Семья

Только приземлившись на площадке скорой помощи столичного госпиталя, Энакин понял, что на время полета вообще забыл о своей неодаренности и гнал так, будто был уверен — Сила предупредит, если что. Повезло. Просто повезло. Он задавил страх, нахлынувший постфактум, впустил врачей — и побежал за ними, не обращая внимания, идет ли за ним Оби-Ван. Весь мир схлопнулся до медкапсулы с Падме внутри, он даже не особенно видел, куда идет — белые коридоры, цветные линии на полу, ничего больше, — пока прямо перед носом не захлопнулась дверь стерильного отделения и дама в белом форменном платье не ухватила его за локоть. Судя по показаниями датчиков протеза, хватка у нее была дюрасталевая. — Отец? — спросила дама. Он посмотрел на нее, не понимая вопроса. Отмечая только строгое лицо и синий цветок-заколку в темных волосах. — Отец, — кивнула дама. — Первый? — А? — Понятно. Все будет хорошо, — сказала дама ласково и уверенно, будто заклинала реальность. — Здесь лучшие врачи галактики, как бы там корусантские ни пыжились. Нужно просто подождать. — Хорошо. Ждать — это было понятно. Ждать он умел. — Сейчас мы пойдем в комнату, где вы подождете. Сколько нужно, столько и подождете. Еду вам доставят, освежитель там тоже есть. — Хорошо, — он последовал за дамой, как сказали. Нужно успокоиться. Его состояние ненормально. — Сколько нам ждать? — спросил голос из-за спины. Он знал этот голос, но никак не мог вспомнить. — Друг семьи? — спросила дама. «Друг», видимо, кивнул, потому что она продолжила: — От двух часов до двух суток, это уж как получится. Врач вам скажет, как только станет что-то понятно. Не беспокойтесь, у нас очень прозрачная информационная политика. — Как «двух суток»? — в голосе «друга» послышался ужас. — Да уж так, — хмыкнула дама. — Чай, не конвейер, сборка сугубо индивидуальная. Их привели в большую комнату и оставили одних. Энакин прошел на середину и осмотрелся. Большая, человек на десять. Два низких дивана, два столика. Дистрибутор воды встроен в стену. В другой стене дверь со значком освежителя. Других входов-выходов нет, вентиляция незаметна. Окно большое, панорамное. За ним что-то зеленое… Сад. С высоты третьего этажа. Анализ укрытий при атаке запустился как-то независимо от сознания, и Энакин не стал его останавливать, просто наблюдал будто сверху. Успокоиться. Ситуация находится вне его контроля. Он ничего не может сделать. Прошел вдоль стен и сел на пол, рядом с кадкой с чем-то живым, зеленым и многолистным. Рядом с растениями ему почему-то всегда медитировалось проще. Сейчас это уже наверняка не имело никакого значения. Но все равно. «Друг семьи» сел на диван перед ним. — Энакин… — Оби-Ван, — о, вот и имя всплыло. И все остальное тоже. Дыши, Энакин. Контроль. — Мне очень жаль. Я не хотел. Я… — Ты был в шоке и себя не контролировал, — констатировал Энакин. — Так бывает. Ты еще в Свете? — Ты… думаешь, что я пал? И поэтому решил навредить Падме? Эти его слова были настолько не тем, чего Энакин ожидал, что он даже смог удивиться. — Нет. Разумеется. Это был простой технический вопрос. — Технический… — Оби-Ван рассмеялся, хотя с точки зрения Энакина он не сказал ничего смешного. — Нет, я еще не пал. Но был близок, ты прав. Седьмого воздушного больше нет, Энакин. Их больше никого… — Твой Коди и часть твоих живы, — сказал Энакин ровно. — Мои их эвакуировали. Написали мне утром. — Что? — прошептал Оби-Ван. Энакин пожал плечами и закрыл глаза. Там, в темноте, совсем рядом, так далеко, были его дети и Падме. Он хотел узнать, что с ними. Пусть это и невозможно — но он попытается. И будет пытаться. По крайней мере, это лучше, чем активно ждать и ежесекундно умирать от ужаса, который сам же и генерируешь. — Энакин… Я тебя умоляю. Я понимаю, что сейчас не время, но Энакин, они живы? 501-й не получал приказа? — Приказ получила вся ВАР, — сказал Энакин, смотря в черноту. — Я уничтожил чипы у 501-го, и у всех клонов, с кем лично сталкивался. Темной стороной. За два последних года. Они не сошли с ума, и те, кто выжил при первой атаке, смогли позвать на помощь, и мои успели их забрать. Твой 212-й успели почти весь. Юларен с командой спасли головной «Венатор». Твои братья живы, Оби-Ван. — Мои… Я не… — Оби-Ван явно собирался возразить. Энакин вздохнул. — Vode an, Кеноби. Не морочь мне голову. И себе тоже. Оби-Ван помолчал. И когда Энакин уже начал погружаться в черные бездонные воды, спросил: — Но если ты знал о чипах, почему не сказал?.. Чтобы понять вопрос, потребовалось много субъективного времени. — Два года назад я написал записку в Совет. О чипах клонов. Камино ее опровергло. Совет поверил Камино. Мое беспокойство назвали близостью к Темной стороне. Было… — он поискал слово, — смешно. Да. — Да, — потерянно произнес Оби-Ван. — Действительно. Смешно. Энакин… — Кеноби. — Я тебе мешаю. — Проницательно. — Прости. Энакин вздохнул, всплыл повыше и открыл глаза. Посмотрел на Оби-Вана — ссутулившегося на краю дивана. — Слушай, — сказал он, а Оби-Ван вздрогнул, поднял на него взгляд и побледнел, — как насчет совместно помедитировать? Тебе, мне кажется, будет очень к спеху. — У тебя глаза черные, — прошептал Оби-Ван. — Такое с ними случается. — Но я не чувствую тебя в Силе как одаренного. Энакин поднял бровь. — Да неужели? — Я не понимаю. — Это хорошо, — сказал Энакин. — Я тоже. Силу, мне кажется, не понимает вообще никто. А уж Темную ее сторону и вовсе. Доложишь Совету? — Я бы тебя послал, — произнес Оби-Ван сухо, — но даже не могу придумать, куда. — Да, — согласился Энакин, вновь закрывая глаза, — я везде был. — Успешной медитации. — И тебе, Кеноби. В темном океане оказалось тепло. Времени там не было, совсем. Нечто — некто — огромное и бесформенное приняло его в себя и качало на волнах — а он пытался найти возможность дотянуться до своих, и ему все казалось — он не понимает чего-то очень важного и очень простого. Стоит лишь понять — и барьер между ним и семьей падет. Восприятие мешало. Человеческие образы мешали. Язык мешал. Он тянулся за ускользающим пониманием, за возможностью прикоснуться к семье, опускался все ниже и ниже. Но это тоже было образом. Восприятием. Иллюзией. Океана нет, нет на самом деле темноты, нет глубины. Так его мозг интерпретирует ощущение Силы — которую ощущать и вовсе не должен. Впрочем, этот темный голос всегда звучал иначе, чем тот, какой его учили слушать что джедаи, что ситхи Коррибана. «Они все идиоты, — говорил учитель Реван. — Сила не имеет сторон. Нельзя определить Силу. Мы можем понять лишь отблески, а стоит заметить хоть часть настоящего — бежим в ужасе». Учитель Реван видел настоящее, увидел в плену у Вишейта, но описать не мог. Он был прав. Этот океан — на дне, в вышине, в нигде — было не то что не описать, его нельзя было описывать — слова исказили бы опыт. Вот чего бежали все, спустившиеся так глубоко — безъязычия. Там кончались смыслы, схлопывались слова. А что мы, как не слова? Нет, подумал Энакин. Вот где ложь и иллюзия. Я — не слова. Я — не мое имя, не мои сформулированные мысли. Когда Падме смотрит на меня утром с любовью, вот тогда этот конгломерат плоти — я. И никаких слов нам тогда не нужно. …Тьма в самой глубине сияла ярче квазаров. Эта фраза была ложью в каждом слове. И правдой — тоже в каждом.