Жестокое наказание

      Лань Чжань не пытается обмануть брата насчёт своих эмоций, он делает выражение лица нейтральным просто по привычке. — Скажи, я сам шёл после того, как всё закончилось? — Нет, тебя донесли, — отвечает Лань Сичэнь. — Я закончил, — и после небольшой паузы: — Ты нехорошо себя чувствуешь?       Лань Ванцзи не находит в себе сил ответить. Молчит. — Я оставлю тебя, чтобы ты отдохнул. Вернусь вечером, — приходится отступить Лань Сичэню.       Оставшись в одиночестве, Лань Ван Цзи лежит. Смотрит в потолок и с тихим остервенением пытается пошевелить ногами. Ему доводилось испытывать невыносимые отчаяние и ужас, когда он, раненый, мучился от тревоги в пещере Черепахи-Губительницы, но всё же то, что он чувствует сейчас, отчаяние новое, доселе неизвестное. Это полные беспомощность и опустошённость, утрата своей полноценности. Наверное, так чувствовали себя несчастные жертвы Сжигающего Ядра.       «Что же всё-таки случилось с духовными силами Вэй Усяня?»       Конечно, сейчас он ещё может надеяться на постепенное исцеление, но если ноги не заработают сами, то они не заработают больше никак: удар дисциплинарного кнута нельзя вылечить и самым больши́м вливанием энергии Ци. Он просто должен стараться и постепенно восстанавливаться. Но, говоря это самому себе, он не чувствует облегчения. Вот бы кто-то сказал ему, что всё наладится. Лань Чжань уже готов идти к брату искать поддержки, но он не может ходить.       Поэтому он лежит.       Ему непривычно медитировать лёжа — в таком положении он только спит, но ему приходится признать, что получается не хуже обычного. Кровать мягкая, под одеялом уютно. Обычно голове нужна прохлада, но сейчас ему необходимо найти немного тепла. Имеет ли он право бояться и сожалеть? Однозначно нет. Это всего лишь последствие того, что он сделал бы в любом случае. Он счастлив знать, что наконец открыто встал на сторону Вэй Усяня. И он должен был пережить сегодняшний день, чтобы не подводить брата и дядю и искупить вину перед старшими.       «Вэй Усянь. Вэй Ин…»       Это имя приятно смаковать на языке, даже когда оно проговаривается про себя. И даже когда воспоминание о последней встрече так тревожит и печалит.       «Я люблю тебя, Вэй Ин», — выделяя каждый слог, произносит он в мыслях. Именно этой самой интимной и откровенной формулировки не было среди всех обещаний и комплиментов, что говорил он Вэй Усяню в эти два дня. Заветное слово и имя. Лань Чжань не проговаривает это признание снова, хоть и хочет, чтобы не привыкать. Он сохранит это сладкое волнение на языке и в сердце до того раза, когда скажет эти слова вслух ему.       Позволит ли Вэй Усянь ему это сделать и не почувствовать себя наивным влюблённым? Лань Ванцзи честен с собой: в ближайшее время точно нет. Вэй Ин никогда не выказывал знаков романтического внимания, все двусмысленные его действия были шуточными, и он поспешит Лань Чжаня в этом заверить, если тот вдруг начнёт сомневаться. В последний же раз Вэй Ин и вовсе его прогонял. Но теперь очередь Лань Ванцзи игнорировать холодность в свой адрес и быть при Вэй Ине, несмотря на его сопротивление, как делал раньше он, верно? Он сам напросился, и не отделается от Лань Ванцзи до конца своих дней. Не теперь, когда Лань Чжань открыто стоит на его стороне.       Течение бравых мыслей разбивается о понимание того, что он, может быть, больше никогда не сможет встать подле Вэй Ина, и всё нутро Лань Ванцзи снова болезненно скручивает.

***

      Хоть Лань Сичэнь и обещал вернуться вечером, но сейчас, когда он появляется в дверях, день. И жертва собственных мыслей снова благодарит небеса за столь чуткого брата, приподнимаясь на постели, несмотря на боль, и едва ли не радостно приветствуя Лань Сичэня, чтобы снова услышать мягкие уговоры не тревожить спину и получить помощь, чтобы сесть на постели.       Лань Сичэнь приходит с подносом еды.       Он садится рядом с Лань Ванцзи, отводит взгляд и даёт ему поесть в тишине. Обычно молчаливое присутствие — это именно то, что и необходимо Лань Ванцзи, но сейчас действительно хочет поговорить с братом словами, хотя и не хочет начинать разговор. Он без аппетита ест, иногда тихо выдыхая, как будто переводя дыхание. На самом деле его тошнит, но у него и мысли не возникает отказаться от еды. — Тебя что-то тревожит? — решает его дилемму Лань Хуань, когда он отставляет пустую тарелку.       Лань Чжань даёт себе пару секунд. — Я не чувствую ног.       Лицо Лань Хуаня на секунду пустеет, но ему удаётся быстро привести взорвавшиеся фейерверком и растаявшие в пустоте мысли в порядок. Он поворачивается и с участием смотрит на Лань Ванцзи. Будь на месте того кто-то другой, он бы увидел в лице Лань Сичэня намерение что-то сказать и замер бы в ожидании, но сам Лань Ванцзи понимает, что в этот раз говорить следует ему. — Ты не знаешь, нормально ли это, случалось ли раньше и как лучше это лечить?       Лань Сичэнь встаёт, взгляд серьёзен. — Не знаю, но исправлю это. Пока что тебе стоит быть в покое, но в будущем тренировки могут помочь. Я бы хотел пригласить врача. Ты собираешься оповестить дядю? — Не хочу, но если ничего не изменится, придётся.       Оба с радостью хватаются за рассудительные и холодные слова друг друга, чтобы совладать с собственными эмоциями. — Буду благодарен, если найдёшь лекаря. — Тогда мне не следует терять время, придётся оставить тебя, — с кивком — будто уговаривая самого себя — говорит Лань Сичэнь.       Лань Чжань вспоминает, что брат так и не показал своего отношения к его роли в наказании. Если бы ситуация хоть немного располагала, Лань Ванцзи бы намекнул ему, что беспокоиться не следует, и что Лань Чжань ни в коем случае не считает его действия несправедливыми по отношению к нему, но ему не за что ухватиться, а говорить прямо ему кажется невежливым. Поэтому он переключается на то, что тоже требует некоторого внимания, хоть и не является настолько же важным. — Помоги мне перед этим сесть за стол, пожалуйста. Я не могу более запускать дела.       Лань Ванцзи со всем упорством в движениях, на которое способен, подаётся корпусом вперёд, как будто надеется, что сумеет схватить брата и удержать его, если тот откажется помочь ему. Да, Лань Сичэнь не одобряет подобного рвения брата, чьё тело наполовину превращено в кровавое месиво, а на вторую половину ему не подчиняется, но знает, что работа позволит отдохнуть ему душой. Поэтому он тоже подаётся ему навстречу, со всей осторожностью подхватывает и позволяет оказаться у себя на спине. Лань Чжань обхватывает его шею и доверительно укладывает голову ему на плечо — когда это Лань Хуань, нет нужды судорожно отстраняться — и повисает на короткий промежуток времени, превращаясь из второго молодого господина в младшего брата.       Лань Хуань переносит его за стол, опускает на колени, помогает одеться, устроиться, даёт ему кисть и бумагу, и не задерживаясь более покидает его, слабо надеясь, что, хотя бы оказавшись в одиночестве, Лань Чжань перестанет мучить себя и позволит себе немного согнуться.

***

      Работа утомляет Лань Ванцзи. Во-первых, дела действительно продолжали накапливаться всё это время, и Лань Чжань сейчас уже сделал вдвое больше обычного, а во-вторых, он не позволяет себе сменить позу на более расслабленную, и уж тем более прилечь, откинувшись назад или оперевшись на стол. Это и есть наказание за неподобающий вид перед старшими. Оно слабое, по сравнению со всеми другими вариантами, но соответствующее его состоянию, к тому же незаметное для того, кто может внезапно к нему зайти.       То есть для Лань Хуаня. Лань Чжань ожидает увидеть только его. В его планы абсолютно не входит то, что забрать его работу придёт Лань Цижень, но он приходит.       Открывается дверь и дядя оценивающе смотрит на безупречно строгую фигуру в белом, сидящую за низким столом.       Второй молодой господин вежливо здоровается. — Ты закончил перевод? — утверждает Лань Цижень, глядя на ровную стопку исписанной бумаги.       Лань Чжань кивает, степенно откладывает кисточку, берёт стопку и протягивает её дяде. Случайность и откровенно ужасное состояние Лань Чжаня — руки сводит, со стопки слетают два листа и падают в шаге от столика.       Лань Ванцзи остаётся только вздохнуть про себя и начать думать о том, каким образом лучше всего будет объясниться с дядей насчёт следующего его действия. Очевидно, он уронил — ему и поднимать.       Передав стопку, он одним движением подталкивает себя на пол, дотягивается до листов, немного подкидывает себя, водружая листы на своё место в руках дяди, и ещё одним рывком возвращает себя обратно. Это удобно и в точности то, что сделал бы Вэй Усянь, поднимая вещь своего товарища, но не то, что должен делать нефрит ордена Гусу Лань, передавая свою работу дяде и наставнику.       Ассоциация с Вэй Усянем приходит на ум не только Лань Чжаню.       Скулы Лань Ци Женя опасно сводит, а в его глазах раздражение и, кажется, презрение. — Что ты сейчас сделал, Лань Ванцзи? — спрашивает он так, что многие адепты застыли бы от страха. — Я поднял работу, — говорит Лань Чжань, — неподобающим образом.       Лань Чжаню очень хочется пообещать, что такого не повторится, но он не может этого сделать по объективным причинам. — Почему ты это сделал? — с ядовитым терпением в голосе допрашивает его Лань Цижень. И не успевает Лань Чжань придумать ответ, как дядю прорывает. — Встань! — резко приказывает Лань Цижень.       Лань Чжань удивляется. Что-то здесь странно, этот приказ не должен был звучать. К тому же Лань Чжань растерян. Он был готов к сложному разговору, но он не был готов к тому, что он начнётся с того, что надо будет противиться прямому приказу. Лань Ванцзи настолько выбит из колеи, что допускает запинку в речи. — Нет, дядя, я…       Он что?       «Не могу».       Эта самая недопустимая формулировка. Что Лань Ванцзи может, так это построить в своей голове дальнейший диалог после этого с точностью до буквы.       «Не смей говорить, что не можешь чего-то, вставай сию секунду!»       «Но я действительно не могу».       «Ну раз уж ноги тебя более не держат, будешь стоять на руках, переписывая десять раз раздел об основных принципах самосовершенствования».       После этого дядя обнаружит, что он и на руки не способен больше встать, и объясниться станет ещё труднее. Лань Ванцзи хочет не этого исхода, поэтому говорит первый пришедший на ум аналог опасной фразе, передающий основную его мысль. — Я не встану.       Лань Чжань не сразу понимает, что его слова звучат как откровеннейшая дерзость. Лань Цижень переходит грань между раздражением и гневом, руки нервно сгибают пачку листов, и убирают её куда-то в сторону, чтобы иметь возможность сжаться в кулаки, по лицу пробегает заметная судорога — Лань Чжань знает, что его дядя при всех своих добродетелях не отличается излишним спокойствием, но до такого состояния его не доводил даже Вэй Усянь.       Не успевает Лань Чжань повлиять на ситуацию, как Лань Цижень нагибается, подхватывает племянника за грудки, и поднимает, ставя на ноги.       И Лань Чжань стоит со слегка округлившимися глазами.       На негнущихся ногах примерно два удара сердца, прежде чем, покачнувшись, завалиться вперёд и упасть прямо на грудь своего дяди.       Тот, будто, не удивлён. Просто всё ещё разгневан. Лань Цижень приподнимает его за воротник, заставляя Лань Чжаня до скрежета сжать зубы от боли, и ставит на ноги снова. Лань Чжань, конечно, снова падает. — Ты будешь ходить. Я поставлю тебя на ноги, бездельник, не думай, что можешь отсидеться! — шипит он замершему на его груди Лань Чжаню, который старается не вести себя неподобающе, но машинально хватается за него. А после этих слов разжимает руки и падает… В объятия подхватившего его дяди.       Лань Ванцзи уверен, что это можно назвать объятием. Коротким и порывистым. Как будто дядя через мгновение пожалел, что таким образом поощряет возмутительное поведение племянника, но ничего не смог с собой поделать.       Лань Чжань замирает с прижатыми к телу руками. Почему-то хочется ответить на объятие, но нельзя — неподобающее поведение, и дядя не обрадуется такому в принципе, ведь он всего лишь помог племяннику не упасть — к чему такие нежности. Но Лань Чжаню спокойно. — Вы правы. Я приложу все усилия, — говорит Лань Ванцзи.       Его не хотят наказать.       Ему хотят помочь.       На него сердятся за недоверие и скрытность, а не за что-то ещё.       Лань Чжань не успевает вдоволь порадоваться неожиданной заботе, пожурить себя за такие неоправданно злые предположения о реакции дяди на новость или удивиться тому, что тот уже, видимо, всё знал, когда пришёл сюда. Лань Цижень переносит его к стене и ставит Лань Ванцзи у неё, позволяя ему упереться руками. — Ты уже пробовал стоять в лежачем упоре? — окидывая пошатывающегося племянника оценивающим взглядом, спрашивает Лань Цижень, и Лань Ванцзи понимает, что мог бы усмехнуться, если бы не был собой. Лечение дяди отличается от наказания только посылом. — Нет. Я бы не смог удержать равновесие. — Лекарь приедет через пять дней, но начинать тренировать ноги лучше как можно раньше. Стой так до отхода ко сну. Брат поможет тебе вернуться в постель, — кивнул себе за спину Лань Цижень. — Да, дядя, — отвечает вплывающий в комнату Лань Сичэнь.       Он желает доброго вечера покидающему их с Лань Чжанем дяде и встаёт подле брата у стены.       Взгляд второго молодого господина, занятого попытками балансировать на ногах, ставших бесчувственными ходулями, подмечает некую скованность в движениях рук брата. — По моей неосторожности дядя был вынужден отвлечься на это происшествие раньше, чем мы рассчитывали. Я не мог врать на прямой вопрос, — Лань Сичэнь виновато опустил глаза — Прости, это было твоим правом решать, кто посвящён в твоё дело. — Я считаю, что ты поступил правильно, — возражает Лань Ванцзи, чувствуя, в первую очередь, облегчение — наконец он может донести то, что так долго собирается, — Ничто из произошедшего нельзя поставить тебе в вину.       Глаза первого молодого господина сияют. И даже Лань Чжань, видя это, не может не блеснуть радостью сквозь свою ледяную маску. Его поняли.       Напряжённость в теле Лань Хуаня тоже пропадает, но оказывается, причиной ей было не смущение.       Лань Сичэнь осторожно вытаскивает из-под сердца два пушистых комочка — двух кроликов Лань Чжаня.       Тот падает плечом на стену, немного сползает по ней и с нежностью и прошением протягивает обе руки к своим зверькам, которые, оказавшись в его ладонях, завозились, и притихли через какое-то время, свернувшись калачиками и сообщая рукам второго молодого господина биения своих маленьких сердец и тепло тел. Пусть взгляд Лань Чжаня пуст, он прижимает кроликов к груди с непередаваемыми трепетом и нежностью в движениях. Лань Хуаня он не стесняется. Тот уже давно знает, кого из людей его брат готов прижимать к себе с такими же чувствами. — Ты способен стоять, — решается ободрить Лань Сичэнь. — Я всё ещё не чувствую их, — несколько мрачнеет Лань Чжань, — Они были такими с самого начала. — Это всё равно очень хорошо. В трактатах говорилось… У тебя не самый неудачный случай.       Лань Чжань недолго молчит. — Недавно я понял, что мои руки достаточно сильны, чтобы я мог уверенно передвигаться, — говорит он без видимой на то причины, чем удивляет своего брата. — Тоже верно, — тем не менее соглашается он.       Он помогает Лань Чжаню спустить кроликов на пол, ставит его обратно ровно у стены, и сам встаёт на руки.       Не успевает Лань Хуань и один раз сменить руку, как непривычно разговорчивый Лань Чжань снова нарушает молчание. — Лекарь приедет через пять дней. Дядя пригласил кого-то не из Гусу. — Да, он пригласил лекаря со стороны, но у неё хорошая репутация. Она не станет ничего разглашать, и она специалист по подобным травмам. — Мгм, — расчувствовался окружённый заботой Лань Чжань.