Призраки

Наутро, открыв глаза, Юра не сразу понял, что его разбудило, и несколько секунд лежал, глядя в стену. Было светло и, очевидно, давно: свет, поскольку ставни они никогда не закрывали, заливал всю комнату, выставляя напоказ каждую щербинку в некогда белой штукатурке. Юра уставился на ближайшую, но, проморгавшись, понял, что это вовсе никакая не щербинка, а комар, сонный и жирный, похоже, напившийся за ночь его и Гошкиной крови. Он вяло взмахнул рукой, и комар, дернувшись с места, медленно взлетел по спирали к абажуру и пропал из виду. Юрина рука обессиленно упала обратно на кровать. — Юр, — прохрипел Гошка. — Выключи этот ебучий будильник. И правда, играла крикливая стандартная мелодия, которую Юра использовал для будильника, причем так громко, что было неясно, почему он сразу не обратил внимания. Еще некоторое время у него ушло на то, чтобы, забравшись с головой под одеяло, найти телефон, который оказался почти посередине кровати, под его ногой. Гошка, после того, как он нажал на «стоп», издал нарочито тяжелый стон. — Семь утра, ты охуел что ли? — Ложиться надо вовремя. — Юра уронил голову на подушку. Вчера ему было не до того, и он забыл отключить будильник, который заранее опрометчиво поставил на всю неделю, но объяснять это Гошке он не собирался. — Сегодня выходной, чего тебе неймется? Юра не ответил. Гошка пробормотал: «Пиздец», — и отвернулся к стене. Его кровать жалобно скрипнула. Юра закрыл глаза. Теперь ему стало слышно, как на улице выводит длинную переливчатую руладу какая-то птица, издалека ей вторит другая, а еще дальше поет третья или, быть может, это эхо от пения первой скатывается с гор. Он знал, что больше не уснет, но лежал неподвижно, прислушиваясь сквозь птичий свист к собственному телу. Он не был уверен, что именно изменилось, но что-то определенно стало иначе. Руки, сердце, легкие, желудок — все ощущалось по-другому. Как будто раньше он всем этим пользовался в кредит, а вчера этот кредит наконец-то был выплачен, и теперь его тело полностью принадлежало ему. Он думал о своих пальцах и знал, что они могут не только перебрать воздух в красивом жесте под конец программы или завязать ему коньки, думал о своих ногах и понимал, что они не только донесут его до тренировки и обратно, не только будут держать его до последней крупицы сил и дольше, думал о своих глазах, которые видели столько белого льда, столько пасмурного неба, а могли видеть еще так много другого. И это касалось не только физической близости, это было гораздо больше, масштабней — он ощущал настойчивое желание пробовать, узнавать, искать и находить новое, пытаться и просто жить не только теми способами, которыми жил раньше, а тысячей, миллионом иных, — и в то же время все сводилось к тому, что произошло вчера, росло из него, увеличиваясь до размеров, которые не вмещались в воображение, однако корнями оставаясь все там же. Или лучше сказать здесь же? Здесь, на третьем этаже, если считать по прямой, то всего в десятке метров от его собственной кровати. Юра повернул голову и попытался определить, спит ли Гошка. Сопения слышно не было, но его плечо и бок поднимались и опадали размеренно и плавно. Тогда Юра вытащил из-под подушки футболку, в которой обычно спал и которую вчера не стал надевать (хотел даже лечь вообще без всего, но побоялся во сне сбросить одеяло), и, прижимая ее к груди, сел на кровати, развернулся и спустил ноги на пол. Нарочно поерзал, заставив пружины скрипнуть. Гошка не пошевелился, и тогда он, встав на ноги, быстро дошел до ванной, запер за собой дверь и уронил футболку на закрытую крышку унитаза. Он почистил зубы, рассматривая себя в зеркале, пытаясь найти что-то новое в своем заспанном лице, в глазах, которые не желали до конца открываться и слабо горели из-под полуприкрытых век привычным светло-зеленым, в губах, которые уж точно должны были нести следы, однако на первый взгляд тоже выглядели как обычно. Он внимательно осмотрел свою шею, но и шея была чистой, без единой отметины. На какую-то секунду он даже задался вопросом, не приснилось ли ему то, что было вчера. Что если он, и правда в лихорадке, на самом деле пришел из города один и поднялся к себе в номер, где сразу же уснул и увидел во сне красочную, невероятную, глупейшую галлюцинацию? Потом он все же нашел кое-что: синячок на бедре — маленький, серый, вполне походящий на отпечаток пальца. Конечно, на его теле всегда были синяки, которые проходили, может быть, только в короткие пару недель отпуска после завершения сезона, но именно этот он, кажется, раньше не видел. Юра осторожно погладил его, надавил, вызвав вспышку очень слабой боли — даже не боли, а просто нечеткого ощущения того, что он там есть. Не то чтобы ему нужны были доказательства, разумеется, он не считал всерьез, что ему все приснилось, но какое-то связующее звено, что-то материальное, что-то, что он мог потрогать… Он надавил еще раз и, подняв голову, улыбнулся своему отражению. Возможно, что-то изменилось в его улыбке, но он не был уверен. Раньше он не испытывал ни желания, ни необходимости изучать и запоминать себя, он просто был, как говорилось в его профиле в Инстаграме, фигуристом, чемпионом России, чемпионом Европы, бронзовым призером чемпионата мира, олимпионником, студентом. Но теперь он был кем-то еще, и это все меняло. Юра умыл лицо, однако в душ, как и вчера, лезть не стал. Вместо этого он надел футболку и на цыпочках вышел из ванной. Достал из шкафа вчерашние шорты, сунул ноги в шлепанцы. Ключи, телефон. Было десять минут восьмого, и завтрак по идее уже начался, но в выходной на него в такую рань пошла бы разве что Барановская, а большинство наверняка собиралось просто его проспать. Юра выскользнул в темный коридор, тихо прикрыл за собой дверь и бесшумными прыжками взлетел по лестнице на третий этаж. Комната Отабека была слева, справа он миновал номер Моны Томсон и остановился у предпоследней двери. Примятая временем и въевшейся грязью красная ковровая дорожка в ширину занимала не весь коридор, оставляя справа и слева полосы голой доски. Юра встал так, чтобы его ступни оказались наполовину на ковре и наполовину на деревянном полу, потоптался, оценивая точность на глаз. Он просто тянул время, к тому же очень глупым образом. Он не думал, что Леруа сегодня не захочет его видеть, нет, дело было в чем-то другом. Возможно, в том, что каждый момент теперь стал максимально важен, обрел особый вес и требовал задержаться в нем, выдохнуть, осмотреться, — особенно этот момент, в котором он готовился постучать в номер Леруа после того, как покинул его чуть меньше восьми часов назад, понимая при том, что восемь часов — это очень и очень много. Когда Юра все-таки постучал, ему сначала никто не ответил. Он постучал еще раз, побарабанил кулаком, рискуя разбудить кого-нибудь из соседей, замер и прислушался. Ни звука: ни скрипа половицы, ни шелеста одеяла, ни глухого «да-да, сейчас иду». Дверь распахнулась неожиданно и резко, когда он уже начал паниковать, и Леруа предстал перед ним в одних трусах, потирая висок возле глаза, который медленно открылся и так же медленно моргнул. — Это я, — сказал Юра. — Привет. Леруа смотрел на него молча, может быть, секунд двадцать. Его скулы покрывал серо-синий налет щетины, на правой щеке коротким розовым шрамом отпечаталась складка на подушке, клок волос сзади смешно торчал вверх, словно плавник. Юра неуверенно улыбнулся, не зная, надо ли говорить что-то еще и если да, то что, а потом Леруа шагнул к нему, схватил его за руку и буквально втащил внутрь. Дверь хлопнула слишком громко, и еще громче Юра приложился об нее спиной, когда Леруа набросился на него с жадностью весь день не кормленной собаки, по-собачьи, даже по-волчьи терзая зубами кожу его шеи, которая отлично помнила вчерашние ласки, хранила их в себе и сразу выплеснула на поверхность все ощущения, которые они вызвали тогда, только теперь Юра встретил их уже без дрожи, принял их сразу, не попытался их отвергнуть. Он повернул голову, прижимаясь макушкой к двери, и подставил Леруа свою шею с другой стороны, стиснул бедрами колено, которое вдвинулось между его ног и вжалось в его пах. Ему нравилось, что с ним не церемонятся, не спрашивают, можно ли, не пытаются сначала поговорить. Он не сомневался, что время для разговоров еще будет: очень много времени — или очень мало, как посмотреть. Он взял голову Леруа с обеих сторон под ушами, повернул ее к себе лицом и попытался приставить губы к губам, однако Леруа увернулся и пробормотал: — Я еще не умывался. Юра, не отвечая, снова потянул его на себя, все-таки неловко прижался ртом и ткнулся языком в зубы, которые, чуть помедлив, разошлись и впустили его внутрь, где было сухо и немного липко, но быстро стало горячо и влажно. Руки обвились вокруг его талии и, приподняв его, почти посадили на ногу, которая вошла еще дальше между его бедер. В животе у него что-то приятно скручивалось, и уже знакомое чувство тепла расходилось по всему телу, словно его опустили в горячую ванну, но как бы изнутри, как бы наружу всеми нервами, наружу сладко сжимающимся сердцем. Когда спустя несколько минут они оторвались друг от друга и, тяжело дыша, посмотрели друг другу в глаза, Юра уже находился слишком близко к грани. Взгляд Леруа стал осмысленным и больше не казался сонным: он сверкал озорством и радостью, предвкушением и опасным безрассудством. Возможно, Юра пытался прочесть в нем то, чего в нем на самом деле не было, но он видел и нечто более тяжелое, громоздкое, неповоротливое, похожее на печальное древнее чудовище, живущее на дне мутного пруда с самого начала времен, — и он почти готов был узнать это, по наитию понять, что это такое, хотя никогда с ним раньше не сталкивался. И оно его пугало, но потом Леруа заговорил, и он перестал об этом думать. — Я так рад, что ты пришел, — сказал Леруа. — Я и не надеялся, что ты придешь. Но я надеялся, что ты мне приснишься, а ты меня подвел. — А что тебе снилось? — Фельцман. Он смотрел на меня осуждающе. — Врешь. — Юра склонил голову набок. — Тебе не снился Фельцман. — Если честно, я не помню, что мне снилось. Я спал очень крепко. Но ты здесь, и я могу представлять, что мы провели вместе ночь. — Тем более, что я еще не мылся. — И я. Чувствуешь себя на моей коже? Юра сунул нос под его подбородок, прижал ноздри чуть ниже кадыка, вдохнул и задержал дыхание. — Не здесь, — сказал Леруа. Юра почувствовал вибрацию этих слов в области переносицы, во рту, в горле. Он отстранился и посмотрел скептически, не очень пряча за скептицизмом вязкую жажду. Леруа ответил все тем же лукавым взглядом, а потом убрал ногу. Они шагнули одновременно: Юра вперед, он назад, — развернулись на сто восемьдесят градусов, и теперь уже Леруа оперся спиной о дверь, а Юра облизнул губы и опустился перед ним на колени. Он думал об этом еще вчера, это было одним из звеньев того хоровода мыслей, который гулял по его голове, прежде чем он смог заснуть, и не только это, но этого он хотел, наверное, даже больше, чем ощутить член Леруа внутри себя, может быть, лишь потому, что лучше себе представлял. Он сунул пальцы сверху под резинку трусов и, подавшись ближе, неуверенно потерся щекой о член, выступающий бугром под тканью. Леруа издал короткое мычание, которое прозвучало достаточно одобрительно для того, чтобы Юра нашел в себе смелость потянуть его трусы вниз. Член качнулся возле его лица плотным, тяжелым весом. Юра взял его рукой, оттянул крайнюю плоть, чтобы головка, и так уже обнажившаяся, выдавалась вперед как можно сильнее, а потом осторожно коснулся кончиком языка уздечки. Сглотнул слюну, провел дрожащую линию вверх до отверстия уретры. Вкус был терпким, но не неприятным, и он чувствовал идущий от чужого тела живой жар, которой что-то развинчивал и расшатывал у него в горле. Переместив руку к основанию ствола, он накрыл головку ртом, сжал губы и попробовал двинуть головой. — Подожди. — Пальцы Леруа тронули его под подбородком. — Полижи еще. Это охуенно выглядит. Юра расслабил губы и, немного отстранившись, потер их друг о друга. Конечно, он знал, что Леруа смотрит и будет смотреть на то, что он делает, но слышать это было так стыдно и так возбуждающе, что кровь застучала у него в висках. Он положил головку себе на язык плашмя, подержал ее, покатал в открытом рту вправо и влево, облизывал ее по ободку и просто снизу вверх, обхватывал губами, смачивая слюной, которая выделялась так обильно, что он не успевал ее сглатывать и она капала ему на шорты. Продолжая придерживать член Леруа одной рукой, другую он опустил и, засунув себе между ног, тер основанием ладони пах, но это не приносило ему облегчения. В какой-то момент Леруа осторожно положил пальцы на ствол чуть выше его собственных и принялся двигать ими: сначала едва-едва, так что Юра лишь изредка цеплял зубами головку, которую продолжал прилежно вылизывать, затем все быстрее и уже совсем быстро — и тогда ему пришлось остановиться, просто замерев с открытым ртом. Леруа вдвинул член еще чуть глубже ему в рот, взял его за волосы на затылке, несколько раз сильно дернул, задевая небо, и теплая жидкость вылилась на язык, который Юра инстинктивно поднял, чтобы защитить горло. Было немного кисло, но в целом он не ощутил вкуса, потому что проглотил все почти тут же, не сразу подумав, что можно было этого не делать. Впрочем, он все равно бы проглотил. Леруа вытащил свой член у него изо рта и отступил вплотную к двери. Юра подолом футболки вытер мокрый от слюны подбородок и посмотрел вверх. Он чувствовал, что его лицо пылает: то ли от стыда, то ли просто от физического усилия. Леруа взирал на него тем самым напряженным взглядом, который он впервые увидел на катке и который теперь узнавал без усилия, как старого знакомого. — Ты бомба, — сказал Леруа. — Я собирался показать тебе, как это делают настоящие профессионалы, но ты в помощи, похоже, не нуждаешься. — Ну и сколько же членов ты отсосал в своей жизни? Юра протянул руку, и Леруа помог ему подняться, а потом переплел их пальцы. — Пусть это останется тайной. — Ноль? Вместо ответа Леруа поцеловал его тягуче и медленно, без языка, просто обхватывая его губы своими, прижимая и выпуская сначала нижнюю, затем верхнюю и снова нижнюю. Юра закрыл глаза и позволил себе существовать в этом аккуратном поцелуе, имеющем так мало общего с темным взглядом, взглядом, в котором не было дна, а когда он закончился, произнес: — Я знаю, что ты не такой опытный, каким хочешь казаться. — В какой момент тебе показалось, что я опытный? — Леруа улыбнулся широко и нервно. — И даже если бы я был. С тобой все по-другому. — Ты говоришь это всем девчонкам. — И никогда не говорил парням. Но в кои-то веки это не преувеличение. — Трусы надень. Юра указал подбородком на его опавший член. Трусы сползли к самым лодыжкам, и Леруа вышагнул из них и ногой пнул их в сторону кровати. — Зачем? Можно сразу идти в душ. — Тогда я пойду? — Иди. — Ну пока. Юра потянулся к ручке входной двери. Леруа взял его за плечи, развернул в сторону своей ванной и подтолкнул в спину, но тут же поймал снова, развернул обратно и оставил на его губах еще один небрежный, мокрый поцелуй. — У нас ведь есть время? — У нас его вообще никогда не было. — Не говори так. У нас есть все, что у нас есть, мы не отдадим ни секунды. — Тогда я разденусь здесь, — решил Юра. Но Леруа не дал ему этого сделать и раздел его в ванной, поставив перед зеркалом, которое отражало его только до середины груди. Этого, впрочем, было достаточно, чтобы видеть, как Леруа, уже избавив его от футболки, стоя сзади, зарывается носом в его волосы, дышит открытым ртом ему в шею, трется щетиной о голую кожу плеча. Его руки в это время, расстегнув шорты, мягкими движениями гладили его живот и бедра, не притрагиваясь, однако, к члену, до которого вполне могли бы дотянуться. Но Юра об этом не беспокоился. Он накапливал возбуждение каждой клеточкой, зная, что разрядка окажется сиюминутной, но рост может быть сколь угодно долгим. Черные волосы и темная по сравнению с его собственной бледностью кожа заставляли Леруа казаться его тенью на белой кафельной стене. А может, он и был тенью. Может, они были одним человеком в двух разных телах. Если случается обратное, то и это должно быть реально. Юра откинул голову назад, и под его затылком прокатилась мышца Леруа, который как раз в этот момент провел рукой вверх по его животу и груди, чтобы обхватить ладонью его полностью открывшуюся шею. Если бы он хотел перерезать ему горло, сейчас был бы самый подходящий момент. Конечно, Юра не считал всерьез, что Леруа помышляет о чем-то подобном. И, конечно, опасаться следовало совсем не этого. Наконец они забрались вдвоем в маленький даже для одного человека душ, и он вспомнил, как боялся идти мыться в одном помещении с Леруа в тот день, когда они катали свои программы. Теперь он называл это словом «боялся», хотя тогда использовал другие, и теперь же понимал, что страх вырос не извне, а изнутри. Теперь и тогда, но ведь, — подсказал ему внутренний голос, — это было только вчера. Всего лишь вчера. Что если каждый день отныне будет длиться так же долго, вмещать в себя так же много, становиться новым жизненным этапом, столь же далеким от предыдущего, как Марс от Земли? Но, будто в пику этой мысли, в душе они справились даже слишком быстро. Леруа торопливо намылил его плечи, грудь и живот, а потом взялся за его член и принялся дрочить ему скользкой от геля ладонью, в то время как другая рука обнимала его за талию и сперва как бы невзначай сползала на ягодицы, однако быстро осмелела и начала прихватывать и мять их, забираться между и задерживаться, прижимая к отверстию палец. Вода была нисколько не горячей, как обычно, максимум тепловатой, но сейчас Юра был этому рад, потому что внутри у него все пылало, и льющаяся по хребту прохлада позволяла ему крепиться и не растечься лужей в ногах у Леруа, за мокрые плечи которого он держался так крепко, что ему, наверное, было больно. Но Леруа, разумеется, ничего не говорил. В какой-то момент Юра пресек его попытку встать на колени, и он, ухмыляясь, вернул правую руку под его ягодицы, а левой задвигал с удвоенной силой, и всего через какую-нибудь минуту после этого Юра излился ему в ладонь. За то время, что он стоял, упираясь головой в пластиковую дверь душа и выравнивая дыхание, Леруа догнал его самостоятельно, специально повернувшись так, чтобы брызнуть спермой ему на живот. Юра, выдавив на пальцы еще немного геля, попытался, надеясь, может быть, продлить удовольствие, взять их члены в одну руку, но из-за того, что они были разного роста, толком ничего не получилось: его ладонь норовила соскользнуть вбок, а запястье неловко выворачивалось. Леруа снял душ с держателя и смыл с них обоих хлопья мыльной пены. Он улыбнулся, направив струю Юре в грудь, и сказал: — Мы уже торчим в этом душе дольше, чем я провел здесь за всю неделю. — И проторчим еще. — Юра протянул руку и потрогал его до сих пор стоящие торчком волосы. — Надо вымыть тебе голову. Леруа, пожав плечами, поднял душ, но занес его не над своей, а над Юриной головой. Волосы, которые и без того уже нельзя было назвать сухими, мгновенно вымокли и прилепились к щекам. Юра, отфыркиваясь, вырвал у Леруа душ и наставил ему в лицо, но напор был слишком слабый, и фокус не удался. Тем не менее, ничего не оставалось делать, кроме как действительно вымыться полностью, постоянно толкаясь, касаясь друг друга всеми частями тела и хватаясь друг за друга с отчаянием утопающих, начиная целоваться и забывая о том, что существуют другие места, другие минуты и другие люди. Когда они все-таки выбрались из ванной, привели себя в порядок, оделись и высушили волосы, время приближалось к девяти, и теперь Юра понимал, что идти к Леруа с самого утра было опрометчиво, что этим он может только привлечь внимание к своему необычному поведению. Однако он ни о чем не жалел и, остановившись на первой ступени лестницы, прежде чем спуститься к себе на второй этаж, с минуту постоял, вспоминая и запоминая каждое ощущение — не только те, что были связаны с прикосновениями, но и те, что вызывали в нем сначала сонный, а потом до предела ясный, напряженный, почти острый, словно нож, взгляд Леруа, вид разобранной постели, которую они так и не разобрали вчера, мускусный запах нагревшейся кожи, плеск воды и странное чувство того, что он выпрыгнул в другое измерение и может делать там все, что захочет, и когда надоест, просто вернуться обратно. А если не надоест, то не возвращаться вовсе. Но он очень быстро осознал, насколько это далеко от правды. — Ты где ходишь? — спросил Гошка, высунувшись из-за дверцы шкафа, в котором, видимо, искал майку, потому что выше пояса на нем ничего не было. — Завтракал уже? — Да, — соврал Юра и тут же прикусил язык: вряд ли Гошка будет проверять, но ложь может всплыть потом абсолютно в любом разговоре. — То есть я спускался. Но что-то нет аппетита. — Ах, да. — Гошка закрыл шкаф и быстро натянул на себя незнакомое Юре кошмарное кислотно-зеленое поло. — Ты же у нас больной. Как самочувствие? — Не очень. — Юра собрался покашлять, но, уже начав, решил, что лучше не стоит, и в результате следующая фраза получилась как раз достаточно сдавленной и вымученной. — Я, наверное, не иду с вами на пляж, полежу еще. Попозже, может, приду. Гошка нахмурил брови и упер руки в бока, очень достоверно отыгрывая строгого тренера, которому все-таки не наплевать на здоровье своих учеников. Молодец, далеко пойдет. Юра закатил глаза и поплелся к своей кровати. — Давай скажем Фельцману. — Да что скажем. Все нормально. — Юра сбросил шлепанцы, сел и принялся взбивать подушку. — Ты всю неделю какой-то мутный. — Сам ты мутный. — Это с твоей стороны, между прочим, безответственно. Еще всех нас заразишь. — Угу. Высплюсь, приду после обеда и заражу. — Попроси хоть градусник. — Гош, вали уже нахрен жрать. А то без тебя все сожрут. Юра продолжал мять и разглаживать подушку, не желая и впрямь ложиться и создавать впечатление, будто ему хуже, чем можно подумать на первый взгляд. Гошка поцокал языком, но принялся обуваться. Юра достал телефон и открыл сообщения от Отабека: «Доброе». «Как дела?». «На завтрак идешь?». Пятнадцать минут назад. Он набрал: «Нет, полежу еще, пока не хочу есть». А Гошке он сказал, что уже ходил вниз, и как бы не запутаться в этой лжи. Отабек может заговорить с Гошкой о нем, потому что они живут вместе. Хорошо еще, что Отабек и Гошка не поменялись сразу после заселения (Гошка был бы только рад, но Фельцман не любил, когда свои жили с чужими, хоть Отабек и был почти свой). «А потом уже завтрак закончится», — ответил Отабек. — «Я спускаюсь, приходи, если надумаешь». Гошка вышел из комнаты, не сказав ему больше ни слова. С собой он взял чем-то набитый тряпочный рюкзак на завязках, из чего можно было сделать вывод, что возвращаться в номер перед пляжем он не собирается. Юра немного опасался, что он таки сдаст его Фельцману. Может, все же пойти на озеро? По крайней мере усыпить бдительность Отабека и Милы, которые могут решить, что он не болен, а на что-то обижен, и доебаться или обидеться в ответ. Если пойдет он, то пойдет и Леруа: они хотя бы будут вместе, а потом впереди еще вечер, можно как бы устать и вернуться пораньше… Нет, это был не вариант. Он уже устал: он лежал на кровати, и все его тело ныло, потому что ему не хватало того, чего в его жизни никогда до этого не было. Подумать только. Не секса, конечно, хотя его тоже не было. Узнавания, похожести, которая формируется не на поверхности, а в глубине, чувства, что все решено и ему не надо больше сопротивляться, прятаться, выдумывать неприязнь и даже ненависть. Чувство свободы. Очень смешно, учитывая насколько они были несвободны. Гошка действительно не возвращался, но где-то без пятнадцати десять в дверь постучал Отабек. Юра его ждал и заранее решил, что хотя бы внешне не будет притворяться больным: если он имеет право соврать, Отабек имеет право ему не поверить. Отабек, войдя в комнату, прошел прямо к его тумбочке, положил на нее нечто объемное, завернутое в несколько слоев бумаги, и только после этого повернулся к нему. — М? — произнес Юра. — Бутеры тебе, — сказал Отабек. — С сыром, ветчиной и салатом. Но ветчины немного. Фредерика из меня чуть душу взглядом не высосала, пока я их делал. — Может, ты для себя их делал. — Думаешь, для меня ей не жалко? Вот еще яблоко. Яблоко вылетело у Отабека из-под мышки и упало на кровать: зеленое, почти как Гошкино поло. — Помой только на всякий. — Спасибо. — Юра спрятал вздох, прочищая горло. Мельком он подумал о том, чтобы все рассказать. Отабек никогда не страдал гомофобией и к Леруа относился более или менее нормально: считал его надоедливым и самовлюбленным, но никогда, в отличие от Юры, не называл его мудаком или уродом. Они какое-то время были на одном катке. В любом случае, Юра не сомневался в его дружбе и в том, что он непременно подумает, прежде чем делать выводы. Остановило его, наверное, то, что он просто не знал, как об этом рассказывать. Слова все слишком упрощали, низводили до какого-нибудь общего места, типа проскочившей искры, или внезапно вспыхнувшего пламени страсти, или, еще хуже, просто осознания того, что они сидят в одной лодке и никто другой не поможет им добраться до берега. Но все было гораздо запутанней, даже если внешне казалось абсолютно прямолинейным. — Я просто подумал, они же нас обедом не кормят, — сказал Отабек. — И ты тут будешь до ужина сидеть. — Не буду. Я не настолько плох, схожу в город куда-нибудь. — Как ты себя чувствуешь? — Так же, как выгляжу. — Выглядишь немного взъерошенным. Но вообще нормально. — Отабек усмехнулся, огляделся и почесал в затылке. — Так, ну мы уходим. Не думаю, что весь день там проведем. — Да почему нет. Там и поесть можно, пляж-то цивилизованный. — Устанем на жаре. Если ты меня дождешься, можем вместе поесть. Юра с силой сжал зубы и кивнул, решив, что подумает об этом позже. — Пиши, короче, определимся. У меня была идея поспать и все-таки к вам прийти. — Ладно, тогда спишемся. Бутеры съешь, а то сыр запреет. — А все идут? — не удержался Юра. — Нет. — Отабек, который успел сделать шаг к двери, остановился и опять повернулся к нему. — Мона собралась гулять в город, и Леруа, наверное, с ней, потому что он тоже отказался. И за Фельцманом с Барановской вроде как приедет Дена, они куда-то намылились все вместе. — Ага. — Юра снял верхнюю салфетку с бутербродов, но тут же опустил ее обратно. — Спасибо за бутеры еще раз. — Не за что. Тогда до связи? — До связи, да. Когда Отабек ушел, Юра сел на кровать, раздумывая, что ему делать дальше. Он не мог написать Леруа, потому что не знал номера и был почти уверен, что в его аккаунты в Фейсбуке и Инстаграме имеет доступ его сммщик, не сам же он пишет все эти рекламные посты. Что если Мона и правда решила утащить его с собой, а он не смог отказаться? И когда собираются уехать Фельцман с Барановской? Не хотелось бы столкнуться с ними в коридоре. Он опять приоткрыл Отабековы бутерброды: стопку из пяти кусков белого хлеба, переложенных слоями ветчины и сыра, из-под которых там и здесь торчали обрывки салатного листа. Барановская явно этого не видела, а если видела, то не поняла, для кого он это собирает. Юра вернул салфетку на место, взял и снова уронил на кровать яблоко, несколько раз прошелся по комнате из угла в угол. До организованного пляжа было дальше, чем до заводей, и если Отабек и остальные хотели успеть до основной жары, им следовало поторопиться, но он прекрасно знал, как быстро собираются большие компании. Лучше было выждать. Он подошел к окну, поглядел вниз на пустынный двор, на две шестиугольные беседки, еще спящие в тени, и уже залитые светом кусты в дальней половине участка. Нет, отсюда он, конечно, не услышит, как они будут уходить. Слева из-за угла дома вышел, едва волоча ноги, синьор Мацца и направился куда-то по выложенной камнем дорожке, которая вела вдоль скрытого кустарником забора. На повороте он встал и вдруг посмотрел как будто прямо в Юрино окно. Юра непроизвольно отскочил назад, словно его застигли за чем-то предосудительным, а потом скривился и постучал себя по лбу. Он достал телефон и попробовал отвлечься на подписки в Телеграме, но уже через пару минут понял, что они его нисколько не отвлекают: ему надо было идти, делать, действовать, усталости как не бывало, теперь энергия и тревога в равных долях наполняли его тело, ему совсем не требовалась передышка. Бросившись к шкафу, он быстро сменил спальную майку на старенькую белую с голубым силуэтом акулы в левой стороне груди, обулся и сунул в сумку из мешковатой бежевой ткани телефон и ключи от номера, деньги, очки и, немного подумав, яблоко и бутерброды, которые предварительно убрал в нашедшийся в чемодане пластиковый пакет. Взявшись за ручку, он напоследок окинул долгим взглядом комнату, а потом выдохнул и резко распахнул дверь. Было бы правильно, если бы он столкнулся с Леруа прямо на пороге, но он успел дойти до лестницы, прежде чем они встретились. Леруа спускался с третьего этажа и застыл посередине пролета, когда Юра занес ногу над первой ступенькой. Юра медленно поставил ногу обратно и тоже замер. Несмотря на то, что они провели вместе утро, он опять видел Леруа новыми глазами — как нечто сумрачное, неясное, бесформенное, нависшее над ним с непонятными целями, обещающее что-то незнакомое и наверняка опасное. Однако наваждение тут же прошло: Леруа помотал головой и быстро спустился к нему. Его руки на секунду сжали Юрины плечи, а потом пролезли под мышками, легли под лопатками и потянули вверх. Юра поднялся на цыпочки и подставил губы, которые обдало горячим мятным дыханием и почти сразу смяло поцелуем. Он не закрыл глаза и видел перед собой серое с полупрозрачными краями облако ресниц, подрагивающее веко с двойной складкой, кусочек угольно-черной брови. Язык прошелся по его зубам, словно подводя черту поцелую, разорвав который, Леруа прошептал: — Нам не стоит оставаться здесь. — Я знаю. Они ушли? — По-моему, да. И Анна уже на третьем этаже, роется в чулане. Я, собственно, потому и спустился, она скоро придет убираться. — Только поэтому? Леруа улыбнулся и положил ладонь ему на плечо. — Пойдем. Ты должен провести для меня экскурсию по городу. — Да я здесь сам ничего не знаю. — Юра развернулся и направился по лестнице вниз. — Потому что здесь ничего нет. Мы идем в город? — Для начала. — А потом? — Потом посмотрим. — Ты что-то от меня скрываешь? Юра оглянулся, задержавшись на последней ступеньке. — Нет. — Леруа смотрел ему в глаза. — Правда, нет. Я думал, мы могли бы пойти на озеро. Куда-нибудь туда же, где были в среду. Если это не слишком близко к пляжу. — Не слишком. Но… Не закончив мысль, Юра двинулся к выходу. Дверь в столовую была приоткрыта, однако он не сомневался, что там уже никого нет, и едва не ойкнул, когда в щель увидел у окна Барановскую. Напротив нее сидел Фельцман, от которого видна была только рука с золотыми часами. Барановская смеялась — конечно, не хохотала в голос и даже не показывала зубов, а просто хихикала, держа ладонь у подбородка, как будто собиралась прикрыть рот, а потом подумала: зачем. Можно было считать это хорошим предзнаменованием. Юра счел это напоминанием о том, что нельзя терять бдительность. Леруа схватил его руку перед тем, как они вышли на улицу, быстро поднес ее к губам, поцеловал ребро ладони, отпустил и сказал: — Это на ближайшие пару часов. — Как минимум, — нарочито небрежно, чтобы скрыть смущение, отозвался Юра, толкая дверь. Солнце ударило ему в глаза, все тело с головы до ног окатило душным теплом, которое еще даже не набрало полную силу. День обещал быть одним из самых жарких за всю неделю. Леруа, спустившись с крыльца, вытащил из кармана рюкзака серый кожаный футляр и достал оттуда полупрозрачные «авиаторы», которые водрузил на нос. Они ему шли, но ему, наверное, пошли бы любые очки. Бывают такие лица. Юра заметил, что небольшой рюкзак чем-то заполнен почти под завязку, но не стал спрашивать чем. Ему не хотелось разговаривать с Леруа так же, как он разговаривал бы с любым другим человеком, с которым мог выйти из отеля в маленьком городке на севере Италии в жаркий воскресный день. Хотя сейчас ему казалось, что ни с кем другим он сегодня выйти не мог, что все его решения, действия и даже самые мелкие жесты были заранее предопределены и не зависели от его воли. Они прошли несколько десятков метров вдоль дороги, и Леруа сказал: — Утром, когда ты ушел, мне позвонила мама. Это особенно странно, потому что в Торонто была почти ночь. — Чего она хотела? — Ничего, просто узнать, как мои дела. Я спросил, почему она звонит так поздно, она ответила, что ей не спалось, а у нас, если верить Гуглу, уже наступило утро. — Думаешь, она, ну… почувствовала? Юра обернулся через плечо. Грецкий орех то ли кивал, то ли качал головой им вслед, подталкиваемый осторожной рукой ленивого, разнеженного ветра. На крыльце никого не было. — Не думаю, — сказал Леруа. — Это совпадение. Но она спросила, ел ли я, я ответил, что нет, и она сказала, чтобы я шел на завтрак. Поэтому я пошел, но мне кусок в горло не лез. И это уже не совпадение. — Я знаю. — Юра сглотнул и молча указал направо. Они повернули в переулок между двумя виллами и начали подниматься вверх. — Отабек принес мне бутерброды, потому что я не спускался. Я взял их с собой, и они испортятся раньше, чем я их съем. — Это так глупо. — Леруа щелкнул пальцем по веточке куста, вытянувшейся до самой середины дороги, и лиловый цветок на ее конце переполошно задрожал. — Пока мы были невозможны, я по крайней мере мог есть, как обычно. Сейчас мы вместе, и мне сложно даже дышать. Все книги говорили мне, что будет наоборот. — Но с тобой это уже случалось раньше. — Ты про Изабеллу? — Леруа бросил на него быстрый взгляд. — Если хочешь, я тебе расскажу о ней. Но не говори, что ты хочешь, если не хочешь на самом деле. — Я не хочу, — честно признался Юра. — Но мне надо знать. Почему? Что изменилось? — Мне было очень комфортно с Изабеллой. Легко, просто, мы отлично ладили. Наверное, я где-то прочитал или услышал, что семья должна быть основана на дружбе. Что если нет дружбы, то все развалится. И мне так нравилась эта мысль, я правда чувствовал, что смогу быть рядом с Беллой всю жизнь. В то же время любовь с надрывом, страданиями, драмой казалась мне лишней. В этом плане я считал себя циником, хотя, как и все малолетние циники, был только пафосным болваном. Чего я в действительности хотел, так это, наверное, чтобы мои родители удочерили Изабеллу, и она стала бы мне сестрой и запуталась бы со мной в одной родственной паутине, и тогда даже через много лет, даже в глубокой старости я мог бы прийти к ней с любой проблемой, и она бы выслушала меня и сказала мне: я с тобой, Джей-Джей, я всегда на твоей стороне. К сожалению, у нее были свои собственные родители, которые очень хотели, чтобы мы поженились, и часто намекали. Впрочем, об этом я зря сказал, они здесь совершенно ни при чем. Хотя она винила их… Думаю, она меня толком не любила, просто трудно понять, если не с чем сравнивать. Она плакала, когда я сказал ей, что произошла ошибка. Что ты об этом думаешь? — А что я должен думать? Ты делал ей предложение, а потом разорвал помолвку, любая бы плакала на ее месте. Но это лучше, чем жениться и всю жизнь ее мучить. — Мне кажется, я не женился, чтобы не мучить прежде всего себя. Я бы не стал ей изменять, здесь мои принципы тверды. — В чем ты хочешь меня убедить? В том, что ты эгоист? Это и так все про тебя знают. К тому же топ-спортсмену не быть эгоистом вредно. — Хочу, чтобы ты не думал про меня лучше, чем я есть. Юра не знал, как это понимать. Как то, что ему не следует ни на что рассчитывать? Но он и не рассчитывал, это было бы странно. К тому моменту они уже двигались по улице ярусом выше, и, когда парень и девушка, шедшие навстречу, поравнялись с ними, Юра решительно ступил ближе к Леруа, чтобы разойтись в стороны пришлось не им. Леруа опять посмотрел на него, на этот раз задержав взгляд дольше, и то ли случайно, то ли намеренно задел пальцами его запястье. — Я о тебе вообще хорошо никогда не думал, — сказал Юра. — Мы враждовали. — Это ты со мной враждовал. Но с отходняка твое мнение обо мне как раз может резко пойти вверх. Юра хотел возразить, что его мнение не играло и не будет играть здесь никакой роли, но Леруа неожиданно продолжил: — Если это случится, просто вспомни, что, будь я лучшим человеком, я бы тоже подумал, что раз ты не пришел на завтрак, то окажешься голоден. И принес бы тебе еды. Как Отабек. У Юры в голове завертелось сразу множество мыслей — и множество вариантов ответа, — но одна пробивалась вперед, расталкивая другие локтями: Леруа ревновал его к Отабеку. Может, довольно абстрактно и наверняка не всерьез, и личность Отабека как таковая была, должно быть, не важна, но он ощутил трепет и покалывание во всем теле. Ему захотелось остановиться, взять Леруа за руку и сказать ему, что ревновать в принципе глупо, а в их ситуации, да как он вообще может, и неужели ему не стыдно, — но сказал он только: — Я помню. Леруа ответил на это кривой усмешкой и произнес: — Ладно, допустим, есть мы не способны, но, может, попробуем влить в себя для начала немного кофе? В воскресенье открыто было далеко не все, и им пришлось дойти до самого центра и сесть в кафе в начале одного из ответвлений от главной площади за черный железный столик, настолько маленький, что вдвоем они не могли опереться на него так, чтобы не касаться друг друга. Девушка с выбеленными волосами и небольшим родимым пятном на гладкой щеке принесла им две чашки капучино и улыбнулась, разумеется, Леруа, взглянув на Юру лишь мельком. Юра покачал головой, но ему не было неприятно или тревожно: сейчас она не имела особого значения. Так же, как и Отабек. Он сидел лицом к площади, залитой светом, в котором брусчатка казалась не темной, а бесцветной, едва тронутой серебристой дымкой, а кряжистые дома стояли, подставив солнцу все свои трещины и неровности, словно загорелые старики на пляже, которым давно уже без разницы, кто на них посмотрит, и задумчиво взирали на людей, затеявших у них в ногах непонятную им возню. Впрочем, людей было немного. Проехали подростки на велосипедах, прошла женщина с хозяйственной сумкой, пара с детской коляской остановилась и заглянула в их улицу, но сворачивать не стала. Юра задрал голову и посмотрел на дом, в первом этаже которого находилось кафе: он был выкрашен явно много лет назад в бледно-зеленый цвет, вызвавший у него ассоциации с лесным болотом. Нет, конечно, ему показалось, и он не склонялся над ним, не пытался заглянуть ему в лицо и узнать все его секреты — он стоял ровно и искательно, не отрываясь, смотрел в окна своего товарища по другую сторону улицы, однако тот весь был наглухо закрыт ставнями и не выглядел живым. — Что там? — спросил Леруа. Юра опустил голову. Леруа занес ладонь в обхват своей чашки, но, прежде чем взять ее, быстро выбросил вперед пальцы, притронувшись ими к Юриной руке. Как будто случайно. В ответ Юра подвинул левую ногу и поставил ее вплотную к ноге Леруа с внешней стороны, кроссовок к кроссовку. — Ничего. Просто смотрю. — Очень многие окна всегда закрыты. Ты замечал? Леруа качнул коленом, и его нога прижалась к Юриной. Сегодня он был в шортах, и волоски на его голой икре щекотали Юрину кожу. Столик был такой крошечный, что, даже откинувшись на спинку стула, Юра видел их колени: его собственное, чуть ниже, худое, бледное и костлявое по сравнению с коленом Леруа, на котором сразу бросалась в глаза темно-красная штриховка запекшейся ссадины прямо под чашечкой. Было бы так легко протянуть руку и провести черту между гладкой и шершавой кожей, может, даже сковырнуть корочку… Юра поднял чашку, сделал глоток, чтобы отвлечься, и его немедленно затошнило. — Здесь наверняка пустует больше половины квартир, — через силу произнес он. — Работать особенно негде, молодежь по-любому уезжает в крупные города. Еще лет пятьдесят, и все окончательно вымрет. — Через пятьдесят лет молодежь будет жить здесь и каждое утро летать на работу на Луну. Или просто жить, а работать удаленно. Слава интернету. — Многие все равно предпочтут быть там, где больше движухи. — Больше, но не чересчур. Я не очень верю в агломерации. Мне кажется, людям надоели муравейники. Ты тоже предпочел бы быть там, где больше движухи? — Не знаю. — Юра вспомнил Питер, его широкие холодные улицы, неожиданные всплески неона из-под арок подворотен, звуки разговоров и смеха, разгоняющие вечерний туман. Наверное, там было достаточно движухи, но вся она по понятным причинам проходила мимо него. — Я все равно как-то не чувствую себя молодежью. — Тебе девятнадцать лет. — Ну и что? Молодежь — это те, кто еще не определился. Кто может сказать «я пока не знаю, кем стану, когда вырасту», и это будет звучать мило, а не стремно. — Ты что-то рано записал себя в старики. Все может измениться. Я думал, мы с тобой доказали это друг другу вчера. — А тебе тоже надо было это доказывать? — Возможно. Я считал себя хозяином своей судьбы, а судьба бросила тебя на моем пути и посмеялась мне в лицо. — Бросила меня? — Юра недоверчиво усмехнулся. — Это лагерь моего тренера, я сюда езжу с самого его основания. А вот что ты здесь делаешь, это вопрос. — Я? Я приехал за тобой. Юра сглотнул, не поднимая глаз. Леруа собрал пену с остывшего капучино ложкой, несколько секунд подержал ее над чашкой, а потом опустил обратно в кофе. — Что, правда? — не выдержал Юра. — Ну, отчасти. Я не планировал куда-либо ехать после японских шоу, но моя менеджер… Ты же знаешь, мои родители — танцоры, и у нас, конечно, есть специалист по прыжкам, но я все равно стараюсь зацепить опыт везде, где только можно. Она предлагала мне Фельцмана в прошлом году, мы даже списывались, однако у меня были кое-какие обязательства в Канаде, я успевал только на одну неделю. В этом году она снова предложила, но я уже стал чемпионом мира и подумал, ну, зачем мне это. А потом представил, какое у тебя будет лицо, когда ты поймешь, что ближайшие две недели я проведу рядом с тобой. — То есть ты ехал, чтобы меня позлить. — Ты прослушал первую часть. Я ехал к прыжковому тренеру. Но мысль о тебе, наверное, окончательно склонила чашу весов. Мне всегда нравилось тебя злить. Леруа снова качнул ногой и толкнул его коленом. Мимо как назло проходила группа из нескольких человек, но Юра все равно заставил себя не убирать ногу. — Вызывать в тебе эмоции, — добавил Леруа. — Злость — очень чистая эмоция. Сразу захватывает все тело. Я помню, как у тебя даже плечи ходили ходуном, когда я осмеливался тебе что-то сказать на нашем первом совместном этапе. Потом ты стал сдержанней. Прошло четыре года, но если я закрою глаза, то увижу это как наяву. Нас с тобой многое объединяло. — Я бы сказал, что не существовало более разных людей, чем мы. — Ну, нет. Нами обоими двигали серьезные амбиции, но я предпочитал притворяться, что это только мои амбиции, а ты делал вид, что просто не можешь иначе под гнетом обстоятельств: не подвести страну, тренера, быть лучше Никифорова. — Херня. — Юра скривился и поставил обратно на блюдце чашку, которую в очередной раз пытался поднести ко рту. — Кем в большом спорте не двигают амбиции? Ты притягиваешь за уши. — Хорошо, но мало кто действительно любит фигурное катание. Большинство делают это, потому что они делали это всю жизнь и потому что это у них получается, а вне системы — неизвестность. Но не я. И не ты. Поэтому, кстати, меня удивляет, что ты с таким ядом говоришь о предопределенности. Юра не стал ему отвечать. Что можно было ответить? Он решительно отставил чашку в сторону и полез в сумку за деньгами. — Ты боишься положительных эмоций, — добавил Леруа. — Это понятно, потому что они заканчиваются, и наступает серость, немота. Говорю тебе как человек, который настолько зависим от положительных эмоций, что не отказался бы испытывать постоянно только их. Пусть бы это их обесценило. В общем, мы с тобой должны были сойтись где-то посередине. Юра понимал, о чем он говорит. То, что он переживал со вчерашнего дня, было одновременно и восхитительным, эйфорическим, бесконечно сладостным, и болезненным, наполненным тревогой, ломким, неприятным. Это чувство стало амальгамой не только всего того, что он когда-либо испытывал в своей жизни, но и того, что у него не было никакой возможности испытать и что являлось, наверное, первобытным следом человеческой памяти, нестираемым пятном на мировом эфире, в который он вчера окунулся с головой, — потому что, хоть он и не мог отделаться от ощущения, что его чувства уникальны, неповторимы, первичны, он прекрасно знал, что миллионы людей сталкивались с ними до него. И даже придумали им название. — Пойдем, — сказал он. — Ты все равно не будешь это пить. Леруа выпустил ложку, которой размешивал ставший мутно-коричневым кофе, она звякнула о край чашки, и почти сразу же после этого забил колокол в церкви, стоящей за площадью с левой стороны. Одиннадцать часов. В другой ситуации Юра сказал бы, что до вечера еще уйма времени, но времени вообще так катастрофически мало — как он раньше этого не понимал? Оставив официантке с родимым пятном, по настоянию Леруа, щедрые чаевые, они отправились бродить по улицам и улочкам, переулкам и скверикам, заглядывая во дворы и ныряя из тени в тень. На узких тротуарах они шли очень близко друг к другу, невзначай задевая друг друга плечами, руками, бедрами, заступая друг другу дорогу и спотыкаясь друг о друга, словно пьяные, и каждое прикосновение казалось прелюдией к чему-то большему, и, наверное, таковой и было. Они останавливались в редких открытых кафе и барах, покупали газировку и, передавая ее друг другу, ловили и держали взгляд, прижимаясь губами к холодной жестяной банке. Они садились на скамейки, и Леруа опять ставил свое колено вплотную к его колену, и они не вставали ровно, и тогда Юра вытягивал ногу, и Леруа тоже вытягивал ногу, и Юра не знал, что происходило с ним, но его собственная нога сразу же начинала пульсировать, будто отсчитывая секунды до того момента, когда они — что? Если они хотели остаться вдвоем, то надо было сидеть в отеле, и почему они и в самом деле не поступили так? Им нужен был всего один номер, и этот номер запирался на ключ, Анна бы ни о чем не узнала, никто бы ни о чем не узнал. Про себя он понимал, что, наверное, просто хочет сделать Леруа частью контекста, который существовал всего две недели в году, прочно связать его с воспоминаниями о неухоженных клумбах, спрятанных между окон барельефах и испещренных граффити железных занавесах, скрывающих двери магазинов, парикмахерских и тату-салонов. Так было неизмеримо безопасней, чем брать это, чем бы оно в итоге ни обернулось, с собой в Питер. В конце концов, они оказались в сквере у музыкальной школы. Юра знал, что это музыкальная школа, потому что, когда он приходил сюда в прошлом году, изнутри так яростно грохотал барабан и так настойчиво выводила амелодичные рулады труба, что они с Отабеком решили заглянуть в карту: они всегда считали это громоздкое каменное здание с его сводчатыми окнами и огромной тяжелой дверью чем-то церковным и сильно удивились, когда узнали его истинное назначение. Однако в воскресенье, тем более в августе, школа казалась вымершей — ни души не было и в сквере, который заканчивался небольшой площадкой, откуда открывался вид на окраины города, на окрестные деревни и на лежащие в низине поля. Они сели на скамейку у начала балюстрады, ограничивающей площадку: Леруа на солнце, Юра — в тени каштана, широко развесившего свои длинные лапы на все стороны от ствола. — Что это? — спросил Леруа, указывая на здание. — Угадай. Леруа пожал плечами, поправил очки и произнес: — Школа. — Ты посмотрел. — Когда бы я посмотрел? — И как ты догадался? — У школ особая аура. Эта гнетущая атмосфера, зловещая тьма в окнах, запах пота нервничающих перед экзаменом учеников… Леруа, прикрыв глаза, втянул носом воздух и рассмеялся. Юра покачал головой и сказал: — Вообще-то это музыкальная школа. — И что? Думаешь, у них там не бывает экзаменов? Или они не нервничают? Школа есть школа. — Я знаю. Просто в Канаде наверняка полно школ в таких же зданиях, потому ты и угадал. Думаю, это изначально было что-то религиозное. Только креста не хватает. — Есть разные. В Канаде. — Может, ты даже учился в такой. — Я в музыкальной школе вообще не учился. Юра прекрасно видел, что он уходит от разговора, и все равно из какого-то тупого бараньего упрямства продолжал: — Я говорю в целом. Ты и Изабелла, вы учились какой-нибудь похожей школе. Имени святой Марии или кого там. — Елены. — И что бы подумала о нас сейчас святая Елена, как по-твоему? — Вера учит смирению, Юра. — Леруа отвернулся и смотрел вдаль, за балюстраду. Волосы на его виске блестели от пота. — Я не настолько обнаглел, чтобы ожидать, что какая-нибудь святая в принципе бы обо мне подумала. — Ты знаешь, что я имею в виду. — Я не знаю, чего ты добиваешься. — Леруа повернул голову, и в этот момент Юра пожалел, что стекла его очков недостаточно темны. — Или, может, знаю. Хочешь злиться на меня, как раньше. Это комфортное для тебя состояние. И я понимаю, что это не из хорошего места растет, я не дурак. Но… Он осекся, качнул головой и опять отвернулся. Юра подождал несколько секунд, засунув пальцы за ручку сумки и натянув ее так сильно, что ткань больно врезалась в кожу между большим и указательным. — Но что? — спросил он. — Неважно. — Раз начал говорить, договаривай. — Нет. Это были очень громкие слова, которые я не готов произносить. И ты не готов их слышать. — Я могу сам за себя решать. — И то, что я не готов, ты просто решил проигнорировать? Леруа снова сел лицом к нему и вдруг схватил его за подбородок. Юра дернулся в инстинктивной попытке оглянуться и убедиться в том, что они одни, но Леруа сжал пальцы и не позволил ему шевельнуть головой. — Здесь никого нет, — сказал он. — И твои нападки выглядят смешно, учитывая, что ты боишься спалиться гораздо больше меня. — Ты просто скрываешь это лучше меня, — еле двигая челюстью, промямлил Юра. — А ты проницательный. Леруа приблизился почти вплотную к его лицу, подержал губы в миллиметре от его рта, заставляя кровь у него в голове стучать громко и часто, как прошлогодний барабан, а потом просто отпустил его и отодвинулся. Юра, стараясь не выдать неожиданного разочарования, откинул волосы со лба, потер горящую жаром щеку и, чтобы чем-то занять руки, полез в сумку. Бутерброды не стали выглядеть привлекательней (и пора было, наверное, их выбросить, однако Юра решил дать им последний шанс), но яблоко смотрелось получше. Он вытащил его и надкусил, с трудом разрывая зубами плотную кожуру. — Давай не будем ничего обсуждать, — сказал Леруа. — В смысле, не вообще ничего, а то, зачем, почему, как теперь с этим жить и за что тебе все это. Обсуждать — значит контролировать, а я не хочу ничего здесь контролировать. Это часть опыта: не контролировать, отпустить. Нам обоим надо этому учиться. Юра протянул ему надкушенное яблоко, прекрасно осознавая режущий глаза символизм этого жеста. Леруа взял его, перекинул в другую руку и покачал на ладони, как будто сомневаясь. — Я не заразный, — сказал Юра. — Честно. — Если бы ты был заразный, я бы давно уже заразился, знаешь ли. — Но яблоко немытое. Леруа все-таки поднес яблоко ко рту и отхватил от него огромный кусок. Юра скептически скривился, но потом вздохнул, поджал ноги, поставил ступни на край скамейки, положил руки на колени и сцепил пальцы перед собой. Украдкой он скосил взгляд на Леруа, который продолжал усердно уничтожать яблоко. Солнце золотило его уже гладко выбритую щеку, наверняка любовно накладывая на нее тонкий слой загара, который не сойдет до самой зимы, а слабый ветерок, не способный разогнать жаркое марево, едва заметно выкручивал прядь волос, спадающую ему на лоб. Что ни говори, а в контекст он вписывался идеально, итальянцы наверняка принимали его за своего. Юра попробовал представить, что они познакомились здесь, что между ними не было истории побед и поражений, подколов и перепалок, голливудских улыбок и гневных гримас. На несколько секунд ему это даже удалось — пока Леруа не протянул ему жалкий огрызок, который остался от яблока, и не сказал: — Выкинь, а? Вон урна за тобой. Юра поморщился, но взял огрызок за палочку сверху, развернулся и вздрогнул, когда руки обхватили его поперек живота, а губы прижались к спине в вырезе футболки. От неожиданности вся его кожа, все внутренние органы зажглись в один момент, почти рассыпая вокруг радужные искры. Леруа смял его под ребрами, оставил еще один поцелуй немного выше по шее, но после этого разжал объятия. Слишком быстро. Юра немного подышал, а затем поднял руку и уронил в мусорное ведро огрызок, который умудрился удержать в дрожащих пальцах. Он практически не сомневался, что с ним не происходило бы такого, если бы он познакомился с Леруа здесь. Когда он нашел в себе силы повернуться обратно, Леруа уже залез в телефон и двигал по экрану карту. Юра попробовал понять, что он ищет, бросил эти попытки через полминуты и достал собственный мобильный. Отабек написал: «Мы здесь поедим, наверное, в рыбном ресторане». «Ничего?» «Как ты там?» Юра медленно набрал, очень стараясь нигде не пойти поперек истины: «Вышел прогуляться». «В номере душно, и Анна пришла убирать». «Все норм, я тут куда-нибудь зайду». Отабек не был в сети уже тридцать пять минут и после Юриных сообщений не появился, так что Юра не стал ждать ответа и убрал телефон в сумку. Бутерброды посмотрели на него с немым укором. — Пойдем, — сказал Леруа, вставая на ноги. — Куда? — Да есть маршрут. — Это звучит как-то слишком многообещающе. — Надо зайти в одно место. Юра задумался, в какое такое место ему надо зайти. Отлить — заходи в любой бар, выпить или поесть — тем более. Не собирается же он, например, в музей? На почту? Вряд ли она работает. За чем-нибудь в магазин? Но с чего бы это скрывать? Видимо, он так долго смотрел в одну точку, не отвечая, что Леруа счел нужным все-таки пояснить: — В аптеку. — В аптеку? Зачем тебе в аптеку? У тебя что-то болит? — Пока нет. Да и не у меня. — Если ты не объяснишь, я никуда не пойду. — Это хорошо, если ты не пойдешь. По-моему, совершенно не романтично покупать презервативы вдвоем. Даже как-то неприлично что ли. Юра помолчал, открыл рот, закрыл его и помолчал еще. Однако на этот раз Леруа не стал ему помогать, и он в конце концов выдавил: — Аптеки, наверное, не работают сегодня. — Я тоже об этом подумал. Поэтому проконсультировался с Моной. — С Моной? — Да, с Моной Томсон. Все же я не совсем без пользы спускался на завтрак. — Почему с ней? — Ну, она ездит сюда почти так же давно, как и ты, и она из тех людей, которые за границей все время что-то покупают. Я решил, что она может знать. К тому же она не стала бы допытываться, зачем мне аптека. И — бинго. Гугл подтверждает. Ты, если хочешь, подожди меня здесь, я вернусь минут через двадцать. Полчаса. — Нет. — Юра сказал это очень быстро, не подумав, за что ему сразу стало немного стыдно. — Я подожду тебя где-нибудь там, у входа. Леруа показал зубы и протянул ему руку. Юра все-таки оглянулся, прежде чем взяться за нее и позволить ему поднять себя со скамейки. Ничего такого в этом не было, но ему казалось, что с расстояния сотни метров уже должно быть видно, как тяжело он дышит и как отчаянно краснеет его лицо. В аптеке Леруа провел не больше пяти минут, и все это время Юра рассматривал темную витрину соседнего магазина, где была выставлена разная домашняя хрень, и просто называл про себя один за другим все предметы, которые видел. На левой стене белый фартук с зеленой надписью курсивом на итальянском. На правой разноцветные платки — или маленькие скатерти? Внизу большая подушка с белым котом, маленькая подушка с рыжей собакой, кружевные салфетки россыпью по всему подоконнику. Бокалы: три больших, можно сказать, кубки, два, что ближе к стеклу, поменьше. За ними поднос с полудохлыми розами. Бледно-желтые пиалы у самой витрины… — Все, — произнес Леруа у него за спиной. — Хочешь, пойдем в отель? Юра повернулся и покачал головой. — Нет, давай лучше… Ты не подумай, что я… Я только… — Я знаю, — перебил его Леруа. — Может, тогда прогуляемся до катка? — Ты до катка еще не нагулялся? — Меня, наверное, тянет туда, как наркомана. — Леруа рассмеялся и двумя руками нервно растрепал собственные волосы. — Ну, просто пройдемся? Юра кивнул, глядя мимо него. Ему так хотелось быть решительным, смелым, честным — он, в общем, и считал себя таковым: в любых других вещах, но не в этом. Он хотел бы сказать: да, пойдем в отель, мы будем вести себя тихо, нас никто не увидит, Анна давно убралась, и у нас будет пара часов, прежде чем все вернутся. По дороге к аптеке Отабек написал ему, что они собираются, но очень медленно и еще, наверное, выпьют чего-нибудь на веранде над пляжем, с которой открывался отличный вид на озеро и где, видимо, поэтому все стоило каких-то заоблачных денег. Юра прочитал его сообщения через превью, не открывая чат. Он знал, что Отабек станет беспокоиться, если не получит от него ответа, однако не мог заставить себя что-либо написать. Необходимость объясняться, изворачиваться, отчитываться перед кем-то вдруг начала вызывать у него мучительное отвращение. Они с Леруа шли вперед без всякой цели, поворачивали, когда подсказывала интуиция, останавливались, чтобы посидеть на скамейке или сфотографировать какой-нибудь миниатюрный, кукольный переулок. Юра у себя в голове всегда называл город маленьким, но на самом деле по местным меркам он был, наверное, даже крупным, и если в центре его еще можно было ориентироваться по торчащему над крышами домов шпилю колокольни, то дальше приходилось выбирать дорогу наугад. Они пересекали собственные следы, возвращались туда, где уже побывали, а иногда, наоборот, ныряли в подворотню и оказывались на совсем незнакомой полутемной улице, будто выплывшей из параллельной реальности, и, если там никого не было (что происходило довольно часто), Леруа хватал его руку и сжимал ее так, что болели кости, или даже заступал ему дорогу и проходился по его губам тяжелым, жарким и слишком быстрым поцелуем, после которого у Юры оставалось ощущение, что мимо, едва задев его самым краешком, только что пронесся порыв сильного, свободного, пусть горячего, но все-таки северного в своей прямолинейности ветра. Ничего не решив и не произнеся вслух, они двигались в сторону озера, медленно спускаясь с холма и будто стараясь выбирать дороги, на которых это было не так очевидно. Юра не стал говорить о том, что они могут встретить остальных, когда те будут возвращаться с пляжа: Леруа знал это и без него, к тому же он был убежден, что никого они не встретят, потому что иногда ты просто знаешь, как все повернется, и понимаешь, что у тебя нет никаких альтернатив, никакой возможности выбора, что все будет именно так и никак иначе. Ведь тебе очень надо, чтобы все было именно так. Жара не спадала, однако словно утомилась и замерла, как иногда замирает на несколько секунд уставший человек, прежде чем рухнуть на кровать и уснуть. Она сдалась и перестала обжигать кожу, а потом, пользуясь тем, что ветер совсем утих, как бы подтаяла и покрыла их липким слоем теплого масла. Стало душно и трудно идти, и Юра был рад, когда они нырнули под деревья, чтобы срезать путь. Леруа шел впереди, его плечи плавно качались в такт шагам, и Юра сам не заметил, как тоже начал ступать в такт: раз-два, раз-два, раз-два… Ритм убаюкивал, и он шагал в каком-то трансе, будто загипнотизированный, бездумно следующий туда, куда ему укажут. Вдруг его нога проскользнула по гладкому месту на тропе, и он, ойкнув, нырнул носом вперед и схватился за плечи Леруа, чтобы не упасть. Леруа дернулся, но тут же развернулся и поймал его в кольцо рук. — Куда ты все время смотришь, — пробормотал он. — Как в тот раз. В тот раз, в среду, он тоже едва не упал, только это было не здесь и совсем по другим причинам. А может, и не совсем по другим. Леруа чуть расслабил руки, но не отпускал его, взял ладонями под локти и встал очень близко. — Ты довольно неуклюжий вне катка. Юра не ответил. Леруа прижался щекой к его щеке и застыл. Юра собрал пальцами его футболку спереди. Наверное, около минуты они стояли так, не шевелясь, в полной тишине, а потом Леруа спросил: — Слышишь? Юра слышал его дыхание. Слышал, как бьется его собственное сердце. Слышал, как где-то в правой стороне свистит птица. Слышал, как рассыпаются в пыль камни, на которых огромными печатными буквами были глубоко выбиты мировые законы, говорящие о том, что с ним не может такого случиться. — Слышу, — одними губами произнес он. Когда они дошли до озерной заводи, небо уже тронуло серостью, которая, смешавшись с синевой, делала его похожим на глаза Леруа, чего Юра раньше никогда не замечал. Боже, как глупо. Он встал у самой воды, почти ступив носками кроссовок в озеро. Поскольку противоположный берег терялся за левым холмом, можно было представить, что на самом деле перед ним река: вода, конечно, никуда не текла, но непрестанно колыхалась, покачивалась и вздрагивала, создавая ощущение, что в следующую секунду на поверхность поднимется какое-нибудь донное чудище. Юра нашел в траве камень и швырнул его в озеро боком, но камень был не плоский и не гладкий и, едва коснувшись воды, сразу же бесславно потонул. Озеро, проглотив его, продолжило мерно убаюкивать само себя, ему не было никакого дела до пытающихся нарушить его покой людей. — Иди сюда, — произнес Леруа за Юриной спиной. Юра обернулся. Леруа расстелил у самого края пятачка в нескольких метрах от воды гостиничное покрывало и теперь стоял на нем одной ногой в белом носке, стаскивая с другой ноги кроссовок. Лежащий рядом рюкзак выглядел осунувшимся — видимо, покрывало и занимало в нем все свободное место. — Вот это ты молодец, конечно, — усмехнулся Юра. — Если ты думаешь, что в Европе везде по определению чисто, то ты жестоко ошибаешься. — Только россияне могут думать, что в Европе чисто. Тем более в Италии. Юра презрительно фыркнул. Леруа уронил второй кроссовок рядом с первым и поманил его рукой. Юра отошел от воды, сел чуть поодаль, благо покрывало было большим, и сказал: — Без шуток, Фредерика вполне может впаять тебе какой-нибудь штраф за это покрывало. — Да чего ты заладил, покрывало, покрывало. Куплю ей новое, в розовых сердцах, увидишь, как она растает. Выдохни. Юра покачал головой, но спорить больше не стал. Вокруг стремительно темнело. Солнце садилось с другой стороны города, и поэтому гладь озера становилась черной еще до того, как оно окончательно исчезало за горизонтом, и казалось, что вода поднимается выше и что холмы двигаются навстречу друг другу, делая лоскут блеклого неба между ними все меньше и меньше, затирая его, отодвигая его в сторону — до завтра. Носилась шебутная мошкара, цикады не желали затыкаться, а вот птиц уже не было слышно. На дальнем берегу зажигались первые светлячки электрических огней. — Я однажды переплыл такое озеро, — сказал Леруа. — Прямо такое? — Даже побольше. Хотя плавал тогда средне. Но я поспорил с пацанами, все было серьезно. — Дебил. И где это было, в Канаде? — Нет, в Калифорнии. Мне только что исполнилось тринадцать, я поехал на сборы к этому вашему мастеру. — Леруа назвал фамилию русского тренера, который давно осел в Штатах и тренировал в основном тамошних спортсменов. — Примерно как здесь, но на целый месяц. Родители хотели, чтобы я перешел к нему учить прыжки. Он сам тоже был принципиально не против, но в тот момент все еще размышляли. — И твой заплыв сыграл решающую роль? — Ну, не только заплыв. Короче, озеро я переплыл, но обратно сил уже не оставалось, так что я отправился берегом. А было темно, примерно как сейчас, и еще стемнело, пока я шел, и я немного углубился в лес. Случайно. Ничего особенного, но меня, конечно, искали. — И тренер отказался тебя брать. — Он сказал, что я своенравный и ставлю во главу угла сиюминутные прихоти, а не работу на долгий срок. — Сейчас, наверное, кусает локти. — Если честно, мне кажется, он забыл, почему именно меня не взял. Он так это сказал, без вызова, а мои родители к тому времени и сами решили, что игра не стоит свеч, ценник у него уже тогда был громадный. В общем, они как-то договорились, что мне это не нужно: мои напирали на то, что в Канаде лучше инфраструктура, он — на то, что из ребенка, который аж до выхода в юниоры занимался у собственных родителей, уже не получится чемпион. Это я запомнил. Подумал, надо бы доказать ему, что он не прав. И эта сиюминутная прихоть как-то превратилась в долгосрочную цель. — Почему ты сейчас об этом говоришь? — Не знаю. В сумерках озеро похоже. Они некоторое время помолчали, а потом Леруа добавил: — И прихоти, конечно. Не только сиюминутные. Юра чувствовал, как, произнося эти слова, он придвигается ближе, и не сделал ничего, чтобы ему помешать. Ладонь легла ему на спину чуть выше пояса шортов и немного полежала там, прежде чем задрать его футболку, а коснувшись голой кожи, снова остановилась. Юра выдохнул и отклонился назад, ложась в изгиб руки, которая напряглась, удерживая его на весу. Леруа повернулся боком и посмотрел ему в глаза тем самым взглядом из темного стекла. В сумерках его силуэт потерял четкость, как будто растекшись по небу, уже просвечивающему сквозь его радужки, словно готовясь через несколько часов окончательно раствориться в синеве. Юра поднял руку и потрогал его скулу, которая оказалась достаточно твердой для того, чтобы развеять этот морок. — Что? — спросил Леруа, улыбаясь. Юра покачал головой. — Я хочу, чтобы нам не надо было возвращаться. — В отель? Юра с усилием сглотнул. — Да. В отель. — Не думай об этом пока. У нас еще есть время. Леруа обманывал его и, возможно, себя: им давно пора было идти назад, если они не хотели привлекать внимание. Но Юра просто закрыл глаза и чуть вздернул подбородок. В следующую секунду губы Леруа коснулись его губ: очень осторожно, бережно… слишком бережно. И времени на осторожность у них точно не было. Юра, подавшись ближе, обхватил его руками за шею и, углубляя поцелуй, зацепил его язык своим. Леруа провел ладонью свободной руки по его груди к животу и за спину, немного надавил плечом, и Юра, расслабив пресс, медленно лег на покрывало. Земля под ним была жесткой, но он бы и не подумал жаловаться. Леруа погладил его бедро и быстро пощекотал под коленкой. Юра дернулся и выпрямил ноги, позволяя ему навалиться частью тела сверху. Правая рука Леруа по-прежнему лежала под его спиной, горячая, как солнце с пятью пальцами-лучами, каждый из которых он отлично чувствовал, но этого было мало: ему хотелось намного больше, как можно больше контакта. Он вцепился в воротник Леруа и потянул ткань вверх. Леруа разорвал поцелуй, отстранился, сверкнул короткой улыбкой, сел и в одну секунду избавился от футболки. Юра, тоже приподнявшись, неловко выпутался из собственной майки, и Леруа, не дав ему времени отплеваться от попавших в рот волос, сразу же схватил его за пояс и повалил обратно. Теперь они стали ближе, и этого все равно оказалось недостаточно. Впрочем, это было лучше, чем ничего. Юра и думать забыл о том, что они весь день взбивали ногами городскую пыль, что его шею, которую Леруа усердно вылизывает и выцеловывает до самых ключиц, покрывает патина высохшего пота, что его волосы, в которые он зарывается носом, наверняка полны грязи. Одной рукой он беспорядочно шарил по широкой спине Леруа, хаотично елозил ладонью от лопаток до талии, где его кожа была особенно теплой и липкой, а другой, которую просунул между ними, уже нисколько не стесняясь, сжимал через шорты его член. Ткань была настолько тонкой и мягкой, что, натянув ее, он легко обхватывал пальцами головку, трогал впадинку отверстия на ее вершине и даже проводил ногтем по вздувшейся вене, которая молнией рассекала крепкий ствол. Ему так нравилось делать это, так нравилось, двигая рукой вниз и вверх, ощупывать каждую выпуклость и неровность, что он немного выпал из реальности и резко вздрогнул, когда Леруа, шумно и мокро лизнув его в ухо, прошептал: — Хватит меня мучить, Юра. Или иди дальше, или не дразни. С этими словами он сильно толкнулся бедрами вперед, в его ладонь. Юра вывернул ее пальцами вверх и дернул шнурок, который поддался мгновенно, как будто давно уже ждал этого движения. Юра сунул руку под ослабшую резинку, под трусы, и неловко накрыл член Леруа сверху. Головка влажно ткнулась в центр ладони. Он тут же, не позволяя себе остановиться даже на секунду, полез дальше, обхватил ствол, размазывая по нему предэякулят, который на горячей коже высох почти моментально. Еще вчера утром он и подумать не мог, что держать в руке чужой член будет так приятно: так интимно, и не только в сексуальном плане, — но теперь он чувствовал совершенно низменную, пошлейшую радость от того, что перед ним будто невзначай сложились кусочки мозаики, которую он, сам того не зная, собирал всю жизнь, и в то же время — трепет, волнение, страх при мысли о том, сколько доверия выплеснулось на него одним махом. Наверное, он относился к происходящему слишком серьезно. Леруа, который вряд ли сейчас думал о чем-то кроме разрядки, начал шевелить бедрами, и его член с трудом заскользил в Юриной слишком плотно сжатой ладони. Это было здорово, но они могли пойти еще дальше. Юра сделал круговое движение головой, отодвигая Леруа от своей шеи, приставил губы к его виску, закрыл глаза и выдохнул: — Трахни меня. — Ты с ума сошел. — Леруа хрипло рассмеялся. — Прямо здесь? — Не говори, что не думал об этом. И ты знал, что я скажу. Ты ответил слишком быстро. — Может быть, и думал, но это слишком. На улице… — Здесь никогда никого не бывает. И уже почти стемнело. — Вот именно. Поздно, и… — Пожалуйста… Джей-Джей. Прозвище непривычно тряхнуло язык, и губы от него едва не онемели. Леруа на секунду замер, а потом, стиснув его напоследок изо всех сил, до боли, вытащил из-под него руку и сел на колени. Его член выскользнул из Юриных пальцев, которые беспомощно схватили пустоту. Юра прижал освободившейся ладонью пах, потеребил пуговицу шортов, глядя, как Леруа роется в рюкзаке, достает оттуда небольшой флакон с чем-то прозрачным, щелкает крышкой, льет себе на руки. Запах был свежий и резкий — нет, всего лишь антисептик. Его начало мутить, и он прикрыл веки, а затем для верности откинул голову назад до максимальной точки, уперевшись макушкой в землю. Шуршание и щелчки продолжались еще некоторое время, потом все стихло, а через мгновение руки Леруа осторожно легли на его бедра. — Юра, — сказал Леруа. Юра раздвинул ноги и только после этого понял, что ему еще надо раздеваться, и почувствовал себя глупо. Теплая ладонь успокаивающе погладила его по животу. — Ты точно уверен? Юра был не настолько уверен, насколько ему хотелось бы, но решительно кивнул, по-прежнему не открывая глаз. Леруа расстегнул пуговицу и молнию, снял с него шорты с трусами, помог выпутать ноги, аккуратно придерживая за лодыжки. Юра невольно поежился. Не от холода — просто лежать на берегу озера совсем без одежды было странно. Он ощущал, как воздух касается самых непривычных мест, и казался самому себе отчаянно беззащитным, хотя ради бога, от чего такого его защищали шорты? Леруа несколько раз прокатил его обмякший член через кольцо пальцев, а потом положил ладонь на внутреннюю сторону его бедра. Юра позволил ему сесть между своих ног и прижаться коленями под ягодицы, и отодвинулся чуть дальше по покрывалу, давая ему больше места. Его макушка оказалась вдруг на траве. Тут он наконец вернул голову в нормальное положение и открыл глаза. В этот же миг Леруа, держась за его левое бедро, правой рукой отбросил что-то в сторону, а затем коснулся его мошонки неожиданно холодными пальцами. Юра невольно попытался отпрянуть, и Леруа сжал его ногу сильнее. Прохладная жидкость потекла вниз, между ягодиц и, очевидно, на покрывало, но Юре уже и впрямь стало совершенно без разницы, что с этим покрывалом будет. Он заставил себя хотя бы не дергаться, лежать неподвижно, однако все его тело натянулось, подобно струне, и подобно струне же принялось дрожать, как только Леруа попробовал пальцами раздвинуть его ягодицы. — Не сжимай, — произнес Леруа. — Расслабься. Мы остановимся, когда ты скажешь. — Не останавливайся, — сказал Юра. — Все нормально, я сейчас… сейчас. Леруа вылил на ладонь еще смазки из небольшого тюбика, который Юра вполне мог бы принять за какой-нибудь крем для рук. Между ног все было влажно и скользко, пальцы Леруа ласково гладили короткую полоску кожи за его мошонкой, возбуждение решительно расходилось кругами в сторону от паха, однако напряжение не исчезало, и немного расслабиться он сумел только после того, как Леруа все-таки лег рядом с ним и они начали целоваться. Это отвлекало Юру от того, что делали пальцы, которыми Леруа пытался размять и растянуть его дырку. Ощущение было тяжелым и некомфортным, но, вопреки его ожиданиям, не слишком болезненным. Больнее казалось лежать на земле на одном тонком покрывале, учитывая, что они уже лежали довольно долго. Юра помычал Леруа в рот, раздвинул ноги шире, подался ближе. Леруа, оторвавшись от его губ, спросил: — Не больно? Юра помотал головой и попробовал двинуть бедрами, как бы надеваясь на его пальцы. Это не было приятно само по себе, но Леруа широко улыбнулся, с силой выдохнул ему в щеку и сказал на вдохе: — Тебе нравится. И в этот момент Юра понял, что ему действительно нравится и что поэтому, наверное, он не просто лежит, терпит и ждет, когда станет лучше, а трется стоящим членом о живот Леруа, пачкая его смазкой, тихо стонет, выгибаясь поудобней и снова пытается насадиться на пальцы, которые на этот раз делают осторожное движение навстречу. Он так тщательно следил за одним новым ощущением, в то время как его тело воспринимало все в совокупности и было бесконечно право. Юра взял голову Леруа в ладони, отодвинул ее от себя, удержав на расстоянии нескольких сантиметров, чтоб поймать его глаза в фокус, и шепнул: — Трахни меня, Джей-Джей. — Де-етка, — простонал Леруа. — Подожди еще… подожди. Костяшки вдавились в Юрину ягодицу, и мышцы запротестовали, когда Леруа добавил еще один палец и растянул их сильнее. Юра просто принял эту новую боль, согласился с ней, вклеил ее в общую картину, и через несколько минут она почти полностью растворилась. Он нашел ладонью член Леруа, дернул несколько раз, а потом попытался направить его вниз, одновременно вскидывая бедра. Пальцы выскользнули из него, оставив за собой пустоту, которая оказалась гораздо менее комфортной, чем его самые первые ощущения. — Подожди, — пробормотал Леруа. — Резинки. Юра отпустил его, и он неуклюже отодвинулся и сел на корточки возле своего рюкзака. Его член тяжело качался при каждом движении. Юра, наблюдая за ним, положил голову щекой на покрывало и провел языком по губам, вспоминая, как еще утром облизывал и сосал эту головку, которую уже нельзя было толком разглядеть в темноте, но которую он отлично помнил и так: крупную, гладкую, розовую. Когда он думал об этом не образами, а словами, возбуждение почему-то становилось особенно сильным. Леруа сорвал и сунул в рюкзак обертку, приставил кольцо презерватива к члену и раскатал латекс несколькими быстрыми движениями, явно делая это не в первый и не во второй раз. Кто у него был после Изабеллы? Видимо, кто-то был. Ну и что? Прошлого, наверное, вообще не существует. А если нет прошлого, то нет и будущего, но главное, что сейчас они здесь, сейчас они вместе, и вода плещется рядом очень тихо, а в глубине ахают от изумления рыбы, которые всегда считали, что так нельзя. — Да пошли вы, — тихо сказал им Юра по-русски. — Что? — Ничего. Иди сюда. Джей-Джей склонился над ним, взял его за плечи и уложил ровно на лопатки, а потом подхватил его под спину снизу и немного приподнял. Юра ногами сжал его под ребрами, и, замерев в таком положении, они одновременно глубоко вздохнули — и так же одновременно хихикнули. — Точно? — спросил Джей-Джей. Юра кивнул и задышал сначала размеренно, но, когда головка протолкнулась внутрь, у него пережало горло. — Тихо, тихо, — бормотал Джей-Джей. — Юра, потерпи. Юра ловил рвущееся наружу «стоп». Это было совсем не то, что он хотел сказать на самом деле. Джей-Джей гладил его бедра, медленными движениями скользкой от смазки руки дрочил его член, а потом снова сжимал его ноги и толкался еще немного глубже. Юра пропустил момент, в который боль перестала быть болью, хотя одного момента, наверное, и не было: она отступала, накатывала снова, с каждым разом теряя в силе, а потом отступила и не вернулась вовсе. Джей-Джей вжался в него особенно плотно, впился пальцами в его кожу. Юра почувствовал, что он смотрит, и, перехватывая его взгляд, уже знал, что он внутри до конца, что они не могут быть ближе — по крайней мере так, — и что он должен это запомнить во что бы то ни стало. Он протянул руку и провел ей по тугим мышцам на животе Джей-Джея, быстро перебрал волосы у него в паху, а потом попытался сунуть пальцы ниже. Нет, вплотную. Джей-Джей ухмыльнулся и шевельнул тазом, заставив его напрячься, однако боль уже не возвращалась: были ощущения дискомфорта и неуместной тяжести, но они меркли перед мыслью о том, что это происходит с ними, что это происходит сейчас и будет происходить всегда, потому что некоторые секунды, прожитые людьми, длятся гораздо дольше, чем жизни звезд и планет, которые взирают на них с небес. Джей-Джей налил еще смазки себе на ладонь, и его рука влажно ходила вверх и вниз по Юриному члену в одном темпе с его бедрами, которые двигались с каждой минутой все быстрее и со все большим размахом. Юра не стал делать попыток удержаться на пике ощущений и кончил сразу же, как только почувствовал, что может это сделать. Оргазм прокатился от паха до макушки и до пяток, заставив его зажмуриться и поджать пальцы ног, напрячь живот и ягодицы. Джей-Джей охнул — должно быть, ему было приятно, когда мышцы до предела сжались вокруг его члена. Юра очень постарался удержать их в таком состоянии, но если до этого ему с трудом удалось расслабиться, то сейчас все его тело словно превратилось в огромный кусок желе. Он уронил голову на покрывало, больно ударившись затылком, а Джей-Джей, с силой толкнувшись внутрь еще несколько раз, вытащил из него свой член, сорвал и кинул куда-то назад презерватив и несколькими рваными движениями кончил, выплеснув семя ему на грудь. Юра, не пытаясь совладать с охватившей его слабостью, выпрямил и положил на траву ноги, руки вытянул вдоль туловища и прерывисто вздохнул. Джей-Джей рухнул рядом с ним на бок, чмокнул его в щеку и перевернулся на спину. Юра на ощупь нашел и поддел его пальцы своими, перецепил их все лесенкой, один за другой. Теперь стемнело уже окончательно, и на бархатно-черном небе тут и там горели блесточки звезд. Очертания холмов были различимы только благодаря облепившим их электрическим огням. Юра мельком удивился, что ему до сих пор никто не позвонил, а потом подумал, что могли и звонить, ведь он вряд ли бы что-то услышал. — Нам надо идти назад, — сказал Джей-Джей. — Срочно. — Да, — согласился Юра. Но они оба даже не пошевелились.