Other Star Wars

      — Я любил тебя! — с надрывом кричит Оби-Ван, и в его голосе слезы.       — Ненавижу! — рычит Энакин, а затем обрубки его ног загораются от лавы.       Ему больно, может даже больнее чем обливающемуся кровью сердцу Оби-Вана, и джедай подхватывает испорченное им самим же тело и его конечности, вскидывает Силой к себе, туша одновременно огонь. Больно и тяжело — да, но страх потери сильнее. И он чувствует, что если не предпримет все, что в его силах, то сам падет следом за ним.

***

      Оби-Ван буравит напряженным взглядом стеклянную стену, отделяющую его от операционного блока, где находится Энакин. Ему что-то вкололи, и теперь он спокойно спит, почти полностью накрытый простыней.       — Ожоги дыхательных путей и тела незначительные, организм введен в медикаментозную кому, для скорейшего излечения; руку, что вы принесли, мы пока что заморозили, — отчитывается ему медицинский дроид.       — Спасибо, что стараетесь спасти его, магистр, — Кеноби смотрит воспаленными глазами на Энакина, лежащего на операционном столе. — Ему что-нибудь видится в этой коме?       — Ты, я, Император, падаван Тано, дети, — Йода прикрывает глаза, осторожно прикасаясь в Силе к его разуму, а затем недовольно морщится. — Нет, только ты и сожаления все его.       Оби-Ван прижимается к транспаристали стеклянной стены и смотрит на такого юного и безмятежного во сне Энакина. Сожаления? В Оби-Ване их наберется на целые три жизни.

***

      В конференц-зале поселения на астероиде Полис-Масса, служившего теперь убежищем джедаям после Приказа 66 и Великого истребления, устроенного Палпатином, сидят два джедая и сенатор. В колонии также находится медицинский центр, в котором Падме Амидала только что родила близнецов и умерла, а в соседней операционной содержится Энакин, то есть Дарт Вейдер.       — Нужно, спрятав этих детей, беречь. Ммм… разделить их следует, — Магистр Йода разворачивается в крутящемся кресле к сенатору Органе, как бы намекая.       — Мы с женой возьмем девочку, — тут же отзывается он с мягкой мечтательной улыбкой. — Мы давно хотели удочерить маленькую девочку. Мы будем ее любить.       — А куда мальчика? — Оби-Ван выныривает из своих кошмаров и подключается к обсуждению судьбы детей.       — На Татуин к родным его доставь.       — Я никуда не полечу, Энакин скоро очнется.       — Сомнительно это, м.       — При всем уважение, об этом не вам судить, магистр. Я останусь здесь с ним, — Оби-Ван порывисто встает и, сопровождаемый пораженным взглядом Органы, направляется к выходу. — Наша судьба будет общей.

***

      За несколько часов до того, как Энакин приходит в себя, Оби-Ван чувствует потребность в приведение себя в подобающий вид, и поэтому выходит сбрить значительно отросшую бороду. В коридоре он разминает свои плечи и даже делает легкую зарядку, слишком долго он находился в той операционной неподвижный, как и все вокруг.       — Прости меня, — войдя обратно в палату, Оби-Ван попадает в поле зрения до боли любимых ясных глаз.       — За что? — Оби-Ван склоняется к нему, чтобы лучше слышать тихий слабый голос Энакина, хочется взять его ладонь и легонько сжать, но он сам лишил его всех конечностей.       — Что напал и мы сражались на смерть… И еще. Ближе… за это.       Еле-еле слышно шепчет Энакин и Оби-Ван приближает свое лицо к его, заглядывая в такие родные серо-синие глаза, безо всяких безумных желтых бликов какие в них были на Мустафаре. А затем чувствует его ладонь, перебирающую пряди волос на затылке, заставляющую почти прижаться, переступить грань невозврата. Какая-то невидимая связь, совсем иная, нежели падаванская, что всегда была между ними, протягивается кровавой нитью, соединяя сердца, заставляя их биться в унисон. Поцелуй до трогательного нежный, им обоим есть столько всего, что нужно сказать друг другу. Грань невозврата уже перешагнута, падаванская связь натянута и звенит струной, напоминая о Кодексе, но Оби-Ван отмахивается, он наконец-то делает то, чего всегда хотел, но не смел. Губы напротив мягкие, сладкие, желанные, такие родные и любимые, век бы не прерывался этот поцелуй.       Оби-Ван осознает, что никогда прежде не был свободен, особенно в своих поступках, потому что не был свободен и в желаниях. Нужна была великая трагедия, нужно было причинить Энакину всю возможную боль, чтобы наконец-то раскрыть свою любовь, что так долго хранилась в сердце. «Почему он прежде не сделал этого? Почему не поцеловал, еще до Войны раньше Падме? Но что толку сожалеть…» Оби-Ван просто продолжает поцелуй со всей болью, жалостью, жадностью, сожалениями, обещаниями и, конечно же, вымученной любовью.       — Не стоит просить прощения, — Оби-Ван гладит его лицо и не может не нарадоваться.       — А за меня прощения просить точно уж и не нужно, — этот голос и манеру речи Оби-Ван не забудет и на смертном одре.       Скрестив руки на груди, Дарт Мол стоит в дверях, подпирая косяк плечом, и довольно улыбается.       — Эволюционируешь, смотрю, Кеноби. Каждому встречному ситху все больше конечностей отрубаешь, — он хмыкает и присаживается на койку Энакина.       — Что за? Ты тут откуда? — Оби-Ван разрывается меду желанием бежать, отрубить голову ситху и накрыть беспомощного из-за него Энакина собой и защищать до последнего вздоха от татуированного забрака.       — Спокойно, — Энакин приподнимает себя на койке Силой и таким же образом успокаивающе гладит Оби-Вана по щеке. — Я позвал Мола, я видел его во сне, когда был в коме. Вдвоем мы справимся с Императором, мы знаем его слабости, — забрак согласно кивает и переглядывается с Энакином так будто бы они давние приятели. — Мне бы конечности лишь новые.       — Хорошая новость, Эни. Я успел на Мустафаре спасти не только тебя, но и твою руку.       — Готов, Скайрокер*? — Мол улыбается ласково, будто ощущает себя вновь, впервые после смерти брата, в кругу родни, и Оби-Ван видит в нем разительные перемены, что произошли после их последней трагической встречи на Мандалоре.       Пока они ждут начала операции, бывшие ситхи негромко переговариваются, обсуждая будто бы уже давно сформированный план, и прижимаются к Оби-Вану, в котором больше нет ни капли отторжения. Они — кто познали Тьму — льнут и ластятся к теплым лучам его Света, которого им так не хватало.