Чего же боле

— Второй молодой господин! Второй молодой господин! Лань Цижэнь вздрогнул и повернулся к старейшине Шу, окликавшему его уже определенно не в первый раз. — Ваше внимание в последние дни чем-то занято сверх всяких приличий, — попенял ему старейшина Шу, наставник молодежи в Облачных Глубинах. — Разве… — Солнце. Слепит, — невпопад пробормотал Лань Цижэнь, стараясь не скашивать глаза на мостик, где пребывал предмет его сверхприличного внимания. — Солнце?.. — старейшина в недоумении окинул взглядом затянутое мутной предвесенней дымкой небо. — Не следует ли второму молодому господину обратиться к лекарям? Такой свет, как сегодня, вряд ли может… — Да, досточтимый наставник, я воспользуюсь советом. Немедленно. Поклон, исполненный Лань Цижэнем, был безупречен, а скорость, с которой он удалился прочь, должна была бы порадовать наставника в аспекте мастерства его ученика — но, вероятно, ужаснуть, если говорить о должном поведении. Скорее всего, второго молодого господина Лань ожидала назавтра заслуженная отповедь, но прямо сейчас он просто не мог — физически! каждой клеткой тела! — вести вежливую беседу с наставником, когда в каких-то двадцати шагах стоял, вольно облокотившись на перила мостика, и что-то увлеченно обсуждал со своим телохранителем наследник ордена Цишань Вэнь. Вэнь Жохань. Лань Цижэнь был ослеплен солнцем. Сейчас, в канун Нового года, дневное светило редко являло себя над Облачными Глубинами, вершины гор тонули в белесой пелене; но Цижэню казалось: горячий и яркий летний свет пробрался в его кровь и танцует там, звенит и хохочет, придавая взору немыслимую остроту, а слуху — небывалую чувствительность, стоит только Вэнь Жоханю появиться в поле зрения. Наследник Цишань Вэнь успел уже прославиться в землях ближних и дальних. Лань Цижэнь не раз напоминал себе: внешность обманчива; Вэнь Жохань выглядел ровесником Цинхэн-цзюня, но на самом деле он старше лет на десять — а самого Цижэня, получается, старше примерно вдвое. Когда об этом получалось помнить, солнечный смех в венах слегка утихал: неловко было и думать, что могущественный заклинатель, воин и политик хоть на миг сочтет достойным своего внимания юношу, не добившегося пока на стезе совершенствования почти что ничего. Старший брат, тот уже располагал и титулом, и некоторой известностью в сопредельных краях; а второй молодой господин Лань покуда мог похвастаться разве что безукоризненным соблюдением правил ордена да скупыми похвалами наставников. В чем интерес для Вэнь Жоханя взглянуть на этакого мальчишку более одного раза?! Но вот беда, за то время, что высокий гость пребывал в Облачных Глубинах, а тому шла вторая седьмица, — Лань Цижэнь сумел удержать это знание на поверхности рассудка от силы раза три. Все остальное время от поведения, подобающего скорее восторженному щенку, нежели разумному человеку, не то что второму молодому господину знаменитого ордена, его удерживало лишь накрепко вбитое наставниками воспитание. Он не крутился под ногами у блистательного Вэнь Жоханя, не ходил на руках, пытаясь привлечь его внимание, и не — ну, почти не — маячил там, где был бы непременно замечен, единственно благодаря оковам усвоенных с рождения правил. Лань Цижэнь горел в солнечных лучах, и все, что оставалось в его разуме, когда Вэнь Жохань появлялся рядом, это безмолвный крик: «Посмотри же на меня! Посмотри!» Он понятия не имел, что делать со всем этим. Обыкновенно, не зная чего-то, он шел за советом: к отцу или матери, наставникам или старшему брату. «Не стыдно не знать; стыдно не знать и не спросить». Однако как тут было спрашивать, о чем? «Солнце Цишань Вэнь поселилось в моем сердце, что надлежит делать в подобных случаях»? Наверное, что-то в этом роде и следовало бы сказать, но отчего-то впервые в жизни Лань Цижэнь не мог заставить себя открыть рот. Хотя никто никогда раньше не смеялся над ним из-за его невежества, его не оставляло ощущение, что именно за этот вопрос — посмеются. Он воочию видел, как изогнутся в безуспешно сдерживаемой улыбке губы матери: «А-Юнь, какой ты еще ребенок…». Как брат отвернется к стене, чтобы не показывать, что его душит смех. Как надует щеки старейшина Шу, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица. А отец… «Лань Юнь, ты допускаешь небрежность в мышлении. Ступай, перепиши правила левой рукой, одного раза тебе хватит, чтобы привести разум в состояние должной гармонии», — вот что, должно быть, скажет отец. На самом деле, в попытке бороться с солнцем в крови Лань Цижэнь уже испытал и это верное средство: переписал все правила Облачных Глубин левой рукой — чтобы сосредоточиться полностью, киноварью — чтобы непреложные истины ярче пылали перед внутренним взором, и вдобавок почерком чжуань, чтобы избежать рутинности восприятия. Теперь огненные фигурки плясали на изнанке век, напоминая о необходимости быть сдержанным, но не высокомерным, доброжелательным, но не навязчивым, умиротворенным, но не счастливым. Только вот от солнечного жара это совсем не помогало. Стоя за выступом скалы, густо увитым колючей, по зимнему времени безлистой лозой, он наблюдал, как Вэнь Жохань взмахивает рукой, завершая разговор, и спускается с мостика, и идет по тропинке — в своем белом и красном, мягко ступая по плоским камешкам, высокий, статный, исполненный скрытой мощи, красивый, как бывает красива гроза, если смотреть на нее из надежного укрытия. Как бывает красив пожар, если он не пожирает нечто дорогое сердцу. Как солнце, которое лишит зрения, если смотреть на него прямо. В груди было горячо и тесно. И жгло глаза до слез, как если и вправду смотреть на солнце чуть дольше допустимого. Вэнь Жохань скрылся за поворотом. Лань Цижэнь с трудом перевел дыхание и медленно направился в сторону холодного источника, ощущая острую необходимость погрузиться в целебную, а главное, ледяную воду. За ужином, где он все силы положил на то, чтобы не таращиться неотрывно на гостя, и потому едва слышал, о чем идет разговор, его вдруг вырвала из полузабытья фраза отца: — ...так как отбытие молодого господина Вэнь назначено на завтра… Лань Цижэнь подавился водой, которую пил. Попытался отдышаться, как можно незаметнее утирая выступившие слезы и стараясь кашлять как можно тише. Внимательный взгляд матери, почти ощутимый кожей, заставил Цижэня замереть. Он указал глазами на чашу, коснулся пальцем горла — мать сочувственно кивнула и, в свою очередь, качнула головой, разрешая младшему сыну, если нужно, покинуть застолье. Взгляд Вэнь Жоханя он почувствовал тоже. Едва ли что-то значивший — просто отслеживание движения; но Цижэня будто тяжелым теплым одеялом накрыло на миг, пока он вставал и кланялся. Он даже не мог сказать, что это было: не совсем приличное по меркам Облачных Глубин проявление силы, давление небрежно скрываемой ци, или же просто все его существо откликалось на малейший оказанный ему знак внимания. Уши и щеки пылали, и Лань Цижэнь мог только надеяться, что это спишут на воду, попавшую не в то горло. Добравшись до своих покоев, он некоторое время бессмысленно смотрел в одну точку. Не медитируя, не успокаивая мятущиеся мысли, нет. В ушах звучало нескончаемым гулом: «...отбытие молодого господина Вэнь назначено на завтра…» Вэнь Жохань уедет завтра. Он уедет, и… и больше Цижэнь его не увидит, ни в наступающем году, ни в следующем. Визит наследника другого ордена — редкое событие, а на обучение к себе Безночный Город приглашает раз в семь лет, и с прошлого раза минуло года три? четыре? — у Цижэня нет повода туда попасть; даже если отец поедет — младшего сына он с собой не возьмет… За окном вполнеба пламенел растворенный в облаках закат, а Цижэню казалось — солнце гаснет, совсем, окончательно, оставляя по себе погибельный холод и тьму. Полированный бок тушечницы бросил ему в глаза рыжий блик, будто насмехаясь. С минуту еще Цижэнь сидел неподвижно, а потом вдруг схватился за кисть. Руки его дрожали, и в пятнавших бумагу иероглифах не осталось и следа отточенного годами практики изящества. Да и с должным вежеством не сложилось: перечесть написанное Цижэнь попросту не осмелился, зная доподлинно, что сделай он это — тут же изорвет письмо в клочья и больше не решится повторить попытку. Возможно, так и следовало поступить; возможно, сбивчивые признания в восхищении и почитании, перемешанные с беспомощными сожалениями о скоротечности встречи, могли бы и оскорбить наследника Цишань Вэнь; а уж написанные вторым молодым господином Гусу Лань — и вовсе могли послужить причиной скандала меж орденами. Но Вэнь Жохань уезжал завтра, и что еще тут можно сделать, Цижэнь не знал. Подбросить письмо в покои гостя оказалось несложно, хотя все внутри содрогалось от необходимости таиться, красться мимо охраны и тем более — ступить без приглашения в чужие комнаты. Лань Цижэнь не стал даже подсчитывать, сколько он нарушил правил, а просто положил себе назавтра, после отъезда Вэней, отстоять на коленях две стражи за «небрежность и непочтительность» — наказание, чаще всего применявшееся к юным нарушителям спокойствия в Облачных Глубинах. Тем временем наступил час отхода ко сну. Цижэнь помедлил было, но тут же одернул себя: что толку ждать? Даже если Вэнь Жохань уже прочел письмо, не станет же он в ночи писать ответ, да еще посылать кого-то доставить его. Да и стоит ли вообще надеяться на ответ? Уж скорее стоит опасаться, что поутру прибежит кто-то из младших учеников с повелением от отца немедленно явиться… Или, что еще хуже, с первым лучом солнца сам отец объявится на пороге. «Лань Юнь, ты не оправдал моих надежд и покрыл позором имя Гусу Лань…» Нет, наверное, такого отец все-таки не скажет. Вэнь Жоханю может показаться оскорбительным само появление письма: тайное посещение его жилища, недопустимо пылкое обращение… Но Цижэнь был уверен, что никакой грубости в письме не допустил. Как бы он мог, преклоняясь и умирая от восторга, быть грубым? Он переоделся в ночное и лег поверх одеяла, не ощущая холода. Думал, что не сумеет заснуть, но привычный распорядок сделал свое дело: Цижэнь мгновенно провалился в сон, только это был плохой сон. В нем мелькали гневные лица и голоса, видение дисциплинарного кнута, рушащееся с небес всепожирающее пламя и снова голоса… Цижэнь не сразу понял, что это уже не снится ему: тихий, низкий настолько, что слышен даже не ушами, а всем телом, чуть-чуть насмешливый голос: — Странно у вас тут в Гусу… случись какая напасть, вы же и не проснетесь. Он судорожно вздохнул, рывком садясь на постели, и едва не столкнулся лбами с говорившим. За окном, а стало быть, и в самой комнате стояла кромешная тьма, но Цижэню хватило мига, чтобы узнать ночного гостя. Эту жаркую, ощутимую не кожей, но самим золотым ядром ауру он не спутал бы ни с чем. — Молодой господин Вэнь! Могло бы получиться очень громко, но, на счастье, голос спросонья прозвучал сипло. — А ты кого ждал, второй молодой господин Лань? — насмешка сделалась явственнее. — Смею надеяться, ты не всем подряд пишешь столь проникновенные послания? Видишь, я утра не смог дождаться, так был тронут. К своему ужасу, Цижэнь понял, что ответить ему совершенно нечего. Он не ждал, что Вэнь Жохань одарит его личным визитом, да он вовсе ничего не ждал. И не представлял, что ему теперь делать. Короткое беспомощное «хм» — вот и все, что он сумел из себя выдавить. Негромкий смешок отозвался эхом у него в костях. — Где-нибудь здесь наверняка должна быть свеча. Или правила предписывают вам естественность и отсутствие рукотворного огня по ночам? Цижэнь слегка удивился — и обрадовался возможности ответить осмысленно. — Нет. Свеча… вот, есть, — он потянулся, нашарил подсвечник у изголовья, ощупал столик в поисках кресала… и, конечно же, неловко смахнул его на пол. Может, темнота была к лучшему: по крайней мере, Вэнь Жохань не видел, как отчаянно краснеет его собеседник. Щелчок пальцев — и из мрака протянулась к свече огненная нить. Фитиль занялся мгновенно, желтый язычок закачался, выплавляя первые капли воска и слабо озаряя комнату. Не позволяя себе ни единого лишнего или резкого движения, сжав зубы, чтобы дышать ровно, Лань Цижэнь плавно поставил подсвечник на столик, подобрал и вернул на место кресало и лишь после этого, выдохнув и глубоко вдохнув, повернулся к гостю. Пламя свечи отражалось в глазах Вэнь Жоханя, дробилось и множилось, как будто где-то на дне его взора действительно жило закатное солнце. Цижэнь сморгнул и кое-как сумел охватить взглядом всю целиком фигуру человека, сидевшего на краю постели. Верхнего, с языками пламени на рукавах, халата Вэнь Жохань не надел, вместо этого набросив на плечи обычную накидку с меховым воротником. Нежный мех колыхался от дыхания, лаская линию челюсти, переливаясь на плече, покорно сминаясь под тяжестью густых длинных волос. Украшение, похожее на наконечник стрелы, тускло золотилось над переносицей, четко очерченные губы едва заметно изогнулись, будто готовясь улыбаться, и рука, исторгшая пламя, выжидательно замерла: опуститься? протянуться вперед? Глубокие тени, рожденные слабым светом свечи, делали силуэт гостя еще более массивным, чем он был на деле, и незримое тяжелое одеяло снова накрыло Цижэня. Не ци — сама близость Вэнь Жоханя давила. И грела. Во рту пересохло, Цижэнь сглотнул, провел языком по губам, не в силах ни на миг отвести взгляд. Вэнь Жохань все-таки улыбнулся. И протянул руку. В Облачных Глубинах не приветствовались прикосновения без нужды. И уж тем более — к лицу. Когда горячие сухие пальцы тронули щеку Цижэня, он непроизвольно отшатнулся. Огненные глаза слегка сузились. — Мне казалось, второй молодой господин Лань уже давно достиг возраста, в котором юношу из благородной семьи полагается ознакомить с обыкновениями спальни, когда там более одного человека? Или, быть может, я ошибся, и столь полное страсти послание на самом деле означало нечто иное? Цижэню показалось, что его внутренности скручиваются в узел от стыда и страха. Так ужасно он не чувствовал себя даже на первой ночной охоте, когда, шарахнувшись от гуля, выронил флейту, и старшему брату пришлось заслонять его собой. — Прошу молодого господина Вэнь простить мою неуклюжесть, — прошептал он, не чувствуя губ. — Боюсь, я не был прилежен в изучении… упомянутых обыкновений… На самом деле, разумеется, оные обыкновения если и были преподаны ему, то исключительно в виде свода правил поведения добродетельных супругов, никак не включая науку спальных покоев. Но не мог же он в этом сознаться, умаляя тем самым мудрость и предусмотрительность наставников! А кроме того, он помнил весьма смутно, что именно написал в письме, и далеко не был уверен, что имел в виду именно приглашение такого рода… или любого другого… да имел ли он вообще в виду что-нибудь, кроме страстного желания как-то выразить обуревающие его чувства? Но как бы то ни было, была ночь, спальня, на краю постели сидел Вэнь Жохань, и его внимание полностью принадлежало Цижэню — гораздо больше, чем все, о чем он смел мечтать. Разве можно было отвергать подобный дар Небес? Еще раз сглотнув сухим горлом, Цижэнь неуверенно потянулся навстречу. — Ах, я забыл, где нахожусь, — улыбка Вэнь Жоханя вдруг смягчилась. — Облачные Глубины… у вас ведь почти что монастырские порядки. Что ж, раз так, быть может, второй молодой господин Лань окажет мне честь принять немного наставлений из моих… рук? — Если… если это не затруднит молодого господина Вэнь… — еле выдавил Цижэнь. У него кружилась голова, а от паузы, сделанной Вэнь Жоханем в конце фразы, такой двусмысленной — да нет, совершенно недвусмысленной! — низ живота налился горячей тяжестью. От этого учили спасаться медитацией и холодной водой, но сейчас спасаться совершенно не хотелось. — Это доставит мне удовольствие, — ответил Вэнь Жохань и протянул обе руки: — Иди сюда. Такие уроки начинаются с телесной близости. Пришлось неловко поерзать, подбирая ноги и скользя по покрывалу. Глупо выглядело, наверное, но куда глупее было бы просто свалиться в подставленные руки… хоть и хотелось. Объятие не было чрезмерно крепким. Так Цижэня в детстве обнимал отец, чтобы тут же отстранить и внимательно рассмотреть: вырос ли? изменился ли? Пока Цижэнь мучился непониманием, что ему надлежит сделать — обнять ли в ответ или, может, есть какие-то иные, очевидные всем, кроме него, ходы в этой игре, — Вэнь Жохань сам склонился к нему и коснулся губами скулы, а затем шеи сразу под ухом. Его близость действительно давила, пригибала к земле, и одновременно поцелуи были легче крыльев бабочки, сухие и жаркие. Цижэнь застонал на вдохе, попытался разом подставить шею, придвинуться ближе и схватиться за что-нибудь: его вело. Пальцы погрузились в мягкий мех воротника, соскользнули, и он, шалея от собственной дерзости, нашарил и потянул за завязки плаща. — О, ты преуспеваешь в постижении основ, — одобрительно выдохнул Вэнь Жохань ему на ухо; это было как рокот далекой грозы, и все тело Цижэня прошила мелкая дрожь. И тут же он не смог сдержать вскрика, когда на мочке уха сомкнулись зубы, а затем влажное касание языка охладило это место. — Все отверстия человеческого тела особо чувствительны, как и их окрестности, — едва слышно заметил Вэнь Жохань, — и вот тебе пример… Его язык прошелся по ушной раковине, сначала по краю, затем исследовал внутренний изгиб. От неизведанных дотоле, ослепительных ощущений Цижэня трясло, и когда кончик языка вторгся в самую глубину, он заскулил, извиваясь, цепляясь за плечи Вэнь Жоханя. Стало трудно дышать, восставшая плоть мучительно ныла, упершись в скомканную полу ночного халата. Цижэнь не был полностью невинен в науке нежной страсти: ему попадались, бывало, и книжки с весенними картинками, и ученые записки об обмене ци ради очищения меридианов. Но до сих пор эти образы не вызывали у него никакого отклика, кроме сдержанного отвращения и легкой брезгливости; теперь же, стоило вообразить, что сейчас Вэнь Жохань проделает с ним что-нибудь из того, что рисовали в книжках, как тело стало совсем ватным, и от незнакомого удовольствия сами собой поджались пальцы. — Эй, не уплывай, еще рано. Даже удивительно, что такому дивному цветку до сих пор не доставалось должного внимания... Цижэнь отчаянным усилием воли заставил себя смотреть и хоть что-то видеть. Все равно у него не получалось. Он видел — отдельно — улыбку Вэнь Жоханя, схожую с драгоценным алым луком, отдельно и совершенно неожиданно — пульсирующую жилку у него на шее… и вдруг, словно отдернулась плотная занавесь, услышал его учащенное дыхание и вновь едва не опрокинулся в беспамятство от понимания, что его солнце, его сокровище тоже его желает… — Второй мо… Лань Юнь? Верно же? Легче не стало. Стало сложнее. Вэнь Жохань выяснил и запомнил его имя, данное при рождении!.. Да, разумеется, наследник Цишань Вэнь конечно же знал и имена, и даты, как он мог не знать… но все равно в груди что-то разливалось горячо и пугающе. — Лань Юнь, смотри на меня. Это был приказ, и Цижэнь послушно распахнул глаза. Только затем, чтобы увидеть, как Вэнь Жохань картинно проводит языком по подушечке большого пальца, а потом небрежно сдвигает в сторону уже и так съехавшую полу ночного халата и этим влажным, чуть скользким пальцем трет его, Цижэня, сосок… Чтобы заглушить крик, он впился зубами в запястье. Да что там все картинки из книг перед… этим! — Тише, ты поранишься… Горячие ладони заскользили по его телу под халатом, и Цижэнь не выдержал: обхватил Вэнь Жоханя за шею обеими руками, повис почти без сил, позволяя — требуя! — сделать что-нибудь, чтобы наступило наконец облегчение, чтобы эта пытка наслаждением прекратилась. Или не прекращалась как можно дольше. Он успел почувствовать, как опаляющие жаром пальцы сомкнулись на его напряженной плоти, и этого хватило сполна: сияющая волна поднялась будто бы из самого средоточия жизни, оглушила, распластала его и раздробила сознание на мелкие искры, превратила в свет и тишину, а затем медленно-медленно отхлынула, оставляя по себе слабость, как после изнурительной лихорадки, такую же благословенную осознанием себя — живым. Он лежал у Вэнь Жоханя на плече, в полнейшем бессилии, и не мог даже в полной мере ощутить стыда, глядя сквозь ресницы, как тот обтирает ему бедра какой-то тонкой тканью, не иначе собственным платком. — За одну ночь не изведать всех удовольствий — жаль, что ты решился только теперь. Но еще немного времени у нас есть… От низкого, рокочущего голоса под кожей будто лопались мелкие пузырьки, щекоча и дразня. Цижэнь ловил это нежное, расслабляющее удовольствие и далеко не сразу вник в смысл произнесенных слов. — Почему — за одну? — вяло удивился он, с трудом шевеля губами. — Я ведь завтра уеду, ты знаешь. Эта фраза, полная нескрываемого сожаления, немного встряхнула Цижэня. Закусив губу, преодолевая сопротивление разнеженного тела, он потянулся к изголовью и не без труда зацепил пальцами лежавшую там бережно свернутую лобную ленту. — Для тебя, — он постарался выговорить это как можно четче. — Прими меня спутни… Вэнь Жохань молниеносно обхватил его руку своей, оставляя лобную ленту зажатой в ладони. — Лань Юнь, остановись. Цижэнь только заморгал, подавившись ритуальной фразой, как накануне — водой. Он не мог взять в толк, что именно сделал неправильно. Но видел по лицу Вэнь Жоханя, по пылающим кострам в глубине его глаз, что совершил какую-то грандиозную ошибку. — Облачко мое нефритовое, Лань Юнь, ты хорошо подумал? Хотя, сдается, ты не подумал вовсе. — Хватка на его кулаке не ослабла, но Вэнь Жохань как-то так повернулся всем телом, что Цижэнь теперь сидел в его объятиях почти прямо. — Тебе повезло, этот ваш обычай мне известен. Собрался позвать меня в спутники на стезе совершенствования? Что ж, будь ты дитя какого-нибудь безвестного ордена, я увез бы тебя утром с собой, и никто бы слова мне не сказал, разве что в спину и шепотом. Но ты второй сын главы Лань. Как полагаешь, что я должен сказать завтра твоему отцу? Что ты сам ему скажешь? Вэнь Жохань выдержал короткую паузу, предоставляя Цижэню возможность это представить. Цижэнь попытался. Сладкая муть в голове, рожденная телесным восторгом, постепенно рассеивалась, и ему стало неуютно. Отец, пожалуй, будет… недоволен? Нет, не то слово… совершенно не то… — А теперь представь, — вкрадчивым полушепотом продолжил Вэнь Жохань, — что ты скажешь уже моему отцу. Я ведь наследник Цишань Вэнь, я не могу взять и выбрать себе спутника, никого не спросясь. А еще, прекрасный мой, что ты скажешь моей супруге? Вот она-то удивится… Если вставшая перед глазами сцена объяснения с главой Вэнь обдала сердце Цижэня холодом, то сама идея того, что Вэнь Жохань женат, заставила, казалось, внутренности смерзнуться в колючий ком. Как-то сразу вспомнилось: Вэнь Жохань старше самое меньшее вдвое. На целую жизнь старше! Само собою, он женат, и разумеется, его супруга — из хорошей семьи, сама наверняка заклинательница из лучших… Какой же демон водил рукой Цижэня, заставляя его написать это дерзкое, приглашающее к разврату письмо?! Он вдруг осознал, что сидит даже не обнаженный — в непристойно распахнутом халате, с подсыхающими каплями семени на бедре, в то время как Вэнь Жохань полностью одет, и даже волосок не выбился из его изысканной прически… — Лань Юнь, — Вэнь Жохань отпустил его руку и обнял, укрывая рукавами от холода, света и убийственного стыда. Он был горячее очага, ласковей летнего ветра — каким бы позором не покрыл себя сам Цижэнь, запятнать солнце не могло ничто. И все еще можно было прильнуть к нему, вжаться всем телом, зажмуриться: Цижэнь готов был выслушать свой приговор, но ловил последние мгновения скоротечного счастья. — Послушай, облачко. Если у тебя хватит сил пройти через все, что обещает такой союз: гнев родителей, возможно — проклятие, отречение, изгнание из ордена; раздор между нашими кланами; всеобщее презрение: ты ведь знаешь, «отрезанный рукав» не та причуда, которой можно похвалиться; если ты готов остаться со мной, зная, что и моя семья тебя не примет, и ты если не навсегда, то надолго пребудешь в глазах людей моей «связью на стороне»... если ты готов на это пойти, то я возьму твою ленту, Лань Юнь. А если нет — мы можем просто провести остаток ночи во взаимном удовольствии и расстаться без сожалений, как это обычно делается. Что ты выберешь? И он разомкнул руки, выпуская Цижэня из-под защиты, навстречу зимней ночи и неизбежному выбору, где каждое из возможных решений было ужасным, только по-разному. Мир перед глазами будто остановился. Не было нужды представлять себе в красках тот или иной вариант: Цижэнь и так уже знал, в чем состоит его долг. Он не мог оскорбить родителей и орден своим бесстыдством и непозволительной страстью. Он не мог пасть в объятия Вэнь Жоханя и предаться похоти, зная, что его изначально чистое чувство не встретило взаимности. Как бы тело ни молило о наслаждении, как бы душа не просила еще заботы и ласки — а Вэнь Жохань оказался щедр на ласку и заботлив так, как и подобало старшему и мудрому, — не следовало потакать слабости. Лань Цижэнь отстранился и согнулся в поклоне, уперевшись лбом в смятую простыню. — Неразумный юнец ввел молодого господа Вэнь в заблуждение и умоляет о снисхождении к глупости. Правила Облачных Глубин воспрещают разделять телесные удовольствия с кем-то иным, нежели избранным спутником на стезе совершенствования. Мне, недостойному, не следует также пытаться обременять собой наследника Цишань Вэнь и бросать тень на его доброе имя. Нижайше прошу молодого господина Вэнь покинуть это скромное жилище и позабыть обо всем произошедшем… Он даже не сознавал, что по щекам пролегли дорожки слез, пока Вэнь Жохань не поднял его из поклона за плечи. Взгляд его был тяжел и жгуч. Цижэнь как завороженный смотрел ему в глаза и понимал с пугающей ясностью, что Вэнь Жохань в полушаге от того, чтобы отмести любые правила, чтобы взять его силой. «Пусть, пусть!» — звенело в груди; Цижэнь желал этого всем сердцем: он бы не отвечал тогда перед самим собой, поддаться чужой воле и вполовину не так позорно, как собственному безволию… Но миг, когда гроза проходит прямо над головой, миновал. Вэнь Жохань досадливо тряхнул головой, и пожар в его зрачках угас. — Что ж, как знаешь, — произнес он и поднялся, подбирая с пола накидку. — Если таков твой путь, второй молодой господин Лань, иди по нему. Только не пожалей потом. Он повернулся и беззвучно канул в ночь, ступая так мягко, что даже камушки за порогом не скрипнули под сапогом. Цижэнь скорчился на постели. Ему было холодно — впервые за годы практики. Холодно, холодно, холодно… Вэнь Жохань уезжал около полудня. Цижэнь, как полагалось, вместе с родителями и братом провожал гостей. Отдельным взглядом его не удостоили, и к счастью: Цижэнь опасался, что его самообладание такого не выдержит. Когда люди Вэнь, похожие на стаю фламинго в своих белых с красным нарядах, послали свои мечи в небо, солнце вдруг прорвалось сквозь облака, раскрасив Облачные Глубины в непривычно яркие по зиме цвета. Цижэню казалось, солнечные лучи пропороли его насквозь, и от резкой боли сделалось трудно дышать. — Братец, у тебя слезы? — удивился старший брат. — Солнце. Слепит, — с трудом выдавил Цижэнь сквозь зубы. На сей раз это была чистая правда. *** В следующий раз Лань Цижэнь встретил Вэнь Жоханя спустя восемь лет. — Мои соболезнования по поводу Цинхэн-цзюня, — сказал глава Вэнь и небрежно поклонился. — Теперь второй господин Лань обречен исполнять обязанности главы ордена, это так утомительно! — Благодарю главу Вэнь за внимание и сочувствие, — ответил Цижэнь, с ужасом чувствуя, что не может оторвать глаз от совершенно не изменившегося, такого же юного, как и годы назад, лица. — Надеюсь достойно справиться со всем, что на меня возложено. Встреча происходила на территории Цинхэ Не, до открытия собрания оставалось еще около часа, и в коридоре, где столкнулись главы орденов, по случайности не было больше ни души. Лань Цижэнь намеревался откланяться и пройти дальше, но тут Вэнь Жохань жестом столь же стремительным, сколь с виду ленивым, поддел пальцем его недавно отпущенную бородку. Не дернул даже — скорее погладил под челюстью. — Ну зачем было себя так уродовать, — заметил он укоризненно. — Такая бесподобная красота — и столь сомнительное добавление к ней. Цижэнь не нашелся с ответом, и не потому, что от этакой наглости у него перехватило дыхание. Перехватило. Но совершенно по другой причине. Все эти годы он изо всех сил смирял обуревавшие его чувства. Восторженная влюбленность, как он считал, перегорела, перегорела и обида, а уж с телесными страстями в Облачных Глубинах умели справляться как нигде более. Он отправлялся на встречу глав кланов, ничего не опасаясь. Давно уже не мальчишка, он, разумеется, был готов смотреть в лицо Вэнь Жоханю и не краснеть при воспоминании о той несчастной ночи… Одно прикосновение, одна небрежная фраза — и у него подкосились ноги, совершенно как восемь лет назад. Глаза Вэнь Жоханя полыхнули весельем. — Однако! У второго господина Лань такое лицо, словно он желает, чтобы я развернул его к стене и трахнул прямо тут… Неужто наша прошлая встреча оставила по себе столь яркие впечатления? Это лестно! К стене Цижэнь и впрямь прислонился. Вжался лопатками до боли, спрятал руки в рукава и вдавил ногти в мякоть ладони. — В самом деле? — голос Вэнь Жоханя стал озадаченным. — Лань Юнь, облачко мое, да так ведь не бывает! — Пощади… — только и сумел выговорить Лань Цижэнь, безуспешно пытаясь хотя бы усмирить дыхание. Глава Вэнь помолчал несколько мгновений, неопределенно хмыкнул и ушел. На совете Лань Цижэнь был собран, сдержан, отточенно красноречив — и смотрел куда угодно, только не на Вэнь Жоханя. Ночь он провел без сна, почти всерьез ожидая, что из темноты соткется горячая тень с огненным взглядом, и в ужасе от самого себя понимая, что сейчас ничто — ни стыд, ни правила — не удержит его от падения в пучину низменной страсти. Он желал Вэнь Жоханя, и не в плотском вожделении было дело. Потребовалось пережить пору сумасбродной юности, чтобы признаться себе в этом. Красивое сильное тело, низкий заразительный смех, яростное пламя, насмешки и ласки — Лань Цижэнь хотел все это себе, без остатка, столько, сколько сможет принять. Но ночь пришла и ушла, и никто не потревожил его покоя. Его страсть по-прежнему не была взаимна, а Вэнь Жохань оставался жесток, но честен. *** Стоя посреди догорающих развалин, покрытый копотью и кровью, Лань Цижэнь испытывал двойственные чувства. Он остался невредим. Старший брат был тяжело ранен. Старший племянник исчез, младший — искалечен. Орден Гусу Лань понес потери, от которых оправится еще не скоро, если ему вообще позволят оправиться. И только он, Лань Цижэнь, прошел через схватку с людьми из Вэнь без сколько-нибудь серьезных повреждений. Синяки и ссадины не в счет. Быть может, следовало бы воздать должное своему мастерству: он ведь не зря стал наставником молодежи в Облачных Глубинах. Почти наверняка дело было в везении: сам по себе он не был интересен нападавшим, а никакой достаточно искусный противник ему просто не попался. Просто случайность, не более. Но среди груд тлеющего дерева, раскаленной черепицы и языков пламени ему все мерещился лесной пожар в глазах Вэнь Жоханя и то ли сочувственное, то ли угрожающее — пророческое, что уж! — «только не пожалей потом». Разумеется, не было ни единого шанса, что мечи, стрелы, боевые заклятья и карающие клейма обошли Лань Цижэня стороной по приказу или пожеланию Вэнь Жоханя. С чего бы, в самом деле? Да это и невозможно, исполнить подобный приказ в таком беспорядочном и яростном бою. Нет, думать об этом вообще не следовало. Вэнь Жохань — орден Вэнь — был теперь смертельным врагом, и то, что еще оставалось от влечения в сердце, надлежало вырвать с корнем. Вэнь Жохань не заслуживал больше ни восторга, ни желания, ни уважения — одну только тяжелую и горькую ненависть. Но если бы атакой в эту ночь командовал сам глава Вэнь, а не его сын, сумел бы Лань Цижэнь встать против него? Смог бы сражаться без сожалений и надежды изменить что-то словами? Во все те немногие встречи, какие случились со времен собрания в Цинхэ Не, где Лань Цижэнь вынужден был молить о пощаде, Вэнь Жохань больше ни разу не дал понять, что помнит, как именно началось их знакомство. Ни единой насмешки, фривольного слова или двусмысленного взгляда: глава Вэнь обсуждал вопросы орденской политики со вторым господином Лань, и ничего помимо этого. Что это было, безграничное высокомерие или суровое милосердие? А если второе — возможно ли было бы попытаться воззвать к этому милосердию ради не себя, но своего ордена?.. Поймав себя на этой мысли, второй господин Лань сдержанно выругался сквозь зубы, отер с лица сажу, размазав ее еще сильнее, и отправился спасать то, что еще можно было спасти из сокровищ библиотеки Облачных Глубин. *** Глядя на Ванцзи, который держал Вэй Усяня за руку и, казалось, излучал счастливое сияние, Лань Цижэнь коротко вздохнул. Может ли существовать семейная карма, предначертавшая младшим сыновьям в роду Лань любить чудовищ? Вэй Усянь в теле Мо Сюаньюя потерял в росте, зато приобрел не характерную для его прежнего облика беличью юркость. Он и раньше был ловок и быстр, но вдобавок изрядно силен физически, а теперь, став хрупким и слабым, вовсе не мог ни минуты устоять неподвижно, словно какая-то сила, заключенная в нем, дергала его туда и сюда, требуя шевелиться, двигаться, что-нибудь делать. Лань Цижэнь очень серьезно опасался, что эта сила снова заведет Вэй Усяня — и да демоны бы с ним, но заодно же и Ванцзи! — в какие-нибудь колоссальные неприятности. Суть темных искусств в этом, а Вэй Усянь даже не думал от них отказываться. Путь совершенствования, практикуемый в Облачных Глубинах, основывался на самоограничении. Но большинство других орденов держались иных принципов: естественности, следования собственной природе. Вэй Усянь, судя по всему, следовал своей природе с большим удовольствием и без всякого стеснения. Точно как Вэнь Жохань когда-то. И больше ни единой схожей черты у них не было. Или?.. Вэй Усянь был беспечен, дерзок, ослепительно талантлив, никогда не унывал и не признавал ни границ, ни запретов. Вэнь Жохань был устрашающе могуществен, высокомерен, расчетлив, устанавливал собственные правила и жестоко карал за их нарушение. Обоих привела к гибели их природа. Но Лань Цижэнь глядел на Усяня и Ванцзи, на несомненное счастье, витавшее между ними, и не мог не надеяться, что это не Старейшина Илина утащит возлюбленного за собой в пропасть, а младший Нефрит клана Лань сумеет удержать и себя, и его на верной дороге. Как знать, как знать: если бы тогда, давным-давно, сам Лань Цижэнь презрел бы обычаи и правила, заплатил бы — как Ванцзи — высокую цену за право быть рядом со своим чудовищем, сумел бы отыскать себе место в его сердце… как знать, чем бы это закончилось и для него, и для целого мира. Так странно. Он, Лань Цижэнь, поступил в согласии с тем, чему его учили. Больше чем полжизни он обуздывал безнадежную и бесплодную страсть, запретил себе чувствовать, запретил думать о предмете своей любви. И что же? Привело ли это к какому-то добру, придало ли сил? Уж скорее испортило нрав и наградило тем одиночеством, которое не выбор, но несчастье. — Дядя, вы все еще беспокоитесь о Ванцзи? — старший племянник возник рядом почти неожиданно. И то ли от неожиданности, то ли от сосущей тоски: ведь можно, можно было иначе! — Лань Цижэнь ответил, не успев обдумать своих слов: — Думаю, глава ордена, мне следует просить вас отпустить меня в паломничество. — Паломничество?! — переспросил Сичэнь, от удивления громче, чем следовало бы, и эти двое, стоявшие поодаль, вскинули головы и приблизились на несколько шагов, двигаясь так, будто и впрямь были единым целым. — Куда, если мне следует это знать?.. — В Безночный Город, — с каждым произнесенным словом Лань Цижэнь все яснее понимал, что поступает верно. — К могиле Вэнь Жоханя. В наступившей тишине голос Вэй Усяня прозвучал особенно раздражающе. — Но этой могилы больше нет. Там все сровняли с землей… — Я знаю, — сухо прервал его Лань Цижэнь. — Но я знаю также, где она была. Этого достаточно. Непонимание во взгляде Ванцзи было именно таким полным, какого он ждал. А вот чуть нахмурившийся и кивающий Сичэнь и, что еще хуже, — расширившиеся, а затем блеснувшие сочувствием глаза Вэй Усяня, — это выводило из себя как ничто другое. Откуда им было догадаться! Их и в замысле еще обоих не было, когда началась эта история! Он был уверен, что ничем себя не выдал за три с лишним десятка лет… — Орден способен пережить ваше отсутствие, дядя, если оно не будет чересчур длинным. У вас есть мое согласие. Сичэнь наклонил голову и улыбнулся: — Я буду молиться, чтобы вы обрели там то, чего ищете. Вэй Усянь вздохнул и отвернулся. Ну ему-то откуда знать?! Вэнь Жохань тоже, помнится, понимал больше, чем ему полагалось бы. Возможно, у чудовищ, назначенных младшим сыновьям клана Лань, все же есть что-то общее… *** Наступало летнее солнцестояние. Небо над руинами Безночного Города было белесым, словно дым и пыль, окутавшие его полтора десятилетия назад, не развеялись и по сю пору. Под ногами похрустывали какие-то осколки, и лишь этот звук нарушал тишину, воцарившуюся в месте, совсем недавно бывшем самым крупным городом мира заклинателей. Даже ветер не пел в развалинах, будто затаившись. Лань Цижэнь шагал по тому, что было когда-то улицей, к едва различимым остаткам роскошной усыпальницы. Найдя внутри разрушенных стен небольшое ровное место, Лань Цижэнь преклонил колени и достал из сумки поминальную табличку. Он вырезал ее сам и не показывал никому: был совершенно уверен, что из всех живущих разве что Вэй Усянь способен понять и оценить должным образом желание обеспечить былому врагу достойное поминовение. Но именно от Вэй Усяня Лань Цижэнь не желал ни понимания, ни сочувствия. Табличка зарылась тяжелым основанием в каменное крошево. Перед ней один за другим появлялись предметы, обычные на кладбище или у семейного алтаря, но выглядевшие дико здесь, в стертом с лица земли городе: миска для приношений, подставка для благовоний, каменный судок для сожжения стеблей ароматной травы. Лань Цижэнь разложил приношения, высыпал шуршащие стебли в судок и поджег. Легкий пряный дымок потянулся к небу, словно ластясь к табличке. Следовало обратиться к покойному со словами почтения и сожаления, но Лань Цижэнь медлил. Он слишком хорошо помнил Вэнь Жоханя: обычные речи, произносимые у памятных табличек, не вызвали бы у него ничего кроме скуки. Да и сам Лань Цижэнь вовсе не в почтительности хотел сознаться, устанавливая табличку человеку, которого ненавидели все, кто застал возвышение и падение ордена Вэнь… — Я пожалел, — произнес он наконец. Дым заколебался, потревоженный его дыханием. — Не было ни дня, когда я не жалел о своем малодушии. Ты так хорошо объяснил, что будет, если я стану настаивать… я испугался. Жалел о принятом решении — и боялся. Ты знаешь… мой племянник сделал то, чего не посмел сделать я. Он отважился любить вопреки правилам, воле старших, мнению окружающих. И теперь он и его возлюбленный супруг счастливы, а я… разговариваю с твоей табличкой, и ничего уже не изменишь. — Короткий сухой смешок сорвался с его губ. — Ты сказал, что примешь мою ленту, если я найду силы перетерпеть чужое осуждение. Тогда я не смог, а сейчас некому судить… Но хоть что-то я должен все-таки сделать правильно. Лань Цижэнь потянул за кончик лобную ленту, и она легкими витками опустилась ему на колени. Он сложил ее втрое, разглаживая нежными касаниями, и трижды обернул вокруг таблички. — Она всегда была твоей. Солнечный свет обжигал даже сквозь белесую дымку. Лань Цижэнь троекратно склонился перед табличкой, зажег благовония и поднялся на ноги. Больше всего на свете ему хотелось сесть здесь, погрузиться в медитацию и, возможно, так и остаться навсегда. Но его ждали Облачные Глубины: молодежь, которую надо было воспитывать, племянник, который все еще нуждался в поддержке… Долг, которым он не мог пренебречь. Как и тогда. В точности как тогда. Когда меч взвился в воздух, унося хозяина прочь, поднятый им ветер пошевелил лобную ленту и сбросил один из ее концов в судок с тлеющей травой. Огонек вспыхнул было веселее, но почти сразу угас: шелк ленты оказался ему не по силам. Тишина и жаркий солнечный свет заполняли руины Безночного Города, и только ветер беззвучно трогал мягкой лапой поминальную табличку и лобную ленту с вышитыми облаками и с обуглившимся концом.