Cruel Blue

      Осаму знает, как сильно его напарник ненавидит ночи. Особенно дождливые, пасмурные и тёмные, когда с чёрного неба хлещет дождь, а тучи не позволяют увидеть даже намёка на звёзды или луну. Да и ясные тоже не приносят ему радости. Темнота будит воспоминания, которые днём спят, потому что на них попросту нет времени; зато ночью в них можно захлебнуться, надолго лишившись сна и покоя. Осаму знает. Но знает и то, что ничем не может помочь напарнику, даже при всём желании, потому что Чуя в депрессии — настолько противоестественное само по себе явление, что совершенно непонятно, как с ним бороться.       У Осаму каждый раз что-то обрывается в сердце, когда он видит, как худенькая фигурка, скрючившись, сидит на постели и, подняв взлохмаченную голову, смотрит немигающим взглядом тусклых голубых глаз на медленно светлеющее небо.       Встрёпанные вьющиеся рыжие волосы, уже слегка отросшие и облепившие прядками красивую вытянутую шею. Серая майка свободно болтается на острых плечах, она велика хрупкому Чуе на размер, если не больше. Предрассветное голубоватое сияние отражается от полупрозрачной белой кожи, подсвечивая её и придавая холодный синеватый оттенок. Глаза кажутся ещё более глубокими, чем обычно, синими, как бездонные озёра. А на тоненьком, как сухая веточка, запястье болтается синий плетёный ремешок.       Именно в нём и есть причина всех тревог Накахары. Но уничтожить браслет он не позволяет — при любой попытке Осаму уговорить его снять этот пережиток кошмарного прошлого Чуя мигом начинает шипеть, как злая змея, и прятать руку.       — Чу-у-у-уя… Ну я тебе умоляю, попробуй поспать хоть немножко, — Осаму со стоном тянет к нему кисть, зевая во весь рот. — Каждую ночь одно и то же, ну сколько можно… Ты и меня так бессонницей заразишь!       — Заткнись. Сам меня в постель притащил. Я и так сижу тихо, отвернись и спи.       Чуя угрюмо отрявкивается в ответ и сам отворачивается от напарника, обхватывая руками коленки. Осаму тяжело вздыхает. Тухлый номер, ни за что не послушается. Сколько ни общайся с ним вплотную, ход его мыслей навсегда останется загадкой. В этом весь Чуя — Дазай, как ни старается, не может прочитать его, понять, что же бродит в этой кудрявой рыжей голове.       Осаму осторожно садится на постели, одёргивая просторную красную футболку, которая прикрывает перемотанное бинтами тощее тело. Отведя рукой в сторону запутавшиеся чёрные волосы, пододвигается поближе к Чуе, касается его шеи кончиками пальцев. Улыбается невольно — в тот день, когда они впервые встретились в Чаше, Дазай точно так же придерживал пальцами его шею, обезвреживая его сверхспособность. Именно так он впервые сам прикоснулся к Накахаре, это, наверное, одно из немногих приятных воспоминаний, оставшихся после этой истории. Если вообще не единственное.       Он чувствует колотящийся на шее пульс, видит, как Чуя нервно дёргает губами и запрокидывает голову, он явно глотает слёзы и пытается сделать так, чтобы потёкшие по щекам солёные капли вкатились обратно в глаза; вздрагивает, почувствовав на себе пальцы напарника, и прикрывает глаза, пряча отрешённый взгляд за длинными пушистыми ресницами. А Осаму перехватывает его руку за запястье и, подняв, смотрит на синий ремешок. Хмурится, сдвигая брови, и думает о том, что если бы его спросили, в каком цвете он видит жестокость, он бы вспомнил этот чёртов браслет и тут же, не думая, ответил — в синем.       — Почему ты всё ещё носишь его? — тихо спрашивает Осаму, осмелившись опять начать этот опасный разговор. — Агнцы ведь…       — Не произноси это слово при мне. Слышишь?       Накахара шипит сквозь зубы, не желая поворачиваться к нему; даже тогда, когда Осаму прикасается губами к его плечу, он только вздрагивает. Такой холодный, но одновременно и очень чувствительный, весь как один большой комок оголённых нервов.        — Чуя… — Дазай медленно ведёт кончиками пальцев по его затылку, перебирая растрепавшиеся прядки рыжих волос. Он старается говорить помягче, без своего обычного равнодушия или ехидства, хотя и сам чувствует, что удаётся ему это неважно. — …Всё наладится, вот увидишь. Я понимаю, что тебе трудно, очень хорошо понимаю… Но хватит уже этой меланхолии, прошу тебя. Сними браслет. Выкинь его, сожги, разорви. И забудь. Ты всё равно уже не вернёшься к Агнцам, зачем тебе по-прежнему носить на себе их знак?       В ответ лишь молчание. Чуя немигающим взглядом смотрит в окно. Хоть бы одна искорка в глазах проскочила. Но нет, они по-прежнему тёмные и пустые. И Осаму, покачав растрёпанной головой, вновь касается губами его плеча.       Сколько времени уже прошло с тех пор, как они впервые очутились вместе в этой спальне? С того момента, как закончилась вся эта премерзкая история, как Осаму принёс сюда раненого, отравленного ядом и обессилевшего напарника? Неделя или около того, совсем немного. А чувство такое, будто они оба за эту неделю повзрослели разом на несколько лет. Осаму впервые начал ощущать тревогу за кого-то, и это, как ему самому кажется, придаёт хоть какой-то смысл его бесполезной жизни, а Чуя… А Чуя понял, что в этом жестоком мире никому нельзя полностью доверять, даже самым близким друзьям, что сегодня эти друзья с тобой и клянутся в верности, а уже завтра наставят на тебя оружие. Но он так и не может переступить через это и отпустить.       Осаму ещё тогда, увидев, как Чуя разговаривает с теми, кого называл «товарищами», в подземном игровом центре, понял, что ничем хорошим эта «дружба» не закончится. Это с самого начала выглядело как игра в одни ворота. Тогда ли у Дазая зародились мысли о том, что надо вытаскивать Чую из этого болота, и как можно скорее? Да, наверное, именно тогда. В те минуты Осаму просто не мог поверить, что Накахара, обладающий такой невероятной силой, такой дикий и свободный, ничей, просто-напросто сдувается перед этими детьми, обнаглевшими от безнаказанности, и начинает вести себя так, будто в чём-то серьёзно провинился перед ними и обязан им по гроб жизни. А дети, между прочим, сами откровенно напрашиваются на неприятности, буквально машут красной тряпкой перед быком, а потом, когда вполне заслуженно огребают за это, идут плакаться своему королю со словами «ну ты же им наподдашь, правда? У тебя козырь, ты обязан отвечать за всех». Это показалось одновременно странным и очень противным. А затем у Осаму появилась и здоровенная злость на них — каким бы раздражающим ни был Чуя со своими воплями, он явно не заслуживает такой участи. В итоге Дазаю пришлось вскрыть этот нарыв, показав напарнику, чего на самом деле стоят его любимые Агнцы; Осаму был уверен, что первые дни осознания и осмысления, конечно же, окажутся очень болезненными, зато потом Чуя начнёт выздоравливать, полюбит себя таким, какой он есть, и избавится наконец от давящего на него чувства ответственности. Но из далеко идущих планов так ничего и не вышло — всех Агнцев уничтожили, однако Чуя об этом не знает, он так и не принял их предательство и сердцем по-прежнему с ними, а не в мафии, куда его, впрочем, ещё официально и не зачислили. С ними, а не с Дазаем, хотя и лежит рядом в кровати и позволяет целовать себя и ласкать.       Огай Мори велел Осаму пока что присматривать за бывшим королём Агнцев; кажется, он и сам всерьёз опасается за психическое состояние Чуи. И Осаму и вправду настоял, чтобы Накахара по ночам лежал на кровати вместе с ним — постель большая, двоим места вполне хватит, будет даже просторно. Осаму бы не сказал, что ему сильно нравится такое соседство, но так ему проще приглядывать за Чуей, чтобы тот не натворил глупостей. Дазай настоял на этом, ожидая в ответ воплей и летящих в голову предметов, а Накахара и не стал сопротивляться — ему всё равно, не до таких мелочей сейчас. Он ничему не удивляется и ничему не противится, что бы Осаму ему ни предлагал — в ответ только равнодушное «угу» или «ага». Ощущение такое, что Чуя даже и не вслушивается в то, что говорит напарник, кивает, чтобы от него просто отстали и оставили в покое. И это раздражает Дазая, он даже не может подразнить парня, скучно ведь издеваться над тем, кто совсем не реагирует.       Осаму и сам пребывает в непривычном ему состоянии растерянности. Он не понимает, где ошибся в своих расчётах и почему «лечение» не сработало, а только в разы ухудшило ситуацию. А Чуя холодеет с каждым днём; он буквально тонет в этой депрессии и, что самое страшное, даже не пытается выплыть. И Осаму уже не знает, как ему помочь. Дазай, как умеет, пытается развеселить напарника и взбодрить его: вытаскивает его всё в тот же игровой центр на окраине Йокогамы, даже поддаётся ему в играх, выводит на прогулки, всё время разговаривает с ним на отвлечённые темы, шутит в своей обычной манере, называет его гномиком и говорит, что ему надо пить побольше молока, чтобы вырасти. Бесполезно, Накахара только без конца курит, бессильно морщится и изредка огрызается, если его совсем уж разозлить, но на крики и попытки ударить, как раньше, он не сорвался ни разу.       Чуя совсем не спит по ночам. Сколько Осаму ни притискивает его к себе, засыпая, всё равно, если он ночью открывает глаз, то видит одно и то же — Накахара неподвижно сидит на своём месте, подтянув к груди острые бледные коленки, и бездумно смотрит в окно. Кровать в этой комнате пододвинута вплотную к стеклу, поэтому он может сколько угодно любоваться небом. Чаще всего он именно так и делает; но бывает и по-другому — пару раз Дазай просыпался от тихих всхлипов и видел, как напарник плачет, да так горько, захлёбываясь своими слезами и прикрыв согнутой трясущейся рукой глаза. Ему плохо, кошмары мучают, не дают покоя воспоминания и страх перед неизвестным. Осаму, как может, старается успокоить его, прижимает к себе, перебирая пальцами растрёпанные рыжие волосы, целует в подбородок и в шею под аккуратным ушком, туда, где бьётся маленькая вена, гладит ладонями худые вздрагивающие плечи. Но понимает, что Чуя вряд ли теперь сможет полностью довериться кому-то — эти раны, нанесённые предательством тех, кого он считал самыми близкими и готов был защищать ценой жизни, ещё долго будут кровоточить в душе. А ещё Осаму видит, что это поистине страшно — наблюдать, как вот так просто ломается человек, который казался таким сильным и несгибаемым.       Подняв его руку и в очередной раз целуя точёное запястье, Дазай опять смотрит на синий браслет. И со злостью думает, что когда-нибудь просто, не обращая внимания на бешенство Накахары, возьмёт нож и перережет эту полоску к чертям собачьим, а потом сожжёт, чтобы она больше не мозолила глаза ни ему, ни Чуе.       Мирно моргающие на прикроватной тумбочке электронные часы показывают ровно три. Эта ночь тянется невыносимо медленно; до утра ещё столько времени, а сон ушёл окончательно и бесповоротно.       — Почему?..       Одно слово, произнесённое тихим хриплым голосом, устало и обречённо. По щеке ползёт прозрачная слезинка, похожая на крохотный кусочек льда. Чуя прикрывает глаза и неловко поворачивается, уткнувшись лбом в плечо Осаму. А тому даже язвить в ответ не хочется, до того неприятно сжимается сердце.       — Потому, что в этом мире ничто не вечно, рыжик. Всему приходит конец. Ты должен понять это. Поверь, тебе ещё не раз придётся с таким столкнуться.       Осаму тихо отвечает напарнику, зарывшись носом в мягкие волосы. Чуя пахнет сигаретами, которые курит почти безостановочно, он уже насквозь пропитался этим ментоловым дымом; но одновременно чувствуется запах детского мыла, конфет… Чего-то безумно милого, ребячьего.       — Не хочу ничего понимать… — Накахара всхлипывает, сдавив тонкими пальцами его плечи. Дазай скрипит зубами — Чуя совершенно не рассчитывает свою силу, на коже наверняка синяки от его хватки останутся. — Неправильно всё это… Моё место не здесь, я всем нутром чувствую! Я должен вернуться к ним… Даже если они меня убьют, я должен хотя бы попробовать…       Он опять начинает судорожно трястись и шмыгать распухшим красным носом, явно пытаясь справиться с собой и не заплакать в голос.       — Кончай реветь уже, — Осаму морщится и тянет его за волосы, — вторую футболку за ночь мне слезами заливаешь, откуда только в тебе, мелком, столько воды?       Чуя вздрагивает, словно на него холодной водой плеснули, и, чуть отстранившись, поднимает на него воспалённые, абсолютно больные глаза.       — Умолкни. А то зубы вышибу, — хрипит он, явно пытаясь вернуть своему голосу былую злобу и уверенность. — Если тебе футболку жалко, нечего и тискать меня без конца!       Голос срывается, Накахара, всхлипнув, размазывает по щекам влагу и, оттолкнув парня, плюхается на подушку, отвернувшись к окну. Дазай только качает головой и, тоже улёгшись, прижимается к его спине.       — Зачем ты вообще так меня обихаживаешь? — глухо спрашивает Чуя, не поднимая головы. — Какая тебе от этого выгода? Или тебе босс велел таскаться за мной хвостом?       — Да, велел, но мне и самому не хочется бросать тебя одного в этой ситуации. А то наделаешь глупостей, горячая голова, а я потом опять от скуки буду помирать без тебя, — Осаму целует его плечо и прикрывает глаза, перекинув забинтованную руку через талию. Он зевает, опуская ресницы. — Не обольщайся, ты меня интересуешь лишь как существо, которое может немного повеселить.       — Так и знал, эгоист чёртов, - выплёвывает бессильно Чуя. - Забудь об этом. Если я останусь в мафии, то сделаю всё, чтобы держаться от тебя как можно дальше. Хватит, надоел ты мне до чёртиков.       — А уж как ты мне надоел со своими соплями, Чуя, ты даже не представляешь, — зевает Осаму. — И можешь даже не пытаться от меня отделаться. Мори-сан уже загорелся идеей сделать нас дуэтом, а спорить с ним я тебе настоятельно не советую, он злится редко, но метко, обычно, когда он сердится, по мордасам прилетает всем. Первые пару недель ты, может, покантуешься с кем-то ещё, не знаю уж, к кому босс тебя приткнёт, чтобы ты опыта набрался, а потом — пожалуйте обратно ко мне.       — Чёрт… — Чуя скрипит зубами и подтягивает к груди колени, замирая в положении эмбриона. — Даже тут западня, ну и влип же я…       — Но это всё пока отдалённые перспективы, можешь об этом не думать, — Осаму потирается носом о его затылок и скучающе тянет: — А пока что тебя даже в мафию не зачислили…       — Не дави на больное, ублюдок. Мне и без тебя хреново. Спи уже.       — То же самое и тебе могу сказать… — Осаму перекидывает руку через его талию и тянет его к себе.       — Сказал же, не хочу. Хватит приставать, — буркает Чуя и утыкается носом в подушку.       — Чуя, а ты знаешь, что если совсем не спать, можно умереть? Быстрее, чем от голода, — Осаму решает припугнуть ершистого напарника. Чуя, вздрогнув, поворачивает к нему голову, в голубых глазах загорается явное недоумение; и Дазай криво усмехается краем рта. — Мне так Мори-сан сказал.       — Чушь какая-то, — Накахара устало морщится. — Если так, то почему ты до сих пор жив? Такая смерть бы точно пришлась тебе по вкусу.       Осаму кривится:       — Не-а. Я не хочу никаких неприятных ощущений, а если долго не спать, то будет болеть голова, двоиться в глазах, и вообще будешь как зомби. Это не милостивая смерть, а долгая и очень мучительная. И тебе, думаю, она бы тоже не понравилась, поэтому тебе бы стоило постараться избежать её.       Чуя опять морщит лоб. Пошевелившись, он неловко поворачивается на другой бок и упирается лбом в шею Дазая. Его горячее дыхание чувствуется где-то на ключицах, и Осаму невольно вздрагивает от этого непривычного ощущения.       — Уговорил, — угрюмо тянет Чуя и прикрывает глаза. — Звучит и вправду так себе…       — Ещё бы. Если уж умирать, то быстро и легко, а не так, чтобы мучиться, — Осаму перебирает пальцами прядки его волос и мрачно улыбается: — Чуя, ты… Если ты реально захочешь умереть, то лучше меня сначала спроси, вместе придумаем что-нибудь поинтересней смерти от бессонницы.       — Даже не надейся, — уже полусонно отзывается Чуя, расслабленно откинувшись ему на плечо. — Нечего меня впутывать в свои мечты о самоубийстве.       Осаму устраивает подбородок на его макушке, осторожно обняв одной рукой и притянув ещё поближе к себе. Прислушиваясь к тихому дыханию юноши, который наконец задремал, он вновь недобро улыбается самым краешком рта.       — Хорошо, что ты хотя бы не думаешь о смерти, Чуя… — эта улыбка мигом превращается в язвительную усмешку, едва Дазай представляет себе, что бы было, если бы они вели этот разговор при боссе. — Мори-сан не выдержит двух самоубийц.