в комплекте с "Чейзом"; доктор не знавал таких. Что тогда? Фотокарточки? Пластиковые реквизиты? Но их он при себе не имел, таская в карманах только самое необходимое. Теневой мистер довольно осел на опустевшую кровать, отмахивая рукой взвившееся дымом сизое облако пыли. Казалось, ее было настолько много, что если Чейз постарается и словит оную, то свяжет для Джереми еще одну из многочисленных мысленных овец с надписями по бокам. Он подпишет ее "Изобличение", и пустит маленькое Изобличение гулять по мятым простыням, да жевать лебяжий пух, набивавший прохудившиеся наволочки. Но сейчас он был занят иным и его руки плели паутину совершенно бессознательную; один большой палец в объятиях двух ладоней опевал другой, и они кружились, словно наматывая невидимую пряжу. Явственная издевка темени исконно неестественной словно лишний раз обращала внимание собравшихся на то, что Чейз, чем бы он ни являлся, был действителен также, как Джереми, вынырнувший из укрытия, и Людвиг, лихорадочно сжимающий похолодевший лоб.       — Кошелек..? — Бессвязно проронил он, потирая в пальцах гладкую бежевую замшу. Чейз охотливо кивнул, и забавляясь, подманивал Джерочку пальцем.       — Да, мой милый Людвиг. В твой кошелек.       — Но я не клал туда никаких "мистеров Чейзов", — Запротестовал доктор, пытаясь вспомнить, не сложил ли он туда какой-нибудь чек, или интересный обрывок газеты, или салфетку с номером какого-нибудь, давно им позабытого незнакомца. Но в памяти его по-прежнему было пусто.       — Нет, я бы не давал тебе задачу настолько очевидную. — Поморщился сыщик на невразумительную попытку пошутить. — Полно гадать, полно мешкать! Чего же ты не откроешь его? И ведь действительно. Доктор брезгливо поморщился, сжимая бумажник в нервно дрожащей руке так, словно оттуда на него могло выпрыгнуть что-то опасное. Нечто в словах Чейза - как, впрочем, и сама эта затея - явно не нравилась ему, но он сдержал порыв за улыбкой, вертя в руках вещицу знакомую, но в то же время, без меры отторгающую. Так продолжалось несколько минут, однако постепенно даже жертве ожидание наскучило. Их время тихо ускользало, и бдительность уступала любопытству, и вот, собрав в кулак последнее мужество, Людвиг поднес кошелек к лицу, внимательно всматриваясь в застежку, заржавевшую с лицевого конца. Ничто с той стороны не пробовало открыть ее. Доктор осторожно вложил его в ладонь, и оттянув руки как можно дальше от лица, взялся за кнопку, препятствующую каждому встречному отворить карман с пластиковыми карточками. Периферическое зрение уловило, что два глаза Джереми крепко впились в бумажник доктора и следили за каждым его движением как прикованные, в то время как Чейз улыбался насмешливо и снисходительно, так, словно он настоящим знал что будет дальше, и так, будто он задумал какую-то гадость, но по какой-то причине не озвучивал ее. Конечно. Чего еще от него можно было ожидать..? Сдержанно чертыхнувшись на родном языке, Людвиг выгнулся в спине, точно его пронзил мощный заряд электричества, но переламывая себя на последнем сопротивлении, рывком отворил заветную застежку. Мышечный импульс вывел руку в размах и едва не ударил ее о ширму. Молчание повисло в воздухе. Его дыхание участилось, сердечный ритм помутил сознание, отдаваясь щемящей болью с тыльной стороны лопатки, желудок болезненно свело спазмом, и все его тело, казалось, боль сжала в покровительствующих тисках и затрясла с неистовой силой. Но вот, когда заветный ларчик все же отворился оголодавшему взору, Людвиг фыркнул с досаждающим пренебрежением. В его кошелек не было подброшено ни единого вещественного доказательства против него же: ни монетки, ни фантика, ни, хотя бы, на худой конец, отрубленного пальца, обернутого в записку с надписью "осталось семь дней". Нет, ничего из этого. Пусто. Это обрадовало и огорчило врача одновременно. Он потянул первую карточку. Какой-то обувной салон. Потянул следующую — магазин открыток. Одна за одной из скудного кошелька Людвига вскоре посыпались абонементы, талоны, купоны на скидку, купоны на скидку, купоны на скидку, и вот, когда сие, вкупе с мелочью и купюрами образовали на скукожившейся простыни неровную горку, Людвиг заметил, как из небольшого, самостоятельно пришитого кармашка на боковине вывалилось нечто совершенно маленькое и холодное, и с веселым лязгом задребезжало по полу. Поначалу Людвиг даже не придал этому значения, и, было, отмахнулся, не обратив на происшедшее внимания. Но волею случая довелось ему спустя секунду застыть в замедленной реакции, обнаружив, что вовсе не монетка упала на кафель, вовсе не булавка и не значок. Дрожащими руками, врач поднял это с пола, сильно нахмурился, недоверчиво вертя в руках и так и эдак маленький серебряный ключ. На нем не было ни пометки, ни бирки, ни подписи, а его характерные холмистые зазубринки, казалось, были доктору не единожды знакомы. Такими запирают все на свете кабинеты, офисы и старые машины, сие резьба увенчивает миллионы замков, и иной раз кажется, что став обладателем таковой однажды можешь открыть все двери на свете. Вот почему глядя на это первый раз у доктора не сложилось в голове никаких мысленных ассоциаций. Но более тщательный осмотр заставил врача поежится, едва ли не отшатнуться от находки. Людвиг нервно прикусил трясущуюся губу. По спине пробежал холодок. Доктор не видел, но чувствовал спиной веселье ликующего Чейза, ощущал и замешательство Джереми, и голос собственного разума, залитый, забитый, заткнутый лошадиной дозой успокоительных, но все еще кричащий, все еще зияющий, все еще живой. Доктор немощно задрожал всем побледневшим существом, и ключик сызнова выпал из его трясущихся рук, так, словно он обжег врача раскаленным маслом, раскрасив посеревшую кожу акварельными каплями волдырей.       — Н-нет... — Тихо запричитал Людвиг, не смея обернуться на теневого мистера.       — Да. — Спокойно отвечал тот.       — Нет, быть не может! — Воскликнул Доктор глухим осипшим шепотом. — Я же выдумал эту историю!       — Ничего подобного, Людвиг. — Продолжил спорить Чейз о загадке известной только им одинешеньким. — Напротив, ты выдумал совершенно иную вещь. Сказал сам себе, что ничего не было и сам же в это поверил. Но призраки прошлого никогда не отпускают так легко. Немощно глотая воздух пересохшим ртом, точно рыба, вытащенная на брег, Людвиг было вскочил с протестом у горла, но тотчас же опустился обратно, падая, как подкошенный. Ноги не держали его, и не только в них не было правды. Немощная ладонь мокро сползла по высокому лбу, нервное напряжение закольцовывалось на нем, и било в землю.       — Это... Самый безумный бред, что я только слышал. — Тяжело дыша простонал врач, небрежно осматривая безликую фигуру. Такое заявление было как минимум странным, хотя бы потому, что обвиняемый пока что не слышал ничего существенного. Понимание собеседника с полуслова дискредитировало доктора, однако в подлинности безымянного сэра сомневаться уже не приходилось никому из них. Не в их случае, где медик проболел всю тему групповых галлюцинаций, а на экзамене вытянул счастливый билет.       — И тем не менее, этот безумный бред — истина в последней инстанции. — Чейз строго щелкнул языком и пристально посмотрел на оппонента. — Вспомни, Людвиг. Ты должен вспоминать.       — Нет... — Слабый голос медика уже не напоминал и писка. — Нет, не может быть! Не может быть! Мгновение, и он захлебнулся в раскатистом истерическом хохоте.       — Вспомни, Людвиг, Певуче лепетал ласковый шепот подле покрасневшей ушной раковины. Врач, обуянный нездоровым весельем, попытался было отогнать его, словно назойливую муху, но лишь плотный туман развеялся и собрался сызнова под осекшей движение рукой.       — вспомни, как нечто остановило тебя на дороге. А потом появился я. Ты помнишь, Людвиг? Помнишь ли ты? Попытки несознательной речи доктора сменило тягостное молчание, но теперь тишина не делалась им невыносимой. Третье лицо, имевшее свое мнение, свой тембр голоса и свою п а м я т ь говорило с ними, и глас его обездоленный звучал в сознании каждого, кто только смел открыть разум для того, чтобы его слышать.       — Я есть все, и я - ничего. Ты знаешь меня и не хочешь знать одновременно. Тот ключик, что ты подобрал, опечалил тебя, но что именно так тебя встревожило? Ты ведь помнишь, откуда он?       — От нижних этажей. Покорно сознался доктор, позволяя ведущему вить свою линию так, как ее мог задумать только мистер Чейз. Теперь в сопротивлении не осталось уже никакого смысла. Чейз знал, знал все доподлинно, и глупо было убегать от правды, ему ли, или Джереми, или кому бы то ни было еще.       — Пра-авильно. — Поддразнивая доктора, словно тот говорил с ребенком, молвил чернильный сэр. — А что находится на нижних этажах лазарета?       — Морг.       — А что...       — Хватит, хватит, я этого не вынесу! — Взмолился Людвиг, всплеснув руками. От резкой жестикуляции Джереми вжался обратно в угол, и теперь боязливо выглядывал оттуда, из-за сплетенных перед лицом пальцев, боясь сказать и слова поперек. — Пожалуйста, остановись! Пожалуйста!       — Людвиг, ты не сможешь бегать от правды вечно! — Властно повелевала ожившая галлюцинация. — Остановись же ты, остановись и посмотри ей в лицо!       — И вовсе ни от чего я не бегал..! — Протестовал доктор, резво вскакивая с коротко простонавшей койки, но останавливаясь в движении, точно Людвиг уперся в невидимую стену.       — Лжешь. — Беспристрастно ответствовал сыщик, скосив на доктора недобрый взгляд. — Сам же знаешь, что лжешь.       — Я не понимаю, о чем ты! — Выходя из себя закричал врач, и словно позабыв, что Чейз не состоял из плоти, кинулся было за него, и схватив неосязаемый воротник, тряхнул в ладонях воздух. Стушевался. Смолк.       — Все ты... — Словно начиная знакомую песню, вальяжно потянулся сыщик на кровати, но вскоре, точно смягчившись, поправился совершенно по-особенному, и поглядел на доктора словно под совсем иным углом. Одно лишь это было со стороны Чейза более чем неожиданно, и само собой подразумевало послушание.       — Хотя...       — Быть может, ты действительно можешь чего-то не понимать. У твоих сильных лекарств страшные побочные действия. Я читал. В дрожь вгоняет.       — Я принимаю только лекарства от бессонницы. — Холодно отрезал врач, вскидываясь на Чейза как на умалишенного.       — Ты принимаешь целый комплекс лекарств тебе не прописанных. И опасных, в такой-то смеси. — Подпирая ладонью щеку, и словно не замечая всех метаний и идиотских выходок доктора, Чейз горько расхохотался, видя, как доктор упирается, меся плавниками пену, но все же выплывает на чистую воду.       — Мне назначил их врач, который... — Глотая воздух, принялся за оправдания доктор, но-       — ...тоже был мною выдуман.       — Я не понимаю, я не понимаю!! — Взревел взбешенный лекарь, беспомощно вскинув немощные руки над головой. — Кого ты пытаешься сделать из меня?!       — О... Всего лишь... Того, кем ты и являешься.       — Видишь ли, твоя профессия доктора дает тебе неограниченный доступ к миллиону лекарств. В том числе, и к сильным антидепрессантам, к седативным препаратам и к нейролептикам. Вот почему тебя так пугал мой голос, мистер врач.       — Я не понимаю, к чему ты клонишь. — Перехватывая дыхание, переспросил наконец доктор. Впервые воздух показался ему настолько насыщенным и вкусным, что дышал он жадно, но все закончилось, как только в висках с новым рвением застучала горячая кровь.       — Мой голос. — Повторился сыщик. — Ведь именно его ты не мог выбросить из памяти. Хотя ты пытался, и, отдавая должное, пытался отчаянно. Но сколько ты бы не тушил огонь бензином, я раз от раза восставал из пепла в твоей голове.       — Я!-       — -являлся тебе в кошмарах,       — я стоял в темных углах твоей комнаты, я прятался в тенях стула с повешенной на него одеждой, я пел в вентиляционной шахте, я гремел пустыми тарелками под струей холодной воды, все это я, я, я.       — Ты... — Только и ахнул медик, задохнувшись от собственного бессилия.       — Вспомни, почему ты не спишь, вспомни, почему Джереми до сих пор здесь. — Он потянулся на насиженным месте, выгнув шарниры спинных позвонков.       — Он повредил ногу.       — И -это- ты тоже выдумал, заковав его в гипс. Внезапно, тон мистера детектива стал холоден и серьезен, и словно все его острое, неподробно исказившееся лицо приобрело лезвиеобразные очертания. Смотря на доктора как на пойманную добычу, Чейз изрек еще одно колкое изобличение.       — ...Лишь для того, чтобы не остаться тут наедине с виной содеянного.       — Людвиг!? — Резво прерывая пылкую дискуссию обиженно вскричал Джереми, внезапно осмелевший от гнева. Его голос взлетел ввысь, но сорвался, и последующее юноша добавил уже почти что шепотом. — Людвиг, это правда!?       — Да! — Бешено отвечал за него Чейз, вскипая от вопиющей несправедливости шального случая. — Да, это он заковал тебя в гипс, тебя, живого мальчика, и сказал, что ты болен! Но ты был здоров!       — Нет... — Разочарованно выдохнул юноша. — Л-людвиг...       — Поэтому он так наплевательски к тебе относился, позволяя гулять с гипсовой ногой по всему лазарету, — Гневно повествовал злобно настроенный детектив, ведя остроты циничного рассказа сквозь сплетенные нити беседы. — поэтому забыл про обезболивающие, а ты и не напоминал ему, в тех редких случаях, когда голова у тебя действительно не болела.       — Послушай, я не знаю откуда ты взял это, но все - все это - все твои слова, что ты сейчас сказал, все это бесталанная ересь. — Взметнулся было доктор, однако вопреки изреченному выглядел протестующий жалко. Попытки избавиться от пота стерли всю маскирующую косметику, всплыли круги под глазами, он словно сделался старше лет на десять, сморщился, ссутулился, не понимая, что его же нервы подорвали ему авторитет.       — Толчок машины на дороге. Ты не забыл, Людвиг. Ты просто боишься вспомнить. — Ферзь молвил непреклонно.       — Автомобильная катастрофа. Ужасная авария. Двое виноватых, но сколько было выживших, а?       — Выживший был один. Мысли слагали воспоминания, воспоминания собирали чувства в память. Людвиг холодно поежился, чувствуя как кровь стынет в его жилах, отошел к стене и беспомощно сполз по ней, тяжело дыша сквозь пересохшее горло. Кадры, мириады кадров неслись сквозь его голову, и узды лекарственных средств более не могли сдержать строптивый нрав его прошлого. Людвиг не хотел, не желал этого помнить! Но как ему укрыться от самого себя? Куда бежать, где прятаться? Как одолеть самого страшного врага? Тяжбы принятых медикаментов разрушали сознание, но кое-что из уничтожающих фактов осталось в его голове, и ныне жрало воспаленный разум словно изворотливый червь. На остекленевшие глаза навернулись слезы. Во рту пересохло, и доктор судорожно затрясся всем существом, не желая, не желая помнить! Но как остро было нежелание, так непреклонны были факты. И вот он нашел себя в надежных руках детектива, ведущего изобличающий рассказ. Людвигу не оставалось ничего иного, только сдаться, чувствуя, как его медленно убивают изнутри. Прямо в голову.       — Вспомни. Вспомни, как ехал степью, проторенной дорогой меж штабом и городом, далеко, далеко, за сотни миль отсюда. Это было не так давно, ты помнишь? Тяжелое молчание ответило ему. Доктор не хотел продолжать. Съежившись в комочек, спрятавшись в нем от всех мирских невзгод, врач напоминал сирого ребенка, получившего нагоняй от строгого учителя по математике. Вот только в детстве его проблемы словно решались сами собой, и насколько бы не казались серьезными, на деле не стоили и тени тех переживаний, что он испытывал сейчас; перед ним, перед всеми ними, перед законом и перед самим собой.       — Я знаю, ты помнишь. Ведь именно в тот самый тихий сонный вечер, ты... Ты, Людвиг, сбил меня.       — Это неправда! — Сквозь слезы прокричал врач. Но заметив вскользь брошенный взгляд неодобрения, вскоре оправился. — То есть, я не хотел..! Я... Я ведь исправился, я сложил тебя в машину, и... и я...       — В багажник. Как собаку. — Возмущенно шикнул на него Чейз. — Иначе твоя безупречная репутация была бы подмочена. Кх-м. Моей кровью.       — Да, но... — Растерянно дышал тот, пытаясь подбирать выражения. — У меня не было выбора. Следы крови на сидениях выдали меня бы с головой. Пойми, я не мог так рисковать.       — Нет, ты -инсценировал- мою смерть. — Холодно парировал тот. — И, быть может, мое тело пребывало в бреду, скованное предсмертной агонией, но я все видел, я все знал. Ты сделал так, чтобы меня никто и не думал разыскивать, когда замял сотворенное тобой убийство, и увез меня к себе в разрозненном состоянии.       — Я помочь хотел! — Все обелял свои намерения Людвиг, стуча в грудь кулаком. — Я мчал на всех парах, много превысив скорость, я летел в штаб, чтобы помочь тебе!       — И как раз успел до лихой песчаной бури. Конечно, бюрократически, я все еще считаюсь пропавшим без вести. Но все, кто только мог, заменили меня, похоронили заживо! — Взметнулась сумеречная рука. — А я не в земле, Людвиг. Мне также низко, темно и холодно, но я все еще не в земле. Почему?!       — А ты так этого хочешь? — Сурово сверкнул глазами медик. — Хочешь гнить в полном одиночестве?       — Нет, — Бестелесная рука поправила очертания шляпы и осталась на ней, придерживая блестящее поле. — просто интересно.       — Обычно, покойников хоронят как минимум еще и потому, что боятся привести моих коллег по собственному следу прямо под дверь. У тебя было миллион возможностей избавиться от меня, но ты предпочел другой путь.       — Вспомни эти ночи, Людвиг.       — Вспомни, как невыносимо было тебе здесь, наедине с моим телом и безмерной виной совершенного, вспомни первый вечер, свой самый первый вечер, проведенный без толики покоя, вспомни таблетки, названия которых ты вычленил из толстенных фолиантов по фармацевтике. Не удивительно, что ты поехал головой. Но разве они сделали лучше?       — Разве ты -чувствуешь- себя лучше? Ласковый шелестящий шепот прошелся доктору по плечу, теплым дуновением замирая на щеке, и казалось, покрасневшие пальцы Чейза стали холодными.       — Скажи же, Людвиг. — Нежно протянул он. — Скажи, как на духу. И не забудь: я знаю, когда ты врешь.       — Я боролся за твою жизнь денно и нощно, я не разгибал спины, колдуя над твоим телом! Я перепробовал все; ты не мог так легко умереть! Я не мог поверить в это! И...- Вздох.       — -И, быть может, именно поэтому не смог тебя похоронить. Ты был... таким свежим. Таким... живым.       — Надеюсь, ты понимаешь, что это никак тебя не оправдывает. — Цинично фыркнул Чейз. — Но ведь именно твои проблемы с тем, что от меня осталось, и были причиной такого твоего состояния. Ты довел себя. Надеюсь, теперь ты этого не отрицаешь? Врач снова шумно выдохнул. Где-то вдалеке тикали часы. Прошло немало времени, прежде чем ему удалось собраться с раскисшим духом. Разбитый глас осторожно вымолвил нечто совершенно для сих случаев нетривиальное, но, к сожалению, неразборчивое. Разоблаченный взгляд доктора стал ничтожно приземистым, нервное подрагивание шеи сделало кивок головы отрицательным. Внезапный прилив сил кончился, не успев начаться, и медик недвижно замер у стены, точно колосс, павший с глиняных ног, точно зажатая меж пальцев бабочка.       — Славно. — Прокомментировал детектив, лаконично обрадовавшись содействию.       — Ты помнишь как ты не мог спать сутками, не мог есть даже когда в тебя пихали? И Джереми в гипс ты замуровал именно по этому поводу. Вспомни. Ты соврал ему что-то про урезанное финансирование и фактически привязал его к одному месту силой. Вполне понятно, почему ты не смог забыться в хорошей книге и крепком виски; натворив дел, ты понял, что именно ты учинил, и это свело тебя на нет. Но если ты не мог оставаться здесь, почему не уехал? Ты без труда сжег бы меня в доменной печи во время отпуска и уехал бы за горизонт, наперегонки с собственной тенью. Но у тебя ведь не было не только денег, но и права на выезд, чтобы не навлечь на себя лишних подозрений. Надо было спрятаться от всего мира, залечь на дно.       — Помогать семье, финансово поддерживая того, кому нужна твоя помощь? Как благородно. Только для того, чтобы разрыть могилу и закопать меня туда денег не надобно. Хотел заткнуть дыру в сердце заботой за кем-либо, а когда понял, что и себя-то не сможешь вытерпеть, стало уже поздно.       — Поздно, чтобы сознаться.       — Поздно, чтобы отпустить.       — Получается... — Наконец подал голос Джереми, когда дискуссия образовала пред ним некоторую учтивую паузу и скорее менее, чем более целостную картину. — Ты никакой не придуманный, а... вполне настоящий мистер Чейз?       — Да. Извини. — Вяло улыбнулся изможденной распаленным монологом детектив. — Я лишь представился тебе воображаемым другом, чтобы затереться в доверие, да там в тебя и влюбился. А дальше...       — Что?? — В один голос переспросили Джереми и Людвиг.       — Что? — Непринужденно вскинул брови детектив.       — Так прямо? Ты сказал об этом так прямо? — Пылко покраснел Джереми, пытаясь свести непринужденные откровения на восхищение чисто эстетического характера.       — Да. А что такого? — Удивился тот.       — Н-ничего. Кх-м. — Смутился юноша. — Продолжай, пожалуйста. Но сначала... Ты сказал, что мы сможем узнать твое имя, если Людвиг заглянет в свой кошелек. Твое настоящее имя. Но что на счет "Чейза"?       — Это, — Пояснил детектив. — моя настоящая фамилия.       — Но как я мог знать ее?       — Наверняка, ты ее слышал. — Открыто заявил тот и не пытаясь петлять. — Видишь ли, тут кое-кто уже ознакомился с моим личным делом. Вероятно, он даже кричал это во сне, промеж своих ночных кошмаров. А твое сознание возьми и запиши. И воспроизведи нежданно-негаданно.       — Ночные кошмары про тебя? Конечно... Не без основания, но Людвиг- Тут доктор будто бы опомнился. Опомнился, и доверчиво кивнул говорящему.       — -разве тебя не суд больше пугал?       — По правде говоря, - и вычленяя из его бреда - и то, и другое. — Ответил за доктора мистер. — Но так или иначе, чтобы их не видеть, он вообще не спит. Старается не спать. Красится, чтобы выглядеть хорошо. Пьет много кофе. Но к сожалению или счастью, невозможно потерять то, что мы помним.       — Теперь... Все встает на свои места. — Растерянно мямлил Джереми, опускаясь еще ниже в свой угол с большой долей подавленности. — И я... Расстроен, Людвиг. Я даже больше скажу, я не желаю оставаться с тобой здесь ни минутой больше. Немедленно освободи меня. Я уезжаю сегодня же. Он не повысил голоса. Но даже так его спокойный тон звучал на редкость угрожающе.       — Постой..! — Взмолился было медик, однако напрасно: Джереми не испытывал к нему никакого сочувствия.       — Сегодня же. — Настоятельно подтвердил он. — Ты и так сорвал мне отпуск.       — Джерри, я клянусь, я этого даже не помнил!       — И слышать не желаю!       — Господа, господа, господа! — Неожиданно встряла в разговор третья сторона. — Прошу всех успокоиться! И прежде чем вы оба разойдетесь, может, хотя бы похороните меня? Двое беспомощно переглянулись.       — Нет. Мы... Найдем другой выход. — Решительно отрезал юноша. — Разбей мне гипс сейчас же. Мы отправляемся в морг.