Cruel Blue

      Чуя никогда не противится никаким затеям напарника. Он лишь устало отмахивается от них, удивляясь, почему Осаму, казавшийся ему угрюмым, хмурым ребёнком, после всей этой истории с Агнцами вдруг стихийно превратился в бесперебойно бьющий фонтан идей: дня не проходит, чтобы он не придумал новую забаву, и каждая из них в разы опаснее и безумнее, чем предыдущая. Накахаре каждый раз кажется, что он привык ко всем его выходкам, что хуже не будет, потому что хуже уже вроде как и некуда. Но Дазай мгновенно придумывает нечто такое, что запросто вновь вышибает из привычной колеи, и Чуя понимает, что опять ошибся. Но ему в очередной раз остаётся только громко скрипеть зубами от злости — сопротивляться этому идиоту абсолютно бесполезно.       Осаму хочет, чтобы напарник спал с ним в одной кровати? Да пожалуйста, мне всё равно, где лежать, отвяжись только, устало отвечает ему Чуя.       Дазай постоянно тянет его к себе и осыпает поцелуями? Бога ради, целуй, не слюнявь меня только и ко рту не притрагивайся, противно, бурчит Накахара и поглубже закапывается в гору подушек и одеял.       Напарник в очередной раз тащит его в злополучный игровой центр? А толку, ты всё равно опять выиграешь, скучно, пожимает Чуя плечами.       Осаму то и дело предлагает ему тайком спуститься в подвал, где мафиози держат пленников, чтобы понаблюдать за жестокими пытками в качестве развлечения? Да как же ты задрал со своими странными методами повеселиться, придурок, думает со злостью Накахара и всё равно идёт за ним, как телёнок на веревочке.       Ещё пару месяцев назад, расскажи кто об этом Чуе, он бы расхохотался в голос и послал рассказчика в далёкое пешее путешествие. Но сейчас Накахаре просто не остаётся ничего другого. Ведь Дазай — единственная оставшаяся ниточка, которая может вывести хоть куда-то из этой тьмы. Пусть она совсем тоненькая и призрачная, но она всё-таки есть, и нельзя её потерять.       Опять эта тёмная комната с кроватью, пододвинутой к самому окну. За стеклом громко шумит дождь, ударяясь каплями в гладкую зеркальную поверхность. А из-за того, что небо затянуто густыми тучами, ночь кажется ещё чернее, чем обычно. Бессонница сегодня у обоих. Чуя, не мигая, смотрит в потолок, а Дазай рядом весело ёрзает, напевая себе под нос какую-то песенку.       — Чуя, а ты целовался когда-нибудь?       Лениво развалившись на подушках, Осаму задаёт провокационный вопрос и явно ждёт привычной реакции, а именно крика, мата и попытки ударить. Но Чуе сейчас не до этого.       — Твои слюнявые лобызания считаются? — равнодушно спрашивает он, не поворачивая головы.       — Да нет, — Осаму оттопыривает нижнюю губу, став от этого ещё больше похожим на обиженного ребёнка, — я не о том. Я говорю про настоящие поцелуи, в губы, так, как взрослые целуются.       — Сдурел что ли? — Чуя лишь кривится. Ему всегда были отвратительны даже мысли о таком. — Не целовался и не собираюсь. Это мерзко.       Осаму вытягивает руку и задумчиво смотрит на свои пальцы.       — Ну почему же. Раз взрослые так делают, это наверняка очень даже приятно. Они ведь стараются не делать того, что им не нравится.       Он приподнимается на локте, хитро прищурив глаз и наблюдая за напарником. Чуя хмуро отворачивается и утыкается носом в подушку.       — Для того, чтобы это было приятно, нужен человек, который тебе хотя бы не противен, как минимум. У меня таких рядом не было и, думаю, не будет никогда. Все, кого я встречал, в какой-то мере мне отвратительны.        «А сейчас уж особенно», — мысленно договаривает Накахара и опять со злостью косится на браслет. И в голове, как назло, только одна картина — смеющийся Ширасэ натягивает ему на руку ремешок, который слишком велик для тоненькой кисти юноши, и весело говорит, что Чуя отныне один из них. Глупый, детский способ показать привязанность друг к другу, почему же он давит на Чую, как проклятье, и не даёт ему успокоиться?       — Даже тот парень из игрового клуба? — напролом спрашивает Дазай, насупившись. Он с того самого вечера явно не симпатизирует Ширасэ и то и дело спрашивает напарника о нём, словно нарочно пытаясь вызвать на ссору.       — Не говори со мной о них, предупредил ведь.       Чуя морщится и подтягивает к груди колени, обнимая их руками. Осаму, тяжело вздохнув, опять ложится на подушку и поворачивается на спину.       — Странный ты, Чуя. Очень странный. Я, если б думал о своём прошлом так же усиленно, как ты, давно бы уже с ума сошёл.       — Будто ты и так не сошёл, — фыркает Чуя. — Псих с манией самоубийства.       Ему не хочется больно задевать напарника, но Накахару уже порядком бесит манера Осаму постоянно лезть к нему со своими «очень нужными» советами о том, что надо всё забыть. Дазай будто не понимает, что Чуя и сам, может, рад бы забыть, но не может, словно этот синий ремешок усиленно тянет его за собой в прошлое. Но Чуе кажется, что если он снимет браслет — окончательно потеряет себя и своих ребят.       К глазам опять подступают злые слёзы; и Накахара, кривясь, прикладывает согнутую руку ко лбу.       Интересно, где они сейчас? Что стало с организацией? Как они там, без своего лидера и главного «козыря»? Всё так же проклинают его за предательство, которого не было, которое они сами себе надумали? Или вспоминают всё же добрым словом хоть иногда? А может, и вовсе предпочли просто забыть, будто его и не существовало среди них никогда? Одни и те же мучительные вопросы, на которые Чуя так хотел бы узнать ответы, но их попросту не существует.       — …У тебя не очень-то хорошо получается обзываться, рыжик. Я давно уже на такое не обижаюсь, меня вообще трудно задеть, — Осаму беззаботно улыбается и поворачивает к нему голову. — А прошлое надо уметь отпускать. Особенно тогда, когда оно делает тебе больно. Иначе ты попросту не сможешь двигаться дальше.       — Как будто мне это сейчас нужно. Хватит уже навязывать мне свои идеи, надоел.       Чуя медленно садится, сползает с постели, сев на её край, и собирается встать, но Осаму живо ловит его за край свободной серой майки.       — Курить собрался? Не пущу никуда. И вообще, — категорично произносит Дазай, — бросай давай, хватит уже дымить.       — А не пойти бы тебе нахуй, а? — наливается синевой Накахара, задетый за живое.       — На твой? — Осаму изгибает бровь, и Чуя шарахается от него, чувствуя, как щёки заливаются лихорадочным румянцем. — Пожалуйста, могу прямо сейчас. Но только если ты пообещаешь мне бросить курить!       — Ты охренел что ли?! — взрывается Чуя. — С какого хера ты мне тут раскомандовался?! Хочу и курю, это не твоё собачье дело! И кончай уже со своими пошлыми намёками, задрал!       — Во-о-от, теперь ты приведён в рабочее состояние, — весело отзывается Осаму и с силой дёргает его обратно на кровать. — Лучше ори, а то твои «угу» и «ага» меня уже тоже порядком достали.       — Ах достали?! Ну и отвяжись от меня, сволочь!       Накахара яростно вырывается из его рук, с силой ударяет локтем в живот, Осаму зло шипит, но не выпускает его. Приложив некоторые усилия, он всё-таки оттаскивает напарника назад и ловко валит его на матрас, придавив собой к смятым простыням. И Чуя замирает, поймав его взгляд; с лица Осаму мигом сползает беззаботная улыбка, а глаз становится похожим на стеклянную игрушку — такой же пустой и мрачно поблёскивающий. Вся злость на него вдруг испаряется, сменившись тревогой, и Накахара нервно сглатывает. Он знает, что когда Дазай вот так перестаёт улыбаться и вдруг становится серьёзным, это ничего хорошего обычно не сулит. Это значит, что он уже не дурашливый и весёлый пятнадцатилетний подросток, а подающий надежды мафиози, жестокий и всегда добивающийся своего любыми доступными способами.       — Что? — хриплым голосом спрашивает Чуя и отводит глаза. — Не смотри на меня так, ублюдок, у меня от тебя мороз по коже.       Осаму молчит, буравя его тяжёлым взглядом; слегка поджав губы, наклоняется поближе и, уткнувшись носом в скулу, тихо произносит:       — Хочу рассказать тебе один секретик. Я тоже ни разу не целовался. И знаешь, Чуя… Меня это угнетает.       Чуя недоверчиво щурит глаза.       — Угнетает? Тебя?       — Угу, — Дазай притворно печально опускает длинные ресницы. — Очень. Раньше я об этом как-то даже и не задумывался совсем, как в мафию попал — так совсем не до этого стало, а сейчас вот, когда мы с тобой гуляем днём, вижу парочку влюблённую и вздрагиваю. Так грустно становится…       — А чего грустить-то? — Чуя морщит нос, недоумевая, что за очередную игру задумал этот сумасшедший. — Уж ты-то точно один не останешься. Мерзавец с красивой мордой, девчонки таких обожают, насколько я знаю, — его передёргивает от воспоминания о Юан, о её тоненьких наманикюренных пальчиках, держащих рукав его куртки, и развевающихся на ветру розовых волосах. И он зажмуривается, пытаясь стряхнуть наваждение. Нет, только не сейчас. Не вспоминать об Агнцах, только не вспоминать, пока его опять не захлестнула меланхолия.       — А кто сказал, что меня интересуют только девчонки? — равнодушно спрашивает Осаму. Глаз чуть прищуривается, по губам проскальзывает кончик языка.       — Ты… Ты на что намекаешь? — севшим голосом сипит Чуя. Увидев, как Осаму опять начинает медленно наклоняться к нему, он запрокидывает голову и отчаянно дёргает запястьями, пытаясь вырваться. — Эй, не вздумай!.. Я же тебе сказал, целоваться — это мерзко и…       Договорить он не успевает, Осаму залепляет ему рот довольно слюнявым и неаккуратным поцелуем. Посильнее вдавив напарника в подушки, перехватив его тонкие пальцы и сжав их своими, он несмело обводит языком контур губ, чуть-чуть прихватывает их, даже прикусывает, стараясь сделать это максимально осторожно; а Чуя, в очередной раз понявший, что сопротивляться ему бесполезно, прикрывает глаза и ответно сгибает пальцы, касаясь его прохладной кожи. Он старается не думать о том, что это его первый в жизни поцелуй, то, чего он так надеялся избежать, и что целуется он с парнем.       Горячая влага вновь невольно застилает глаза. Какого чёрта опять так происходит? Сколько же всякой гадости случилось за последние пару недель. Рухнуло всё привычное окружение, сменившись туманными и непонятными перспективами на будущее, а теперь тот, кто до безумия раздражает, да ещё и парень, к тому же, бессовестно украл первый поцелуй. Чуя, резко подавшись назад, всё же отлепляется от него и отворачивает в сторону голову, так, что слеза, поползшая по щеке, попадает на скулу Осаму.       — Зачем ты это сделал?! — бессильно всхлипывает он.       — Захотелось… — скучающе тянет тот, наклонившись и потёршись носом о его щёку. — Вообще-то мне хотелось это сделать ещё тогда, в игровом центре… Прямо на глазах твоих ребят. Я хотел посмотреть на их лица, — с усмешкой шепчет Осаму.       — Да ну? — Накахара ухмыляется сквозь слёзы, подняв на него покрасневшие глаза. — Тебя тогда хоронили бы в баночке из-под йогурта…       — Это почему? — изумлённо спрашивает Дазай.       — Там как раз бы поместилось всё, что от тебя осталось бы, — Чуя шмыгает носом.       Осаму хихикает и поддевает пальцами его подбородок, вновь прикоснувшись к уголку рта.       — Тогда почему же ты опять плачешь, Чуя?..       Видя, как напарник жмурит глаза, и от них сбегают слезинки, Осаму легонько надавливает на нижнюю губу кончиками пальцев и, не встретив никакого сопротивления, вновь целует дрожащего юношу, в этот раз уже уверенней, запуская язык в рот и ощупывая его влажную поверхность. Дазай даже чувствует, что Чуя начинает робко отвечать ему; вздрагивает, когда тот тоже высовывает кончик языка, ответно дотрагиваясь до его губ. Это уже становится больше похоже на настоящий поцелуй, хотя по-прежнему несмелый, неумелый, нежный и лишённый всякой страсти.       И Чуя, естественно, никогда не скажет ему правду — плачет он от того, что ему слишком непривычна эта нежность. Она пугает его и заставляет чувствовать себя слабым и беззащитным. Ровно как и пугают занявшие всю голову дурацкие мысли о том, что губы напарника на вкус как мёд с молоком, даже ещё слаще…