Уравнение

      Садилось солнце. Было ни души. Разноцветный витраж заставлял вечерний свет играть совершенно новыми цветами — синим, красным, желтым, фиолетовым. По всей площади центрального нефа и боковым скамейкам скользили разноцветные солнечные зайчики, а над витражом с женщиной и мужчиной, в белом и черном облачениях соответственно, возвышалась высеченная из камня надпись:

«Ortus Atque Obitus»

      Прямо перед алтарём лежали разноцветные осколки и увесистый камень, а в нижнем углу мозаики красовалась приличного размера дырка, судя по всему, этим же камнем и проделанная. И кому только могло прийти в голову бросаться чем-то в церковь?       Перед разбитым витражом упала старая и потрёпанная временем коричневая сумка. Следом за ней, предварительно отодвинув ботинком несколько разноцветных осколков, на колени опустилась девушка — волосы у неё были чёрные, как уголь, глаза синие, как океан, а кожа бледная, как листок бумаги. Она вытащила из кармана юбки маленькую бумажку и положила её под колено. — Ortus Atque Obitus, — хрипло начала она. — У всего есть последствия, все имеет свою цену, все имеет… — девушка бросила короткий взгляд на бумажку. — …обратную сторону. Все, что мы делаем, отражается на наших жизнях и на жизнях других. Я принимаю это и хочу попросить вас о помощи.       Девушка приложила ладони друг к другу и подняла голову к мозаике. — У меня есть всего одно желание, Ortus Atque Obitus. — чётко произнесла она. Молящаяся поджала губы и огляделась по сторонам, словно ей было неловко. — Я совсем отчаялась, — ровно, безэмоционально начала девушка. — Отчаялась до такого, что сейчас мараю колени в пустой пыльной церкви перед разноцветной мозаикой, разговаривая в пустоту и выпрашивая у неё невесть что… Но я всё перепробовала, — в голосе молящейся на мгновение проскользнуло отчаяние. — Что только не перечитала — всевозможные справочники, учебники, энциклопедии. Глотала зелья, изучала руны, часами сидела над толстыми книгами, вчитываясь в каждую букву — всё оказалось бесполезно. Мне так надоело чувствовать себя никчёмной, неправильной, бракованной, и я даже не могу ни с кем этим поделиться, кроме стеклянной картинки.       Девушка замолчала. Даже несмотря на то, что в храме была она одна, ей казалось, что кто-то сейчас услышит её просьбу и засмеется — молящаяся никак не могла отделаться от едкого стыдливого чувства, которое преследовало её по пятам, стоило ей только переступить за порог храма. — Я желаю обладать магией, Ortus Atque Obitus. Это моя единственная просьба.       Она снова пододвинула к себе бумажку и присмотрелась повнимательнее. Девушка скрестила большие пальцы и сложила все остальные так, чтобы получился замочек. — Votum Gratias.

***

      «Созидание и Разрушение. Два столба, держащих на себе всю существующую волшебную материю — основа основ, фундамент всего реального и вымышленного, семя зарождения жизни и причина её завершения. В каждом из нас есть определённое количество обеих материй, что и порождает такое явление, как колдовство. С незапамятных времен магия всегда сопровождала человечество и влияла на его историю — она помогала совершать открытия, докапываться до истины, но также порождала войны и вводила в заблуждение. У Созидания и Разрушения есть сотни, тысячи направлений, и одно из них, если вы будете упорно и добросовестно трудиться, обязательно будет подвластно вам в будущем. Но помните, что Созидание может быть очень жестоким, а Разрушение — гораздо более хрупким, чем может показаться на первый взгляд…»       Именно такая мантра была напечатана на первой странице учебника Истории Магии. Её же и произносят первоклассникам, впервые ступившим за порог школы, в которой их родителям обещают непременно раскрыть индивидуальный волшебный потенциал и сделать из каждого ребенка настощяего гуру приписанной ему судьбой волшебной способности. Её читают и первокурсникам старшей школы, напоминая, что каждый из них индивидуален, но теперь добавляя пару предложений об ответственности за своё умение — теперь их пугают неумолимо приближающимися к старшеклассникам взрослыми годами и нарастающими с каждым днём обязанностями, что, в отличие от первоначальной речи, звучало не очень-то обнадеживающе. Очень странно, что Томас раньше никогда в этот абзац не вчитывался — юноша лишь хмыкнул и захлопнул книгу. — Тишина в классе, пожалуйста! — появившаяся в дверном проёме мисс Пакертон громко и редко захлопала в ладоши, и покачивающиеся под потолком стеклянные сферы по очереди загорелись тепло-жёлтым светом. За окном тарабанил дождь, поэтому в помещении было темнее, чем обычно. — Второй курс, я понимаю, что это последний урок, вы устали и хотите домой, но давайте сосредоточимся на занятии, хорошо?       Гул потихоньку начал стихать. Мисс Пакертон действительно нравилась ученикам за свою терпеливость и лояльность ко всем до единого, но в то же время, она не позволяла никому своевольничать в её классе. Поэтому её уважали, а не боялись, как, например, вечно зло выглядящую директрису Уайтвуд. — Сегодняшняя тема урока — второй период средневековья, — Пакертон подошла к доске, взяла мелок и начала выводить буквы. Мало того, что характер у учительницы был приятный, так и внешне она была неплоха — длинный русый хвост, ухоженная одежда, приятный голос. А что ещё нужно, чтобы понравиться ученикам? — На прошлом уроке мы разбирали тему формирования двух Диапольских дистриктов, сегодня будем разбирать междоусобицы, войны, прочие конфликты. Открывайте тетради.       Зашелестели бумажки, зашаркали перья, некоторые ученики начали тяжело вздыхать. Несмотря на природное очарование учительницы, предмет этот казался интересным далеко не многим её подопечным. — Начнём с темы достаточно интересной — казней бездарных в Реджии, — отчеканила учительница, снимая со стены внушающих размеров картину. — Как вы все знаете из уроков Природы и Происхождения Магии, не все люди имеют магические способности. Это происходит потому, что количество их волшебных материй — Созидания и Разрушения — абсолютно одинаково, и поэтому никакая из них не может преобладать — крайне редкое в наши дни явление. Эта картина называется «Пятьдесят на Пятьдесят», — учительница ловко расположила картину на подставке, сделала незамысловатое движение рукой, и её ладонь засветилась таким же мягким теплым светом, который сейчас излучали стеклянные сферы-светильники. Классу предстало изображение Реджийской площади, а в центре неё — полыхающий ярко-фиолетовым пламенем костер, окутывающий уже полуобугленное тело умирающей девушки. — Оригинал картины был примечателен тем, что художник наложил на неё сложное руническое заклинание, и каждый человек видел казнённого по-разному. Как видите, автор этой репродукции видел девушку.       Ладонь Пакертон погасла, и та отставила картину в сторону. — Ранее уравновешенных, как вы поняли, называли «бездарными». Люди считали, что раз уж ты не принадлежишь ни к созиданию, ни к разрушению, то и к миру живых ты тоже, соответственно, принадлежать не должен. Запишите, пожалуйста: казни уравновешенных продолжались с 1340 год по 1410…       По мере того, как клокочущая в груди тревога нарастала и нарастала, Томас замечал, что пишущая рука словно его не слушалась. Буквы выходили кривые, пальцы тряслись, как околевшие, а глаза словно не хотели фокусироваться на листке. На юношу всё больше и больше накатывала волна из стыда, злости и волнения — эта тема точно была ему не по душе. — Класс, как вы считаете, почему люди казнили уравновешенных? — учительница повернулась к ученикам и скрестила руки на груди. — Каковы были их мотивы? — Да потому что от бездарных толку нет, — лениво произнёс кто-то с задней парты. Томас почувствовал, как щеки начали пылать. — Ну правда, зачем они нужны, раз колдовать не умеют? Пользы от них никакой, вот и жгли.       В классе повисла неловкая тишина. Кто-то издавал смешки, кто-то тяжело вздыхал, а Том поймал на себе сочувствующий взгляд учительницы. Юноша нахмурился и уставился в парту. — Майкл, позвольте вам напомнить, что именно те редкие индивидуумы, которых вы только что назвали «бездарными» и помогли современному миру обрести ту форму, которую он сейчас имеет, и позволили людям экономить их волшебную энергию, — хмуро сказала Мисс Пакертон, скрестив руки на груди. — У кого-нибудь есть ещё варианты? — А вот от этого тогда какой толк? — надменный мальчишка показал пальцем в сторону Томаса. Юноша молчал. — Я вот лично был бы не против его сжечь. — Пошёл к черту, Боуман, — злобно процедил раскрасневшийся Том, поворачиваясь к языкатому обидчику. — Я, в отличие от тебя хотя бы таблицу умножения знаю и разговаривать могу членораздельно. — Боуман, Грэм, прекратите немедленно!       Проигнорировав замечание учительницы, Майкл расхохотался, встал с места и подошел к Томасу. Несмотря на то, что обидчик был ниже Тома на полголовы, по массе тела Грэм ему сильно уступал, и когда этот амбал нависал над твоей партой всем своим нелепым квадратным телом, то становилось не по себе. — А что ты сделаешь, если тебе придется участвовать в дуэли, конопатый урод? — сказал он и опёрся о парту рукой. — Таблицу противнику расскажешь?       Больше Томас терпеть не стал. Грэм вскочил с места и со всего размаху вмазал Майклу прямо в висок, и Майк, глухо охнув, отшатнулся от парты. В следующее мгновение в классе поднялся невыносимой громкости гул — рев обидчика, охи и визги одноклассниц, требования Пакертон сиюминутно прекратить конфликт — все смешалось в одну кучу и превратилось в разноголосую кашу. А через секунду после этого в скулу Томаса метко прилетел увесистый кулак Майкла, и окончательно разозлившийся Грэм не заставил себя ждать — началась самая настоящая драка. Повздорившие вцепились один в другого, толкаясь и выкрикивая очень неласковые слова, не стесняясь размахивать кулаками, скалиться и обзываться. Одноклассники сцепившихся разбежались по углам, словно тараканы, и никто не спешил вмешиваться в потасовку — кто-то даже одобрительно кричал. — Сепаратио! — внезапно разбушевавшиеся юноши отлетели друг от друга в разные концы класса, а всем ученикам предстала удивительная картина — под потолком висела маленькая деревянная гладкая дощечка с высеченным на ней светящимся символом. Стоило только Томасу поднять глаза на руну, как та упала прямо посередине класса и, отскочив от деревянного паркета, прискакала прямо к его ногам. На дощечке были два треугольника, смотрящие концами в разные стороны.       Не успел юноша толком разглядеть руну, как мисс Пакертон отвесила Грэму подзатыльник и забрала дощечку. — Сколько раз мне еще нужно будет тратить руны, чтобы вы прекратили разводить непонятно что на моих уроках?! — восклицала Пакертон, пока оба виноватых вставали на ноги. — Оба — в кабинет к директрисе, сейчас же!       До директорской двери провинившиеся дошли в абсолютном молчании, хотя бы потому, что находились под пристальным наблюдением учительницы. Стоило Пакертон сопроводить юношей до кабинета, как та, быстро пригрозив обоим, что если они посмеют сбежать, то она будет «первая, кто об этом узнает» моментально пропала за поворотом, и Майкл с Томасом остались стоять возле двери, как истуканы. — Хоть сто своих тупых табличек выучи, — негромко процедил Боуман, смотря на Томаса. — Вот так вот… — Майкл поднял руку и совершил круговое движение пальцем, и вокруг его кисти обвилась зелёная светящаяся спираль, и тут же исчезла. — Ты сделать никогда не сможешь. — Точно так же, как и ты никогда не сможешь сдать самостоятельную работу с открытым учебником, — усмехнулся Грэм, и скула неприятно загудела. Конечно, чего же ей не гудеть — от такого-то удара точно синяк останется. — А таблица умножения всего одна, урод квадратный.       Майкл действительно чем-то напоминал квадрат из-за своего громоздкого крепкого телосложения. Мышечная масса у Боумана была повнушительней, чем у Грэма — последствия стычки явно больше скажутся на Томасе, чем на его квадратном недруге. — Ах, ты… — видимо, Майкл уже планировал снова навалять своему языкатому однокласснику, как дверь кабинета директрисы резко открылась, в проёме появилась никто иная, как разгневанная мисс Уайтвуд. Та надменно оглядела провинившихся мальчишек, и молча прошла вглубь помещения, оставив дверь открытой. — Я не могу выразить, как мне уже надоело разбираться с вами двумя, — устало, но зло сказала директриса, дождавшись, когда юноши займут два свободных кресла напротив директорского стола. — Вы и по отдельности приносите немало проблем, и еще непонятно, кто больше, так вы вместе — это просто катастрофа!       Майкл молчал, а Томас отчаянно старался не злиться. Если характер Грэма и в обычной ситуации уравновешенностью не отличался, то в данной ситуации юноша оказался тикающим динамитом на коротком фитиле — ещё чуть-чуть, и случится страшное. — Мисс Уайтвуд, это он первый начал! — начал возмущаться прямоугольник. — Он, как всегда, первый полез с кулаками, я и сказать ничего не успел! — Это враньё! — моментально вспыхнул Том. — Он просто посреди урока подошёл ко мне, начал обзываться, ну и я… — Грэм замялся. — Как-бы не выдержал. — Не выдержал? — директриса приподняла бровь и исподлобья посмотрела на ученика. — Вы имеете в виду, ударили господина Боумана в висок? — Вот! Вот, видите! — снова начал голосить тупой угол. — Сам сознается, что за одну безобидную шутку влепил мне прямо в лицо! — геометрическая фигура театрально захныкала. — Неужели вы это так оставите?       Только хотел Томас снова начать активно возмущаться и негодовать, как вдруг стоящее на полке чёрное перо засветилось мягким теплым светом, поднялось в воздух и зависло над стопкой пустых листочков. — Ну, сейчас и узнаем, как всё было, — раздражённо сказала директриса. Уайтвуд щелкнула пальцами, и один из листочков в стопке скользнул на стол. Женщина аккуратно зажала между пальцев перо и поднесла его к бумаге. — Разрешаю.       Перо юркнуло из пальцев директрисы и начало писать. Буквы оно выводило очень быстро, но чётко — без единой кляксы. Томас узнал почерк мисс Пакертон. — Замечательная, конечно, вещь, рунное перо, — проговорила директриса, бегло читая содержимое. — Можно легко узнавать все подробности вашей школьной жизни, господа Грэм и Боуман.       Оба юноши заметно напряглись. — …Майкл Боуман встал с места без разрешения учителя и начал нелестно высказываться в сторону Томаса Грэма, — Уайтвуд безэмоциально начала зачитывать документ. Тёмные глаза осуждающе посмотрели на Боумана. — Тем не менее, Томас первый начал драку, что и привело к срыву урока, я вынуждена была применить руну Сепаратио… — после этого предложения директриса щелкнула пальцами и листок отлетел в стопочку других таких же бумажек. — Что-ж, занимательно. Господин Боуман, как же вы объясните свою выходку на уроке?       Майкл оказался словно меж двух огней — то были жутко негодующий Томас и, судя по всему, ужасно уставшая от этого всего драчливого шапито мисс Уайтвуд. — Да я же сказал, это была просто шутка, — начал оправдываться он. — А этот псих вскочил и ударил меня, что мне оставалось делать? — Шутка, да? — процедил Грэм, сжимая руку в кулак. — Засунь свои тупые шутки себе знаешь ку— — Прекратите, Грэм! — внезапно повысила голос директриса, и провинившиеся чуть не подпрыгнули. — Что же вы за несносные мальчишки — один придумывает какие-то оправдания, второй совершенно не стесняется выражений, на минуточку, в директорском кабинете, и так по очереди! Великие Материи, за что мне это всё…       Мальчишки притихли. Уайтвуд было под силу напугать действительно кого угодно — будь то трусливый задира Майкл Боуман или сильно языкатый Томас Грэм. Женщина сжала переносицу, протянула руку к стопке бумаг, и в ладонь ей скользнул чистый листок. Уайтвуд взяла перо и что-то торопливо написала, после чего пододвинув листок к Майклу. — Отстранение от учёбы на два дня. — отчеканила она. — По возвращению — пятнадцать часов исправительных работ. Вместо того, чтобы махать кулаками, будете драить полы в туалетах, а то я вижу, руки вам занять нечем. — Но, Мисс Уайтвуд… — Вон из моего кабинета! — воскликнула директриса, и вся гора листочков лежащая на её столе взмыла вверх и закружилась по всему помещению. Томас зажмурился, а Боуман тут же выбежал за дверь, только пятки сверкали. Стоило Майклу скрыться из поля зрения разгневанной Уайтвуд, как листочки потихоньку начали возвращаться на свои места. — Сил моих больше нет с вами разбираться, — пожаловалась директриса, снимая очки. Та снова проделала махинацию с листочком и начала что-то писать. — Отстранение на неделю, Грэм. После возвращения в школу присоединитесь к Майклу и его увлекательной уборке. — Что? Это ещё с какой стати?! — вспылил Грэм. — Мисс Уайтвуд, я просто защищал свою честь, Боуман меня провоцировал! Войдите же вы в моё положение: если бы не его дурацкие провокации, ничего бы этого не было! Мне уже по горло слушать все эти обзывательства — в какой угол в этой школе не посмотришь — бездарный, жалкий, бесполезный! Что мне ещё остаётся делать — сидеть смирно и покорно кивать в ответ на каждое унижение? Ну уж нет! — Томас, я понимаю, что вам непросто, но за своим поведением нужно следить! — рявкнула женщина. На этот раз Грэм не испугался. — А у вас с этим, судя по всему, явные проблемы — каждый второй визит в этот кабинет так или иначе касается вас и вашего уж больно пылкого темперамента! Вы еще спасибо скажите, что я не стала писать вашей матери по поводу кражи химического оборудования на прошлой неделе, но, поверьте мне, я могу это исправить прямо сейчас, если вы не…       Перо в руке директрисы снова засветилось, на этот раз свет был очень тусклый и имел темно-синий цвет. — Хм… Разрешаю. Директриса положила новый листок поверх предыдущего, и перо начало писать. А вот этот почерк Том уже узнать не мог — буквы были маленькие, но широкие. Выглядели аккуратно, но, тем не менее, плохо читались — Грэм так и не успел ничего разобрать. Директриса схватила листок сразу же после того, как перо перестало выводить слова — видимо, Уайтвуд заметила любопытство Грэма. — Я оборудование, вообще-то, не украл, а одолжил, — пробурчал Томас, скрестив руки на груди. — Я все на следующий день вернул. — Вам, Томас, сегодня сказочно везёт, — проигнорировала его заявление Уайтвуд. — Вашему однокурснику требуется репетитор по химии, поэтому вместо вашего отстранения, я предлагаю вам альтернативный вариант. Я назначаю вас помогать ему по предмету, и если его результаты будут улучшаться, то у вас появится возможность исправить вашу репутацию среди учеников и учителей. И, конечно, избежать судьбы господина Боумана… — Больно надо, — съязвил Грэм, хмурясь. — Чихать я хотел, кто тут что обо мне думает.       Та сняла очки, положила их на край стола, сложила руки в замочке поверх полученного письма и посмотрела Томасу прямо в глаза. Грэму стало не по себе. — Послушай, Том. — директриса внезапно перешла на ты. — Ты же такой умный мальчик. В начальной школе получал хорошие оценки, был таким добродушным, со всеми дружил. Почему же ты прячешь того Томаса за панцирем из грубости, оскорблений и цинизма?       Томас молчал — Уайтвуд сумела надавить на больное. Юношу в школе не любили почти никогда — в начальной школе у него действительно была целая куча друзей — как же можно устоять перед маленьким обаятельным гением? Тома холили и лелеяли, обожали за дружелюбность и общительность, хвалили за не по годам недюжинный ум и пророчили ему великое будущее, но сразу после достижения порогового возраста проявления магической способности — 12 лет — Грэм стал никому не нужен. С тех пор в школе не было и дня, когда он не ловил на себе косые взгляды бывших друзей и не получал сочувственных слов от учителей: жизнерадостность и добродушие угасали всё больше с каждым брошенным в его сторону злым словом, положительные черты характера сменялись злобой и агрессией, оставляя после себя лишь одно нарастающее, клокочущее чувство, сидящее у Томаса на плечах, хмуря его брови и сгорбливая спину — ненависть. К школе, к одноклассникам, к урокам и окружающему Грэма миру, но больше всего на свете — больше неисчислимых обидчиков, неловких пауз в разговоре с учителями и врачами, натянутыми улыбками и ненастоящих сахарных слов сожаления — Томас ненавидел себя самого. Он терпеть не мог свои веснушки, на наличие которых ему то и дело любили указывать злые однокурсники, непослушные торчащие в разные стороны волосы, чересчур худой торс, нелепые длинные пальцы, как у паука, и, конечно, полное отсутсвие даже намёка на волшебную способность. В юноше не было ни одной детали, которая не вызывала у него рвотных позывов — Том не мог терпеть себя настолько, что время от времени ему было тошно даже смотреть в зеркало. Но наихудшей частью было то, что каждый день в школе Томасу так и норовили тыкнуть пальцем в каждую волнующую юношу деталь и от души посмеяться, и Грэму только и оставалось, что с дикими воплями бежать на задир и размахивать кулаками, игнорируя подступающие к горлу горькие слёзы и прятать за бешеной злостью много лет съедающую его душу грусть. — Я хочу пойти тебе навстречу, понимаешь? — сказала директриса, немного подавшись вперед. — Я прекрасно знаю, как тебе тяжело, и я… — Ничего вы обо мне не знаете, мисс Уайтвуд, — словно не своим голосом заговорил Том. — Вы ничего не знаете, потому что не вам в коридорах скандируют «бездарность», не на ваши вещи разливают зелья, и не вас провоцируют просто потому, что вам не под силу изменить то, с чем вы родились. Меня уже заманало слушать пластиковые сочувственные речи от моих учителей и ядовитые насмешки от моих однокурсников, поэтому хватит притворяться, что вам хотя бы немного на меня не всё равно. Вы, дорогая мисс директриса, ничего не знаете и ничего не понимаете, потому что вы — не я.       Женщина ничего не ответила. На самом деле, на подсознательном уровне Том хотел, чтобы Уайтвуд сказала хоть что-нибудь ободряющее — да хоть кто-нибудь когда-нибудь сказал что-нибудь искренно ободряющее, даже если это была противная ворчливая директриса. Юноше даже не хотелось ей грубить, но у Грэма как будто не получалось заставить себя говорить что-то иное, помимо язвительных оскорблений и циничных комментариев. Уайтвуд вздохнула, надела очки, быстро что-то написала на обратной стороне листка, лежащего под её руками и убрала его в какую-то из стопок. — Можете идти, Грэм. — сказала женщина. — Имейте в виду, что успеваемость вашего подопечного будет зависеть от вашей работы. Если я узнаю, что вы отлыниваете от обязанностей, последствия будут очень плачевными, в первую очередь для вас.       Не намеренный больше выслушивать душные речи Уайтвуд, Том вскочил с места и чуть ли не ногой выбил дверь директорского кабинета, едва не ударив ей какого-то ученика. — Я прекрасно знаю, как тебе тяжело-о, Томас, — передразнивал директрису Грэм по пути домой. — Я все понима-аю, Томас… Ничерта вы не понимаете!       Томас вдруг с размаху ударил ногой какой-то первый попавшийся камень, да с такой силой, что тот взмыл в воздух, перелетел через чью-то изгородь и благополучно продырявил окно… которое оказалось церковным витражом.       Перед Томасом возвышалась небольшая, но тем не менее красивая церковь с двумя башнями — чёрной и белой. Над верхушками обеих башен, немного покачиваясь, парили две плоские скульптуры треугольников — над чёрной башней был белый треугольник, направленный заострением вверх, а над белой — черный, смотрящий, соответственно, вниз. Грэм уже думал броситься наутёк, но заметил, что из здания никакого шума не доносится. Том обошёл изгородь, и взору юноши предстала маленькая табличка, висящая возле входа — по средам в церкви нет никаких служений, но для посещения она, тем не менее, была открыта.       У Грэма была религиозная семья, но сам он в Величие Материй никогда не верил — ему казалось глупым просить что-то у какой-то картинки, при этом зачитывая какие-то бредовые, непонятно кем написанные стишки. Тем не менее, Томасу стало любопытно, и тот рискнул зайти внутрь.       Церковь внутри казалась еще меньше, чем снаружи — в ней было всего несколько рядов скамеек, а сам алтарь, кажется, по размерам уступал сцене в школьном актовом зале. Тем не менее, помещение нельзя было назвать некрасивым — над алтарем возвышался хоть слегка и побитый, но не менее впечатляющий церковный витраж — с женщиной и мужчиной в чёрных и белых одеяниях, а прямо над ним располагалась внушительных габаритов каменная надпись:

«Ortus Atque Obitus»

      Томасу даже стало жалко, что он так некрасиво обошёлся с витражом — работа была действительно очень живописная. — Религия ваша, может, и белиберда, — проговорил самому себе Томас. — Но окошки у вас, конечно, загляденье.       Вскоре Грэму стало скучно рассматривать церковь, и тот поспешил уйти — мало ли, кто-нибудь ещё зайдет и настучит ему по голове за дыру в разноцветном окне.       Домой Томас пришёл уже совсем почти не злой — немного развеяться оказалось правильным решением. Провернув ключ в скважине и открыв дверь, Том оказался в своей прихожей. Было тихо — дома никого.       Это был небольшой двухэтажный коттедж с недорогой мебелью, множеством фотографий и целой кучей гробов — родители Томаса оба работали в похоронном агентстве, поэтому к находящимся в доме гробам разных форм и размеров Том уже давно привык. Иногда было странно смотреть на них и думать, что вот, скоро в нём будет лежать чье-то мертвое тело, а сейчас он стоит у меня дома, как ни в чем не бывало.       Решив не засматриваться на гробы, Томас прошёл в гостиную и чуть ли не с разбегу плюхнулся на диван. Сегодня для него был очень непростой день, и хотелось хоть пару минут полежать в тишине, не слушая ни криков Майкла, ни лекций директрисы.       Юноша поднял глаза к потолку, и вдруг заметил, что картина, висящая над камином, почему-то обрела новые очертания — всю свою жизнь он не придавал ей никакого значения, но сегодня он узнал на ней двух человек — женщину и мужчину в белой и черной мантиях. К Грэму пришло осознание — это была икона.       Томас о чем-то задумался. Еще немного порассматривая картину, Том встал с дивана, вплотную подошёл к стоящему в углу большому круглому зеркалу во весь рост, провёл по нему рукой, и вместо отражения рыжего долговязого юноши, в зеркале появилось старческое лицо с очень длинным носом и глазами без зрачков. — Здравствуй, юный господин, — басом заговорило зеркало. — Чем тебе необходим? — Отто, пообещай, пожалуйста, что не будешь говорить матери, — Томас скрестил руки на груди и наклонился к зеркалу, словно боялся, что в пустом доме его кто-то услышит. — Напомни, как обращаться к материям. Мне просто интересно, я в эти ваши бредни не верю. — Ты знаешь правила, юнец, — проворчал Отто. — Запомни, Томас, наконец — я расскажу, что пожелаешь… но если рифму предоставишь.       Томас закатил глаза и раздраженно вздохнул, но всё же заговорил: — Друг мой, зеркало, скажи, — хмуро начал Том. Именно тогда, когда он обращался к волшебным зеркалам, он очень жалел, что пропускал уроки рифмования в средней школе. — Да всю правду расскажи… Поведай мне об обращении, — Юноша стыдливо отвел глаза. — К Созиданию и Разрушению. — Юнец, так ты религиозен? — брови Отто взметнулись вверх. — Не знал, не знал, прошу простить. — В ответ на это Томас вдруг нахмурился, но не сказал ни слова — рифму нарушать было нежелательно — мало-ли, зеркальный старик снова докопается. — Да я шучу, не будь так грозен! И все-же, лучше запиши: «Ortus Atque Orbitus…       Томас вдруг со всех ног бросился искать хоть что-то, чем и на чём можно написать. Все еще молча. Отто, судя по всему, безумно нравилось издеваться над Грэмом-младшим — на стариковском лице заиграла насмешливая улыбка. Наконец, Томас нашёл перо и кусочек какой-то бумаги, и зеркало продолжило: — «У всего есть последствия, все имеет свою цену, все имеет обратную сторону. Все, что мы делаем, отражается на наших жизнях и на жизнях других. Я принимаю это и хочу попросить вас о помощи». — А где рифма, Отто? — сморщил нос Томас, записывая так быстро, как он только мог. — Больше вообще тебе стихи рассказывать не буду! — Это архивная информация, юнец злоречивый, — закатил пустые глаза Отто. — Кому-ж взбредет в голову рифмовать архивы?       Томас снова замолчал и покивал — мол, согласен. — Итак, слушай дальше… Когда вы обращаетесь к Великим Материям, вы должны сомкнуть руки в замочек и рассказать о своей просьбе, а после перекрестить большие пальцы и сказать «Votum Gratias». Но, самое главное, бойтесь своих желаний — они могут сбыться. — Ага… — сказал Том, написав последнее предложение. — Это всё?       Томас поднял глаза на зеркало, но Отто там уже не было — в отражении вместо длинноносой полностью белой головы старика Том снова увидел себя. — Гандон зеркальный, — пробубнил юноша и перевел взгляд на листочек, а затем на икону. У него было странное чувство насчет всей этой затеи, но Грэм все равно набрал воздуха в грудь, сложил руки в замочек и заговорил. — Ortus Atque Obitus…