Cruel Blue

      Чуя не высыпается. Ночью некогда спать. Ночью Осаму рядом.       Накахара просто не может себе позволить закрыть глаза и провалиться в желанное небытие, пока Дазай обнимает его и трётся носом о плечо, пока его тонкие забинтованные руки поглаживают живот, задрав тонкую майку, а горячее дыхание греет ладони. В комнате совсем не холодно, но руки почему-то всё время мёрзнут, и Осаму это чувствует.       Бессонные ночи обрели новый смысл. И новое сопровождение в виде в беспорядке разбросанной по полу одежды и тюбика вазелина на тумбочке, который Осаму тайком утащил у босса в один из своих визитов. И Чуя не может сказать, что он против. Он не высыпается, но всё же эта усталость не похожа на обычную. От неё даже веет чем-то немного приятным.       — Я вот думаю каждый раз… Интересно, сколько таких ночей нам ещё осталось?       Осаму задумчиво произносит эту фразу куда-то в потолок, медленно моргая слезящимся глазом. Его пальцы бездумно поглаживают мягкие рыжие кудри напарника, пока тот отдыхает у него на груди, дышит тихонько, пытаясь унять бешеное сердцебиение и дрожь в ладонях.       — О чём ты опять, придурок? — вяло отзывается Чуя, слегка пошевелив головой и опустив длинные пушистые ресницы. Он настолько разомлел, что шевелиться и уж тем более вставать ему не хочется вовсе. Хотя и лежать не сильно-то удобно — Осаму весь острый, как скелет, даже в том месте, где у нормальных людей обычно живот находится, у него почему-то торчат кости.       — О твоём вступлении в мафию, конечно… — Дазай растерянно покачивает головой, тянется немного вперёд, целует его в кончик носа и улыбается краем рта, когда Чуя смешно фыркает, как котёнок.       — Ты об этом говоришь с таким видом, будто для меня это смертная казнь.       Накахара всё же слегка приподнимается, внимательно глядя ему в лицо. И он тут же слегка удивлённо округляет глаза. На красивом лице Осаму написана непривычная тоска, глаз, буквально несколько минут назад сверкавший, как в лихорадке, опять потух, уголки губ сердито опущены, тонкие тёмные брови слегка сдвинулись к переносице.       И в голову снова невольно лезет воспоминание об их знакомстве. Тогда Дазай смотрел на Чую таким же тусклым взглядом, хотя его губы и кривились в язвительной усмешке. Наверное, этим он и привлёк тогда отчасти внимание короля Агнцев, как и своей фразой «убивай сразу, я сам мечтаю о быстрой безболезненной смерти». Неинтересно даже было убивать существо, которое совсем не борется за свою жизнь — по крайней мере, Чуя к этому не привык, он привык к мучительным крикам боли и отчаянным попыткам ударить его в ответ, даже тогда, когда противник понимал, что бороться с Накахарой в рукопашную абсолютно бессмысленно. Но под конец дела глаз юноши перестал походить на стеклянную игрушку, в нём зажёгся некоторый интерес ко всему, что происходит вокруг. И за всё это время, что они провели вместе в этой спальне, его взгляд ни разу снова не становился таким мёртвым. Что же в очередной раз изменилось в этом мелком суициднике, почему он опять кажется таким разочарованным? Всё же, как бы Накахара ни старался, он не может понять, что творится в этой кудрявой черноволосой голове и по какому принципу у Осаму меняется настроение.       — Не казнь, — Дазай устало морщится и утыкается лбом в его лоб. — Но тебя у меня заберут. Надолго.       — Ещё скажи, что огорчён этим и будешь скучать, — Чуя, хмыкнув, легонько щипает его за щёку. — Эй, ну улыбнись уже, кислая морда. Что за внезапная меланхолия?       Осаму молча смотрит ему в глаза. Последнее время ему всё чаще кажется, что эти синие омуты могут запросто затянуть его куда-то в глубину и утопить. Даже сейчас, в темноте комнаты, куда едва проникает лунный свет, кажется, что они слегка светятся, как и белая кожа.       Нервно сглотнув, он тянется вперёд и целует напарника, обхватив подрагивающими ладонями его лицо. И едва не выдыхает облегчённо, когда Чуя с неменьшей нежностью отвечает ему, тронув губы самым кончиком языка, а затем и вовсе, разорвав поцелуй, проходится едва уловимыми прикосновениями по подбородку и горлу.       — Мне кажется, что я в тебя влюбился… — чуть слышно шепчет Дазай. И сам не может поверить, что говорит такое. — Влюбился, Чуя… — он видит расширенные почти что в ужасе глаза напарника, кусает губу и с силой притискивает его к себе, обняв обеими руками. — И я не хочу больше тебя отпускать. Вот и вся меланхолия…       — Ты сдурел? — Накахара слегка тянет его за волосы, заставляя приподнять голову. В голосе слышатся дрожь и недоумение. — Влюбился, ты? В меня? Ещё поглупее чего скажи.       — Я серьёзно, — Осаму тихонько всхлипывает и упирается лбом ему в шею, сдавив талию ладонями. — Сам никогда не думал, что это случится со мной когда-нибудь… И меня это пугает, не меньше, чем тебя. Особенно когда я думаю о том, что сердцем ты по-прежнему с Агнцами и никогда не будешь всецело принадлежать мне или мафии.       Чуя поджимает губы и со злостью косится на свой браслет. Сердцем по-прежнему с Агнцами?       — Скажи мне, это ведь так, верно? — уже совсем тихо тянет Осаму, потираясь носом о его горло. — Ты всё ещё хочешь вернуться к ним.       Это уже не вопрос, утверждение. И Дазай прекрасно знает, что услышит в ответ.       — Хочу, — равнодушно произносит наконец Чуя. — Только кого это теперь волнует?       Он целует напарника в макушку и зарывается носом в густые чёрные волосы.       И впервые Накахара всерьёз задумывается над таким ответом на этот вопрос. Настолько ли такое заявление однозначно? Вернуться. Хочет ли он этого на самом деле, или же отвечает так только потому, что ему не хочется выглядеть легко сдавшимся и отступившим от своих принципов? Чуя ведь знает, что Агнцы всё равно не приняли бы его обратно, даже если бы он сам пришёл к ним с повинной головой. Какие бы доводы он ни приводил, что бы ни делал, они больше не поверят в его принадлежность к ним. Для них Накахара так и будет теперь предателем, переметнувшимся к мафии, неблагодарной сволочью, которой они вроде как заменили семью, пригрели и спасли от голодной смерти, и которая так и не смогла их защитить. И о нём теперь будут слагать легенды в таком ключе для следующих поколений организации. Ужасно мерзкое это ощущение, чувствовать себя неблагодарным, именно оно давило на Чую всё это время, как могильная плита.       И вот только сейчас, спустя довольно много времени, у Накахары начинает потихоньку спадать пелена с глаз. А были ли Агнцы на самом деле ему семьёй? Чуя-то считал их почти родными, да, и стремился всячески защитить и делать всё, как он думал, на их благо, а вот они в порыве ненависти мгновенно забыли о том, что нарастили такую мощь по большей части только благодаря Чуе и его силе, забыли всё хорошее, что он им сделал, и поверили в предательство, не пожелав даже расспросить его и выяснить, так ли это на самом деле. Возможно, Накахара смог бы объяснить им, что ему руки выкрутили, если бы ему дали на это возможность. Однако Ширасэ тогда ведь не захотел поговорить с ним, притворился невинной овечкой, сделал вид, что пришёл извиниться за своё поведение, и с непроницаемым видом ткнул в бывшего главаря ножом, смазанным крысиным ядом.       Чуя помнит горящие ненавистью глаза Ширасэ тогда, в игровом клубе, когда Накахара сказал, что дело Арахабаки в данный момент превыше всего, и последовал за Осаму. Помнит, как вцепилась в него Юан, бесцеремонно ухватившись за локоть так, будто они уже любовники, как она, ноя «Ну пошли, Чу-у-у-уя! Чуя, в чём дело, почему ты не двигаешься?», до боли тянула его за этот самый локоть. И помнит эти направленные в спину злобные взгляды парочки, ощущать которые было весьма неуютно. И как стоит это расценивать? Стоило Чуе лишь один раз отказаться защищать их в угоду своим личным проблемам, и они мгновенно окрысились на него.       Но легче от этих мыслей всё равно не становится. Наоборот, только противней от осознания, что тебя попросту использовали, а ты, дурачок такой, даже этого не понимал, делал всё, что от тебя просили, старался и ещё и по-прежнему ощущал себя жутко неблагодарным.       Злые слёзы опять наплывают на глаза. И Накахара, зажмурившись, утыкается носом в макушку обнимающего его Осаму — последнего, кто у него остался и кому он хоть немного может доверять. Чуя невольно думает, что привык к Дазаю, что уже спокойно и даже с некоторой радостью воспринимает то, что этот мрачный мальчишка постоянно маячит рядом и так неумело, но вполне искренне пытается о нём заботиться, отнимая сигареты, постоянно держа за руку и стараясь растормошить, как умеет. А ведь Осаму после завершения дела вполне мог плюнуть на Чую и оставить его самостоятельно выплывать из этих проблем — мол, я тебе приглашение босса передал, своё дело сделал, а дальше уже разбирайся со всем сам. Дазай и так любимчик Огая Мори, Чуя прекрасно это видел и понимал, что напарнику нет необходимости выслуживаться и выполнять бесящую его работу. Но тем не менее, несмотря на всю свою язвительность и эгоизм, Осаму остался рядом, вызвался сам приглядеть за королём Агнцев и практически в одиночку вытянул Чую из этой ямы. Не означает ли это, что они всё же стали друг другу ближе, чем казалось?       Потянув напарника за волосы, он вновь целует его и заваливает обратно на подушку. Тонкие забинтованные ладони гладят его спину, прощупывая позвонки, спускаются на поясницу; крепко обхватив напарника за талию, Осаму ловко переворачивает его на бок. Чуя, не успев опомниться, оказывается под ним. Секунда — и у Дазая в руках снова тюбик со смазкой, и Чуя кривится, чувствуя проникающие в тело пальцы.       — Сволочь… Я на это не соглашался! — хрипит он, запрокидывая голову и вяло пытаясь вырваться. Хотя сам понимает, что ему и не хочется отталкивать напарника. И Осаму даже не прислушивается к нему, он покрывает поцелуями шею, покусывает ключицы; опустившись ниже, с силой зажимает зубами сосок, одновременно свободной рукой сдавливая второй. — Стой!.. Мы и так уже… Три раза… Не хочу!       — Да-а-а? — хмыкает Осаму, издевательски медленно ведя пальцами по его члену. — А твой стояк об обратном говорит. Ты возбудился, пока я тебя обнимал?       — Это уже не от меня зависит… — из горла вырывается лишь всхлип, Накахара жмурит глаза.       — Ну конечно, оно само. Ты каждый раз так говоришь, — Дазай фыркает, легонько прихватив его за краешек ушной раковины. — У тебя уши покраснели. Это происходит каждый раз, когда ты врёшь, я уже заметил.       Чуя раскрывает рот, явно готовясь выпалить гневную тираду, но не успевает — все его возражения тонут в глубоком поцелуе.       — Тебе ведь самому это нравится, да?       Осаму почти ласково улыбается, наблюдая за покрасневшим лицом напарника. Ему нравится смотреть на Чую в такие моменты; нравится видеть, как этот непробиваемый парень млеет от каждого прикосновения, как вздрагивает, когда пальцы Дазая двигаются резче, как мотаются по подушкам чудесные рыжие волосы, как закатываются затуманившиеся синие глаза и как блестят на его ресницах мелкие слезинки. Это намного приятнее, чем видеть, как он ломается и плачет из-за того, что совершенно не стоит его слёз.       — Если бы мне это не нравилось… — на выдохе шепчет Накахара, слегка приподнимая бёдра и гладя ладонями плечи напарника. — …Ты бы уже давно дохлый лежал где-нибудь… Аааах…       Осаму наклоняется к нему, утыкаясь носом в щёку. Горячее дыхание обжигает подбородок, Чуя прикрывает глаза. Потянувшись вперёд, срывает с губ быстрый поцелуй, обвивает руками шею, чтобы не дать больше отстраниться.       — Я немного ускорюсь, ладно? — шепчет Дазай ему в ухо, перехватывая за запястье тонкую руку и сплетая пальцы. Чуя улыбается самым краешком рта и шутливо бодает его головой.       — Глупый, как будто тебе моё одобрение на это нужно…       — Абсолютно не нужно, рыжик. Я просто так спросил, — Осаму, дразня, обводит языком его губы.       Естественно, это неправда. Ему важно то, чтобы Чуя не испытывал каких-то особо болезненных ощущений. Дазаю вовсе не нравится нарочно причинять ему боль, никогда не нравилось. Скорее совсем наоборот, хочется, чтобы эти ночи запомнились как нечто очень приятное; ведь неизвестно, когда босс отправит Чую к наставнику и когда они увидятся после этого. И мысли об этом не дают покоя. Сколько же ещё осталось?       Громкие протяжные стоны, шумные вздохи, дрожащие напряжённые пальцы, царапающие спину — Чуя старается максимально расслабиться, но удаётся это по-прежнему не очень. Осаму целует его дрожащие ресницы, прижимается к нему всем телом, скользит кожей по коже, заполняет его собой. Склонившись к вздрагивающему напарнику, обнимает его обеими руками и целует в кончик носа. Даже если осталось совсем немного, Дазай не собирается ни с кем делить свою сладкую сказку и терять драгоценное время.       — Открой глаза, Чуя…       Накахара подчиняется, распахивая веки, и сталкивается с замутнённым взглядом тёмного глаза; прикусив губу, тянется за очередным поцелуем, стараясь задушить в нём стоны. Был бы Чуя сейчас здесь, если бы не та встреча на проклятой Конусной улице? Глупый вопрос, он не знает ответа. Но знает, что когда напарник содрогается в оргазме и ласкает его, помогая кончить, ему нравится подчиняться. А значит, что все эти события, включая предательство Агнцев, вовсе не так уж и плохи, как ему казалось первое время. Ведь теперь у него есть Осаму, можно тонуть в его взгляде и думать, что всё хорошо, что есть, к кому прижаться холодной ночью. И разве это не то единственное, о чём по-настоящему, пусть даже и тайно, мечтает каждый?       Чуя мысленно говорит себе, что всё это глупости, и хватит уже дёргаться из-за этого. Его рот находят мягкие губы любовника, и эти дурные мысли выветриваются из головы с поцелуем.       Он уверен, что Осаму отлично понимает эти его сомнения. И в глубине души всё ещё презирает его за равнодушие.       Небо за окном уже медленно розовеет. Ещё буквально несколько часов — и надо будет вставать, собирать разбросанную по полу одежду и идти на очередное занудное задание, которое даст босс. Осаму даже не пытается задремать, зная, что если он сейчас уснёт, ему будет ещё тяжелее оставаться бодрым.       Дазай слышит, как тренькает мобильный, забытый в кармане небрежно брошенного на кресло пальто, и догадывается, кто может слать ему сообщения в такой час. Но ему так не хочется вставать и тревожить задремавшего Чую. И не хочется видеть на экране телефона вопрос из двух слов: «Ты рассказал?» Босс ведь знает, что нет. И задаёт один и тот же вопрос каждое утро и каждый раз, когда Осаму приходит к нему. И хмурится недовольно, когда юноша отрицательно покачивает головой и прячет взгляд за длинной пушистой чёлкой.       Дазай морщится и, аккуратно повернувшись, плотнее обнимает напарника. Чуя тихонько ворчит что-то спросонья.       — Отстаньте, Мори-сан… Никогда я ему не расскажу. Пусть это сделает кто угодно, только не я…       Осаму нервно кусает губу и утыкается носом в спутанные рыжие волосы.       — М-м… — Накахара беспокойно возится в его руках, но глаз не раскрывает, явно отчаянно пытаясь уцепиться за сон. И Дазай, улыбнувшись, наклоняется к нему:       — Ты проснулся, рыжик?       — Холодно… — сонно бурчит тот и прижимается ближе, обнимая обеими руками. — А что, нам уже вставать пора?..       — Нет, ещё слишком рано. Спи, — Осаму целует его в лоб. А Чуя, похоже, вопрос и так задал чисто риторически — так и не раскрыв глаз, он утыкается носом в шею напарника и тут же снова засыпает. И Осаму гладит его по спутанным волосам.       Нет, ни за что он не скажет Чуе о том, что его друзей больше нет. Это ведь был приказ босса, уничтожить детей. Вот пусть босс сам и объясняет теперь, почему так случилось.