Жестокое наказание

      Лань Ванцзи стоит в полупустой белой комнате и ждёт, когда его оставят одного. Его лицо не выражает никаких эмоций. Ещё вчера через ледяную маску просматривались остервенение, нежность, отчаяние, радость, горечь: присутствие Вэй Усяня делало с Лань Чжанем невероятные вещи, но теперь он один, а холодный источник и день медитации быстро вернули ледяной покров в нормальное состояние.       Лань Ванцзи держит в руках тонкую рубашку простого пошива. Её можно считать ритуальным элементом одежды, ведь наденется она ради всего одного действа, в течение которого неизбежно придёт в негодность.       Орден как не может насильно обнажить своего адепта, так не может и позволить ему остаться в отличительной одежде и испортить её. Так были придуманы белоснежные холщовые изделия, предназначенные для того, чтобы пропитаться кровью, протереться в нескольких местах и быть уничтоженными.       Удары дисциплинарного кнута действительно страшны. Они рассекают мясо до костей, ткани перед ними тоже не выстоять.       Лань Ванцзи наконец оставляют, чтобы он переоделся в одиночестве. Убедившись, что дверь позади него закрылась, он отмирает. Его руки привычно и без суеты снимают одежды, складывают их в ровную стопку. Лань Ванцзи надевает рубаху.       Без всех длинных одежд: в штанах, рубахе, закрывающей только корпус, и, конечно, с лобной лентой, он походит скорее на очень чистоплотного разбойника, чем на адепта уважаемого клана, но и это входило в замысел тех, кто впервые ввёл эти одежды. Одно из их предназначений — давать адепту почувствовать отвращение к шкуре преступника, в которой он оказался. Вопреки замыслу, Лань Ванцзи сейчас чувствует только мрачное удовлетворение.       «Посмотри же, Вэй Усянь, я похож на тебя в то время, когда ты учился здесь?»       Воспоминания о том, как они сидели рядом друг с другом, пока их наказывали, до сих пор робко обжигают его.       Когда Лань Ванцзи заканчивает, его забирают двое старших. Они должны бы взять за руки, скрутить, чтобы не вздумал вырываться, но не делают этого. Среди адептов этого ордена не часто встречаются те, кто позволяет себе хотя бы недовольный взгляд во время наказания, и подобное обращение нужно затем же, зачем и такой покрой одежды, однако, всё чаще стали делать исключения. Эти старшие просто встают по бокам от виновника торжества, и тот сам выходит на площадь, позволяя гробовой тишине, что царит на ней, оглушить себя.       Как всегда, его походка спокойна и величественна, а лицо невыразительно.       Только притупленный взгляд намекает на то, что Лань Ванцзи находится в необычной ситуации и то ли пытается ей соответствовать, то ли действительно переживает что-то сложное.       Мысли второго молодого господина в этот момент чисты и спокойны. Плохо, что он скрестил клинки со своими братьями по клану, хорошо, что не нанёс им неизлечимых увечий, очень хорошо, что защитил Вэй Усяня, и весьма кстати, что существует понятие наказания — точка соприкосновения закона и личной ответственности, когда закон принимает во внимание возможность своего нарушения и предусматривает точную плату, если отдать которую, угрызения совести отступают. Лань Чжань рад быть наказанным за нарушение. Он чувствует, что от и до поступает честно, и несколько минут истязания тела он ждёт с нетерпением, чтобы наконец исчерпать хотя бы один инцидент. Эти несколько предстоящих минут не заставляют его волноваться, пока он преодолевает путь от небольшого строения, где переодевался, до помоста со столбами для фиксации тела под взглядами других адептов.       Сейчас здесь около сорока человек: тридцать три пострадавших от его руки заклинателя, дядя, брат и несколько адептов, что тоже оказались в курсе событий. Двое из них сейчас стоят с обеих сторон от него. Потом появится ещё один — тот, в чьих руках будет кнут. Лань Ванцзи никогда не узнает, кто это был, и считает, что это правильно. Сейчас он думает о неизбежном ослаблении своего тела на ближайшие месяцы. Наверное, это тоже задумывается как часть наказания, но разве он позволит себе пропустить что-то важное из-за недомогания? Конечно нет. Вэй Ину в любой момент может понадобиться помощь.       Лань Чжань поднимается на помост, сводит руки в поклоне, его ставят на колени и привязывают к столбам. Это обязательная часть, её заставляют пройти каждого. Человеку невозможно не попытаться всеми силами ослабить удар дисциплинарного кнута. Все и всегда мечутся в этих верёвках. Каждый, кто получил хоть один удар, инстинктивно пытается отстраниться, едва почувствовав позади себя замах. Адептов Гусу избавили от необходимости так испытывать свой дух — они могли предоставить свой контроль крепким верёвкам. Им осталось следить только за лицом. Распятый между двумя столбами преступник стоит в центре площади перед главами своего клана, полностью доступный их взглядам. Ему некуда спрятать лицо. Остаётся только пытаться не дать боли слишком просачиваться наружу.       Что же, Лань Ванцзи готов.       Он не думает о том, что сможет выдержать всё от начала и до конца, и бровью не поведя, — это слишком самонадеянно и тщеславно, но он собирается отступать постепенно. Сперва сосредоточиться на полном спокойствии лица, потом не дать себе зажмуриться и сжать зубы, потом сдерживать слёзы, потом останавливать прорывающиеся крики. Вот это будет правильным. — Лань Ванцзи, ты… — чья-то рука мягко трогает рукав Лань Циженя. На самом деле, верно, он не может предъявить обычное обвинение хотя бы ради чувств самих пострадавших. — Ты знаешь, почему ты здесь и согласен с мерой своего наказания? — ровно продолжает Лань Цижень. Тут не кому желать выслушать положенный перечень преступлений. — Я знаю, и готов принять наказание, — настолько же звучно, насколько безразлично отвечает преступник.       Его не заставляют произнести слова раскаяния.       Это и правда необычное мероприятие.       Лань Цижень медленно кивает. Его поза и выражение лица могли бы быть источником вдохновения для скульптора, решившего высечь статую строгого и справедливого князя (1), отправляющего грешную душу на суд, если бы его рука не поглаживала бородку чуть нервно.       Двое адептов освобождают место около Лань Ванцзи. Тот чувствует позади себя движение — кто-то подходит. Свист кнута. Он прогибается под действием острой, нестерпимой, прожигающей насквозь боли, подобной которой он ещё никогда не чувствовал. Глаза Лань Ванцзи непроизвольно округлились, брови приподнялись, а голова запрокинулась. По спине уже течёт кровь. Взгляд, который выражает сейчас что-то очень похожее на потрясение, встречается с взглядом того, кто единственный здесь способен рассмотреть это выражение.       Если необходимо точнее узнать, что в какой-то момент чувствует Лань Ванцзи, следует посмотреть на Лань Сичэня. Тот чувствует на себе и радости, и горе брата. Лицо серо, глаза полны горечи. Когда Лань Ванцзи ещё не вышел, он подолгу смотрел в пустоту, кажется, скучая по кому-то, но сейчас он полностью отдан брату на помосте. Пальцы вздрогнули от боли во время удара.       Лань Ванцзи отводит взгляд. Ему не хочется, чтобы кто-то решил, что он ищет сочувствия. Тем более он не хочет обременять сочувствием дорогого брата, но для этого стало поздно в тот момент, когда Лань Чжань, появившись на свет, впервые испытал боль. Сердце Лань Чжаня пропускает удар, когда он понимает, что брат, наверное, чувствует себя отчасти виноватым перед ним, и что ему сейчас даже невыносимее находиться здесь, чем самому Лань Ванцзи.       Второй замах. Тело напрягается, но Лань Чжань держит себя в руках и не позволяет себе пытаться уклониться. Удар ещё мучительнее предыдущего. Новая дорожка крови. Лань Ванцзи опускает ресницы, чтобы не видеть, как всё плывёт в дымке боли, и делает то, что ему остаётся делать — считает про себя.       «Два из тридцати трёх. Ещё тридцать один».       Замах. Удар. Боль, заставляющая хотеть отречься от собственного тела. Глаза начинает щипать.       «Три из тридцати трёх. Одна одиннадцатая. Ещё тридцать. Два по пятнадцать. Или лучше три по десять. Тридцать — это примерно в четыре раза меньше, чем я получил тогда, сидя рядом с Вэй Усянем. В четыре раза быстрее, а ведь даже тогда, можно считать, время прошло незаметно. Это ненадолго».       Но время тянется медленно.       Каждый удар нестерпим, и каждый не последний. Лань Ванцзи покорно стоит на коленях, губы едва заметно сжимаются во время ударов, глаза прикрыты, чтобы никто не видел, как они становятся всё влажнее. Спина уже начала превращаться в кровавую кашу, и удары, наверное, от милосердия палача, находят новые, ещё не тронутые места на пояснице и плечах.       После восьмого удара почти теряющий сознание Лань Ванцзи в поисках опоры повисает на верёвках, продолжая смиренно подставлять спину ударам. Он не хочет показывать слабость, да и не умеет этого делать, поэтому даже сейчас выглядит величественно и сдержанно. Но его тело пробирает дрожь. Из-за помутнённого рассудка и слёз он уже ничего не видит. Только с некоторым облегчением думает, что его тело немного привыкло, и он способен выдержать оставшееся как положено.       «Восемь из тридцати трёх. Осталось двадцать пять. Это пять по пять. А если бы было не тридцать три, а тридцать пять, то было бы пять по пять плюс два».       Лань Ванцзи одёргивает себя.       «Так ты радуешься, что покалечил меньше товарищей по клану, чем мог».       Следующий удар застаёт его врасплох, прервав бессильные расчёты. Из горла Лань Ванцзи, к его стыду, вырывается короткий глухой звук. Необходимость снова взяться за контроль своего поведения немного возвращает его в чувство, он снова приподнимается на помосте в подобающей позе, убрав вес с верёвок, и из-за движений ткани Лань Ванцзи понимает, что его кожи касается холодный воздух.       Рубаха рвётся и с каждым ударом всё больше, и всё ужаснее открывает его тело.       Приступ паники и стыда. Удар. Большой кусок ткани повисает на нитках, а нескромным взорам открывается белая лопатка и небольшая часть груди.       Потрясённый Лань Ванцзи распахивает глаза, упираясь взглядом в жёлтую землю перед собой.       Он бы не дал кому-то понять, что чувствует себя крайне плохо, если бы не слёзы, скатившиеся по щекам из внезапно раскрытых глаз.       Даже боль отходит на второй план, когда Лань Ванцзи оказывается перед необходимостью оголиться здесь и сейчас. Он понимает, что не это должно его волновать, но ничего не может с собой поделать. Тщательно привитая с детства стеснительность сковала разум Лань Ванцзи, и все его мысли сосредоточились на неподконтрольном ему раздевании. Это ужасно, отвратительно, и противоречит как минимум двум правилам ордена. Должен ли он будет потом наказать себя за неприличный вид? Даже если нет, он сделает это, но так, чтобы никто не увидел. Так ему будет спокойнее всего.       Удар. Боль. Стыд. Получая целых два разных бесконечно неприятных ощущения, Лань Чжань почти сходит с ума, но, хотя он больше всего на свете хочет взмолиться об ускорении наказания, он не делает этого. Только сильнее сжимает зубы, так что губы складываются в узкую полоску и, забывшись, снова поднимает глаза, неизбежно встречаясь взглядом с Лань Сичэнем. Сил отвести взгляд больше нет. В глазах брата для него припасено столько отческого участия, что, несмотря на болезненное покалывание в сердце, которое появляется у них обоих, когда они смотрят друг на друга вот так — один с эшафота, другой с трибуны, Лань Чжань позволяет себе несколько секунд купаться в мягком взгляде Лань Хуаня.       Однако, при всём желании и полностью отдавшись кусочку пощады, Лань Ванцзи не может сбиться со счёта.       Он судорожно содрогается под очередным ударом. Зубы сжаты так, что челюсть сводит. Колени скользят по деревянному эшафоту, занозы царапают кожу даже сквозь ткань штанов. Бледная лодыжка скрывается под потоком свежей крови — теперь на ней глубокий алый рубец.       «Двенадцать из тридцати трёх. Ещё всего четыре и половина позади».       «Тринадцать. Вот, всего двадцать осталось».       «Четырнадцать».       «Пятнадцать».       Лань Ванцзи чувствует, что бывшие раньше белоснежными штаны уже пропитались кровью. Она течёт по ногам.       «Шестнадцать. Половина».       Спину онемело щипет, воздуха не хватает. Лань Ванцзи начинает часто и шумно дышать.       «Семнадцать. Вторая половина. Более честная половина. Теперь можно уже точно считать, что большее позади».       Подсчёты перестали утешать и начали утомлять, но стоит Лань Ванцзи от них отвлечься, как подступает липкое, тошнотворное и заставляющее зубы сжиматься до скрипа, а пальцы царапать его же ладони глубокое отчаяние от того, как бесконечно это наказание и как бесконечен его позор. Рубаха открывает тело уже в нескольких местах. Ему ещё никогда не было так стыдно. По нраву ли это тем, кто сидит перед ним или они считают это чрезмерным? На один удар это занимает его, но не на второй.       «Девятнадцать».       А посмотреть он всё равно не решается. Если ему действительно надо узнать отношение старших к тому, что происходит, он узнает в своё время.       Следующий удар приходится с меньшим промежутком. Лань Чжань судорожно выдыхает, без стона, к счастью.       «Двадцать. Хорошо, если наказание всё же ускорится» — решает он сквозь леденящие нутро мысли о том, в каком состоянии сейчас находится истерзанная плоть, и как хорошо видна грудь из-под сползающей рубахи, которую он пытается остановить, то напрягая всё тело, то подстраиваясь под удар.       Боль действительно волнует его меньше этого невыносимого оголения.       Измученный мозг ищет пищу для размышлений, и находит. Правда, ничего хорошего найти для себя сознание, находящееся на пороге срыва, не может.       «Боль уходит? Иногда почти не чувствуется? Чувствительность уменьшается?! А что если повредятся меридианы?!»       Одна случайная мысль, и Лань Ванцзи содрогается от страха. Перспектива полной недееспособности, слабости и беспомощности пугает его как ничто другое. Если его парализует, он не сможет быть подле своих товарищей по клану, станет обузой брату, и уж точно будет бесполезен Вэй Усяню.       Мысли наконец теряют чёткость. Контроль уходит. Память отказывается записывать дальнейшее.

***

— Сюнчжан? (2) — Лань Чжань вспоминает себя, лёжа где-то. Над ним Лань Хуань. Он смотрит на него ласково и участливо. Лань Чжань в постели, и она мягкая. Его лицо влажное и прохладное, кажется, его недавно протирали. Тело голое. Лань Ванцзи давится воздухом, его сознание стремительно заполняют ощущения, которые он пережил во время наказания. — Уже всё? — с тревогой спрашивает он, как будто не понимает ответа. — Да, уже всё, — немедленно отвечает Лань Хуань.       Лань Чжань немного расслабляется, а потом, опомнившись, старается подняться на локтях и прикрыть себя одеялом, но руки не слушаются, и он со вздохом боли опускается обратно. На его плечо ложится прохладная ладонь. — Не тревожь тело, — советует Лань Хуань, и Лань Чжань послушно замирает. — Я ещё не закончил, — продолжает Лань Хуань. — Позволь мне обработать твои раны.       Лань Чжань кивает, а через секунду понимает, что будет неправильным, если получится, что это Лань Хуань как-то обязан его разрешению, когда это Лань Чжань должен просить его о помощи. — Спасибо, сюнчжан, — ровно говорит он.       Лань Хуань ненадолго задерживает улыбающийся взгляд на глазах Лань Чжаня, давая тому увидеть, что хоть его голос и прозвучал как всегда бесцветно, брат чувствует силу его благодарности и рад ей. Душа Лань Чжаня начинает постепенно успокаиваться. Наказание позади, а его брат хоть и не собирается одобрять некоторые его действия, поддерживает его.       Но кое-что ещё смутно тревожит его, и необходимо унять тревогу. — Я не помню, что было в конце…       Лань Ванцзи позволяет себе оборвать фразу. Брат уже понял, что его тревожит. Он спокоен и мирно улыбается, но молчит на секунду дольше, чем должен. — Ты не лишился чувств.       Несмотря на то, что ответ был тем, который он надеялся услышать, тревога в сердце Лань Ванцзи усиливается. Лань Сичэнь видит это и не мучает его незнанием. — По прошествии примерно половины ты начал вести себя несколько необычно. Наверное, ты не помнишь именно этого? Ответом становится крайне напряжённый взгляд. — Ты начал метаться, и в итоге даже сорвал одну верёвку, но просто закрыл себя ею, — рассказывая, Лань Хуань протирает его раны на плечах и накладывает повязки на них. Его голос спокоен, взгляд мягок, но белый как мел Лань Чжань знает, что каждое слово даётся ему с трудом. — После ты попросил делать паузы между ударами меньше. Ты не сделал ничего постыдного, — заверяет Лань Хуань.       Лань Ванцзи нечего сказать, и его не принуждают. Долго висит молчание, заполненное мирной помощью раненым рукам. В какой-то миг Лань Чжань понимает, что его спина уже была обработана, когда он очнулся, и так бережно, что он совершенно не чувствует себя плохо, лёжа на ней. Он также понял, что чувствует мягкие повязки и бинты, перемотанные через грудь и живот. Да, его тело действительно несколько потеряло чувствительность.       Вновь встревоженный своим страшным предположением Лань Чжань пробует незаметно пошевелить пальцами на руках и ногах, и с ужасом понимает, что пальцы ног его не слушаются. И пальцы, и ноги целиком.