Cruel Blue

      Осаму ненавидит, когда Чуя курит.       Юношу, проведшего большую часть своей совсем короткой жизни в штабе мафии, где во многих местах воздух буквально пропитался едким дымом до такой степени, что там было невозможно дышать, теперь до безумия раздражает этот запах. И даже при том, что Накахара не курит совсем уж дешёвую отраву — он же себя не на помойке нашёл и не станет вдыхать всякую гадость — Дазай этого не выносит.       — Опять? А ну дай сюда эту дрянь!       Он отбирает у напарника сигарету, туша её пальцами; бледные подушечки краснеют от жара. Чуя наливается синевой и сжимает кулак, кидая на юношу уничтожающие взгляды из-под растрёпанной рыжей чёлки. Он ведь нарочно вышел из комнаты в длинный, уходящий в темноту коридор, чтобы Дазай не унюхал запах дыма. Здесь Накахара никому бы не помешал, они на этаже одни. Да только бесполезно, Осаму постоянно каким-то шестым чувством ощущает, что напарник свинтил, тут же просыпается и идёт его разыскивать. И всегда находит, где бы Чуя ни пытался от него спрятаться.       — Я тебе сто раз говорил, кончай курить, — Дазай морщится, ломая сигарету пальцами. — Где ты только сигареты берёшь?       — В магазине, — буркает Чуя угрюмо.       — Да когда ты успеваешь, блин?! — Осаму обиженно оттопыривает губу. — Я же тебя постоянно за руку держу!       — Не твоё дело, — огрызается Чуя, зло поджав губы и отвернувшись. — Прекращай уже, заботливой мамочки из тебя не получится, придурок.       — Ты никогда не вырастешь, если продолжишь травиться, — с угрозой произносит Осаму, окидывая его холодным взглядом. — Так и останешься навсегда мелким злобным гномом.       — А вот и вырасту! — мигом взвивается Накахара. — Сигареты на рост не влияют, вот увидишь, через пару лет я тебя перерасту!       — Ещё как влияют. Ты и сейчас такой маленький только потому, что куришь, — Дазай ухмыляется. — Такой чибик с сигаретой.       — Кривляйся сколько хочешь, мне насрать. Хочу курить и буду, — Чуя вытаскивает из кармана пижамных брюк пачку и зажигалку, выуживает оттуда очередную палочку с ментоловым табаком и затягивается, отвернувшись от напарника. — И вообще, ты вон не куришь, а мы с тобой одного роста, так что отъебись.       — А вот и не одного, я выше, — самодовольно заявляет Осаму, блестя глазом. — И я точно ещё вырасту, а ты так и останешься мелким.       — Не смей каркать! — Чуя замахивается на него, но Дазай легко перехватывает его тонкую руку. Синий браслет съезжает с запястья почти к самому локтю. — Хватит уже меня бесить!       — Но ты же так легко ведёшься, — Дазай хихикает, — тебя дразнить — одно удовольствие.       — Додразнишься когда-нибудь, ублюдок. Ты просто пользуешься тем, что мне деваться некуда и я не могу тебе ответить как следует.       — Раскусил. Так оно и есть, — Осаму хмыкает и, приблизившись к нему, обнимает за талию. — И потом, я всё ещё не теряю надежды тебя развеселить, ты вроде как в себя начал приходить, а значит, я на правильном пути.       Накахара разом мрачнеет и отворачивается от него, выпуская дым. Зачем только напомнил, зараза. А Дазай аккуратно ведёт подушечками по его кисти, минуя злополучный ремешок, и легонько сжимает его пальцы своими, наблюдая за лицом напарника.       Нет, не начал Чуя приходить в себя. Он по-прежнему слишком много думает о произошедшем и о том, что его может ожидать в будущем. Осаму почти на сто процентов уверен, что Накахара всё ещё не доверяет ни ему, ни боссу. Он наверняка по-прежнему подозревает, что всё это — лишь хитроумный план с целью заманить его в мафию, чтобы потом сделать с ним что-нибудь нехорошее. А ещё Дазаю кажется, что когда Чуя вступит в мафию, эти мысли ещё долго не оставят его в покое; что, даже продвинувшись в карьере мафиози, Накахара будет так же искать во всём какой-то подвох и никого не подпустит близко к себе. Он даже Осаму до сих пор не допускает до себя, несмотря на то, что они уже столько времени спят в одной постели и даже несколько раз целовались.       Он скучает по Агнцам. И отвлечь его очень трудно, если вообще возможно, в чём Осаму уже начинает сомневаться.       — Как думаешь… С ними всё нормально?       Дазай, наклонившись, зарывается носом в шею напарника. Вздрагивает, услышав его вопрос, и кусает губу, лихорадочно думая, что же ответить. Чуя всё ещё не знает о том, что никого из его бывших друзей в живых не осталось. Мафия не может себе позволить сохранить такой длинный хвост, наличие которого способно выйти ей боком в будущем. Оставь Мори-сан Агнцев в живых и отпусти их, они же не успокоятся, подрастут, объединятся с кем-нибудь ещё, нарастят силу и опять попытаются напасть на мафию. Естественно, Дазаю было строго велено уничтожить всех, и детей, и членов СБГ. Но ведь узнай Чуя об этом, ни за что бы не согласился присягнуть боссу, пришлось соврать. Осаму легкомысленно перекладывает задачу с рассказом страшной правды на Огая, сам он не осмелится сказать об этом Чуе, тот ведь просил его не убивать детей. А если Накахара узнает о том, что Дазай не выполнил просьбу, то опять провалится в глубокую депрессию и больше из неё не выйдет. Не говоря уж о том, что вруна-напарника возненавидит с утроенной силой…       — Не знаю, Чуя… Но, наверное, да, — тихо отвечает Осаму, нервно сглотнув. — Они наверняка залегли на дно и не высовываются, что с ними может случиться?       — Залегли на дно? — Чуя слегка поворачивает к нему голову, уткнувшись губами в скулу. — То есть, ты ничего о них не слышал?..       — Ничего. Хотя даже если бы и слышал, я бы тебе не рассказал.       Осаму, мотнув головой, дотрагивается губами до его уха, прихватив мочку. Опустив ресницы, он опять проводит руками по кисти напарника, всё-таки выхватывает у него сигарету и ломает её.       — Сволочь, ты что себе…       Чуя не успевает даже вскрикнуть, Осаму тянет его за волосы и прикасается ко рту. Ловко раздвигает языком губы, заставляя приоткрыть рот, вдыхает, захватывая ядовитый дым, крепко прижимает его своим телом к стене, не оставляя ни малейших попыток вырваться. Осаму, конечно же, знает, что если Накахара всерьёз захочет высвободиться из его объятий, ему не составит труда это сделать, хрупкий Осаму его не удержит. Поэтому Дазай и уверен, что, несмотря на свои дёргания, Чуя не имеет ничего против его прикосновений, иначе любимец босса давно бы уже лежал в больнице под капельницей с кучей травм, не совместимых с жизнью.       Чувствуя, как Накахара в его руках вздрагивает и дёргает головой, стараясь отодвинуться, Осаму медленно запускает руку под его майку, ведя кончиками пальцев вдоль спины. Второй рукой тянет его на себя за коленку, слегка раздвигая его ноги; еле оторвавшись от его рта, целует в подбородок, легонько облизывает выступающий кадык кончиком языка. Его так и манит кожа напарника, с того самого времени, как Дазай впервые дотронулся до него.       — Стой, придурок… — Чуя со всхлипом запрокидывает назад голову. Он уже и позабыл о злости за отобранную сигарету, только морщится и стискивает зубы, стараясь не вздрагивать. — Прекрати, это уже слишком… Мне это не нравится!..       — Что именно? — шепчет Осаму, не отрываясь от его горла. — То, что я к тебе прикасаюсь? А твой румянец говорит об обратном…       Чуя кривится, непроизвольно выгибаясь навстречу ему и прижимаясь к худому телу.       — Нет… Те чувства, которые ты во мне вызывать начинаешь, — сдавленно шепчет он. — Это неправильно, так не должно быть… Не должно… — он всхлипывает, пока Дазай обцеловывает его шею и поглаживает обеими ладонями талию. Дёргается, когда тот запускает руки за резинку пижамных брюк и легонько сжимает ягодицы. — Эй, ты куда лапами полез?!.. Прекрати, сказал! Я стукну тебя!       — Ш-ш-ш… Тише, рыжик, — Осаму мигом затыкает ему рот очередным поцелуем и, не отлепляясь от припухших губ, шепчет: — Ты слишком шумный. Ты же не хочешь, чтобы сюда кто-нибудь прибежал и увидел нас, правда?       А вот этого бы действительно не хотелось, почти с ужасом думает Накахара, только всяких слухов о себе ему сейчас не хватает для полного счастья. Но его последние возражения тут же тонут в новом прикосновении. И прежде чем Осаму, не выпуская напарника из объятий, втягивает его обратно в комнату, Чуя успевает в который раз подумать о том, что ему почему-то совсем не хочется отталкивать парня и что его прикосновения уже и в самом деле совсем не противны.       Опрокинутый на постель, Чуя сам обнимает Осаму, сжимая дрожащими пальцами его плечи и теребя воротник футболки. Сам целует его, робко обводя кончиком языка контур его губ. Подставляя обжигающим прикосновениям шею, выгибаясь и прижимаясь к напарнику, он позволяет стянуть с себя майку, вздрагивает от опалившего кожу холода. Такие робкие, неумелые прикосновения постепенно становятся всё смелее, Дазай и сам дрожит, подминая под себя худенького юношу и целуя его везде, куда только может дотянуться. Слишком рано. Но отступиться уже не получится, Чую со дня на день босс зачислит в мафию и отправит набираться опыта, и не до конца понятно, когда Осаму его в следующий раз увидит. Нельзя упускать такой шанс.       — Сними… — он слышит хрип Накахары, чувствует, как тот с силой тянет пальцами за края футболки. Улыбнувшись, Осаму чмокает его в нос и отстраняется, на ходу выворачиваясь из одежды; и Чуя, протянув дрожащие ладони, сжимает его плечи. Ведёт пальцами чуть вниз, затрагивая краешки бинтов на шее и груди, прощупывает выпирающие рёбра, впадинки на животе… Голубые глаза испуганно расширяются, руки предательски вздрагивают.       — Что? — растерянно спрашивает Осаму, поймав его взгляд.       Накахара нервно сглатывает.       — Ты такой тощий… — он кусает губу. — Одни кости…       — И что? Можно подумать, ты раньше этого не замечал, — Дазай обиженно фыркает и тянет его за волосы, приподнимая голову и срывая с губ ещё один поцелуй.       — Не замечал… В одежде это как-то не так видно было… — юноша прикрывает глаза, опуская ресницы. — Ты… Ты вообще сам передвигаешься, или тебя ветром носит?       Чуя пытается язвить в своей обычной манере, но получается уже совсем неважно. Осаму хихикает и носом трётся о его щёку.       — Когда ветер чересчур сильный, порой меня и сдувает. Не сильно это приятно, надо сказать. Забавно, да?       Чуя улыбается краешком рта.       — Вот, правильно. Улыбайся почаще, хватит уже грустить, — Осаму опять сгребает его под себя и вжимается в него животом, прижавшись губами к уху. — Сделаем это?       Накахара животом ощущает его напряжение; дёрнувшись и покраснев, он тянет парня за волосы.       — Ты сдурел? — хрипит он. — Нам по пятнадцать, мы ещё маленькие!       — Вот уж не ожидал от тебя таких слов, коротыш, — Осаму морщит нос и щурит блестящий глаз. — Чуя, ты вправду ощущаешь себя маленьким? При твоих рассуждениях и таком мрачном взгляде на мир?       Чуя только кусает губу. Дазай то ли случайно, то ли, как обычно, специально угодил острым кулаком в открытую рану.       — Я вот, например, себя чувствую уже вполне взрослым, — рассуждает Осаму, не замечая нервозности напарника. — Я повзрослел в ту ночь, когда Мори-сан при мне убил предыдущего босса.       Именно так, «предыдущего босса». У Осаму язык не повернётся назвать этого человека отцом, даже если это на самом деле так.       Накахара хватает его за запястье, крепко сжав его; пальцы сухие и горячие, как у больного в жару.       — Ты… Ты это уже делал что ли? — срывающимся голосом шепчет он.       — Нет, — Осаму улыбается и целует кончики его пальцев. — Но я знаю, что это нормально… Что это хорошо, Чуя.       Он целует дрожащего напарника, опять вжимаясь в него всем телом. Стягивает с него всё-таки пижамные штаны, приспускает свои собственные. Не прерывая поцелуя, тянет руку к своей подушке, сдвигает её и выуживает маленький тюбик.       — Всё просчитал, сволочь, — ухмыляется Чуя, отследив его движение и обняв за шею, — даже подготовиться успел…       — У тебя были в этом сомнения? — Осаму, хмыкнув, легонько кусает его подбородок.       — Никаких. Я уже знаю, на что ты способен, на свою беду. Откуда только взял эту штуку, неужели в аптеке не побоялся попросить?       — А зачем в аптеке? У Мори-сана утащил. Он много чего интересненького держит у себя в столе, — Осаму фыркает и тут же морщит нос: — А в запертом шкафу, наверное, есть вещи ещё интересней. Только туда пока не подобраться. Но это вопрос времени.       Он отстраняется, жадно оглядывая напарника. Без своего привычного вороха одежды Чуя вовсе не выглядит как хозяин опасного божества и король Агнцев, при одном только упоминании которого даже самые крепкие мафиози начинали легонько трястись. Обычный мальчик, мелкий, но красиво сложенный, пропорциональный, такой тоненький и гибкий, будто вот-вот переломится пополам в пояснице. Смущённый слегка. И очень, кажется, нервничающий.       Если бы Чуя только мог знать, насколько он привлекателен даже в самые обычные дни и ночи, не говоря уж о сегодняшней!.. Но он, похоже, до сих пор не осознаёт, какой соблазн представляет для Осаму и как пугает его своей непривычной слабостью и неопытностью.       В его фантазиях всё всегда проходило идеально. Теперь же, чувствуя, что здравый смысл покидает его, Дазай надеется лишь на то, что Накахара сможет выдержать его ласки. Одна лишь мысль о том, что он причинит юноше боль, даже при старании быть осторожным, заставляет обрываться сердце. Чуя кажется Осаму слишком ломким, чтобы принять его в себя целиком — сквозь страдание, сквозь скованные болью мышцы… Он же просто разобьётся под тяжестью забинтованного тела. Захлебнётся своим же стоном или криком.       Дазай улыбается, стараясь отогнать тяжёлые мысли.       — Смотри, попадёшься когда-нибудь, босс тебя по головке явно не погладит за то, что ты роешься у него в столе, — Чуя, нервно сглотнув, ведёт по его щеке чуть дрожащими пальцами. Шумно дышит через приоткрытый рот, пытаясь унять бешеное сердцебиение.       Осаму пожимает плечами.       — По головке не погладит, но и не убьёт. В худшем случае просто прочитает нотацию. Я ему ещё живым нужен.       От вида ухмыляющегося напарника Накахара опять чувствует неприятный холодок, бегущий по спине. Зажмурив глаза, он обнимает парня за шею и притягивает его к себе, утыкаясь носом в бинты на его горле. Чуе кажется, что он так и слышит, как Дазай про себя, скрипя зубами, проговаривает «ну какая тебе, к чёрту, разница, колючка». И вправду, какая ему разница? С чего Чуя вообще дёргается из-за этого так, будто сам утащил у босса злосчастный тюбик, и будто это его потом за это отругают?       — Не дрожи, коротыш. Это ведь мне попадёт в случае чего, а не тебе, ты тут ни при чём. Да и вообще, не думаю, что Мори-сан заметил пропажу этого тюбика, у него столько всего в кабинете, что вряд ли он каждый день пересчитывает свои лекарства. Чего ты распереживался?       Накахара молчит, кривя губы. Нет, ни за что на свете он сейчас не скажет, что ему совсем не хочется, чтобы Осаму попало за это.       Пытаясь отвлечься, он запрокидывает голову на подушку. Пропускает сквозь пальцы чёрные кудри, сжимает прядки на затылке, вздрагивает и жмурится, пока напарник осыпает его кожу невесомыми прикосновениями. С каждым поцелуем румянец на щеках вспыхивает всё ярче, жар растекается по всему телу, обжигая изнутри. Уже как в тумане Накахара чувствует, как Осаму, чмокнув его в живот, отстраняется; пошевелив головой, сквозь слёзы смотрит, как он выдавливает лубрикант на пальцы. Опять зажимается, чувствуя, что сейчас будет очень больно. Пара капель вязкой мази падают на бёдра.       — Чуя…       Пальцы сплетаются на подушке; Осаму вновь ненавязчиво проскальзывает ими под синим браслетом, оттянув его, гладит кисть напарника. Тянет его на себя за коленку, опускает руку, осторожно надавливая на чувствительное место. И Чуя, дёрнувшись и ойкнув, отворачивает в сторону голову.       — Осторожнее, скумбрия! Больно!..       Осаму зажимает ему рот; видя, как Накахара опять зажмуривает глаза, наклоняется к его уху.       — Я же тебе сказал, не ори, — слегка сердито произносит он. — Мы одни на этаже, но мало ли кто тут по ночам мимо шляется. Бессонница — массовая болезнь мафиози.       — М-м-м! — Чуя широко распахивает глаза, на дне которых опять начинает плескаться злость. Его прошибает судорога, когда Осаму осторожно проталкивает в него один палец. Это не больно, даже почти не неприятно, скорее непривычно; и он, опустив ресницы, старается максимально расслабиться. А вот два уже начинают причинять ощутимый дискомфорт. Чуя, дрожа, обвивает руками шею напарника, притягивая его поближе к себе. Выскользнув из-под его ладони, прижимается к губам.       — Не смей мне рот зажимать, — шипит он в рот напарника, — все пальцы отгрызу.       Осаму ухмыляется:       — Могу заклеить его скотчем. Хочешь?       — Только попробуй. Потом этот скотч знаешь в каком месте у тебя окажется? — Чуя морщится, подставляясь его пальцам, и опять прихватывает нижнюю губу. — Лучше целуй, это приятнее…       — Тебе так нравится целоваться со мной? — в тёмном глазу словно вспыхивает яркая звёздочка.       Чуя сдавливает пальцами бинты на его шее. Тянет их вниз, разматывая без того разболтанные повязки. Вздрагивает, увидев тёмные шрамы; но не спрашивает, знает, что Осаму ни за что не расскажет, откуда они у него.       — Нравится, — хриплым голосом, через силу отвечает он. Ему и самому совсем непросто себе в этом признаться. — Вернее, не совсем, но… Это лучше заклеенного и зажатого рта.       Дазай улыбается.       — Отлично. Буду знать на будущее, как можно тебя заткнуть, — поцеловав напарника напоследок, он вытаскивает пальцы и пододвигается поближе, пристраиваясь.       Крик боли, выгнувшееся дугой тело в руках, ногти, процарапавшие до крови спину, слёзы, заблестевшие на длинных ресницах. Осаму наклоняется к всхлипывающему напарнику, зачем-то шепча ему всякую успокаивающую ерунду, понимая, что Чуе это не нужно. Так хочется двигаться, и он вновь осторожно подаётся вперёд, чувствуя, как вздрагивает Накахара.       — Подожди… — голос срывается, Чуя, кривясь, приподнимается и цепляется за его шею, упершись в неё лбом. — Больно. Я сам…       Сначала он почти не шевелится, прихватывая ртом воздух и едва-едва приподнимая бёдра, потихоньку увеличивает темп, а потом и вовсе позволяет напарнику выбирать его самому. Боль так и не ушла до конца, но она совсем не мешает получать удовольствие, скорее просто придаёт лёгкую горечь…       В этот первый раз их обоих надолго хватить попросту не могло; но конец выходит ярким, почти ослепляющим. Наполненные лунным сиянием предметы вокруг словно сияют, набирая силу, пока Осаму наконец не выгибается дугой, покоряясь оргазму, который разливается внутри и снаружи, белёсыми дорожками стекая по коже, а Чуя, повторяя его, словно отражение, не вцепляется пальцами в смятые простыни.       Клочок начинающего розоветь неба за окном является превосходным дополнением к общей картине. Говорить ни о чём не хочется, кажется, что слова тут будут совершенно лишними, всё прекрасно понятно и без них. Чуя вяло дотрагивается губами до влажного виска напарника, слыша, как тот, почти спящий, тихонько дышит. Ещё одна бессонная ночь. Правда, пролетела она наконец одним мгновением.       Накахара осторожно пропускает длинные прядки чёрных волос между всё ещё подрагивающих пальцев и прикрывает замутнённые глаза.       — Наверное, мне и вправду придётся бросить курить…