Призраки

Они остановились на втором этаже, и Отабек спросил: — Ну что, через пять минут? — Давай через десять, — сказал Юра. — Мне еще надо собраться. Отабек посмотрел на него с сомнением, поджав губы, словно не до конца верил в его вменяемость. Юра улыбнулся, чувствуя, как зудят и почти притопывают на месте его ноги, которые хотят побыстрее оказаться в комнате и побыстрее же оттуда выйти. — Ладно, — медленно произнес Отабек. — Особенно не задерживайся, опоздаем. Автобус тоже скоро приедет. — Да какой. Этот водила с каждым днем приезжает только позже. Всегда так было. К концу этой фразы Юра был уже на полпути к своему номеру. Отабек махнул рукой, повернулся и зашагал вверх по лестнице. Юра бросился к двери, распахнул ее и влетел внутрь. Его сумка стояла у шкафа, собранная еще до завтрака, и, схватив ее, он снова взялся за ручку, но заставил себя остановиться и подождать. Следовало дать Отабеку время на то, чтобы подняться, дойти до нужной комнаты, открыть дверь — и ему-то торопиться было некуда, он мог делать все это сколь угодно долго. Юра проверил телефон, засек ровно десять минут, полистал Инстаграм, открыл камеру, включил фронталку и осмотрел свои зубы. Его правая нога отбивала по полу нечеткий ритм. Он выскочил в коридор, когда прошла ровно одна минута. Едва вспомнив, что надо запереть замок, который не захлопывался сам, он прыжками преодолел лестницу, но затормозил, оказавшись на третьем этаже, и велел себе двигаться дальше тихо, словно выслеживающий добычу тигр. Дверь последнего номера распахнулась через несколько секунд после того, как он постучал, и он прижал указательный палец к губам, которые сами собой растянулись в улыбке. Джей-Джей схватил его за плечо и втащил внутрь. Пальцы в его волосах, быстрые поцелуи, вспышки дыхания, знакомый запах чистой, но уже немного вспотевшей кожи. Юра сунул ладони в задние карманы его штанов, вжал его бедра в свои, чувствуя, как что-то больно врезается в живот: пуговица или пряжка ремня. Но это было хорошо, это было замечательно, потому что он хотел чувствовать как можно больше. Джей-Джей покрыл россыпью мелких поцелуев его скулу от подбородка до уха, взял мочку зубами и осторожно потянул. Юра охотно захныкал в ответ — и если бы пару дней назад ему сказали, что он способен издавать такие требовательные, просящие, даже умоляющие звуки, он бы ни за что в это не поверил. — Зачем ты пришел, — прошептал Джей-Джей. — Зачем, Юра? Дразнишь меня. — Мы не останемся вдвоем до вечера, — напомнил ему Юра. — А то и… мне неловко перед Отабеком. Не знаю, как ему объяснить, если я опять… — Как ты ему объяснил это вчера? — Мне надо было погулять, проветриться. Ночью здесь нежарко и тихо. Телефон сел, я не заметил. Не подумал, что он будет беспокоиться. — И ни слова лжи, да? — Джей-Джей потерся носом о его щеку. — Не совсем. Я знал, что он будет беспокоиться, но надеялся, что он не успеет ничего сделать. — И он не успел. — Он поговорил с Милой. Она сказала ему не поднимать шум по крайней мере до двенадцати. Мы вернулись чуть позже десяти. Я хотел прийти к тебе ночью, но… Джей-Джей прервал его новой серией торопливых поцелуев, которые рассыпались от его губ по щекам, носу и подбородку. — Если бы ты, — бормотал он в перерывах, — пришел ко мне ночью… мы бы с тобой… сегодня ничего не смогли. Юра захихикал. Это не было особенно смешно, просто ему очень хотелось хихикать. Джей-Джей взял его голову в ладони и заглянул ему в глаза. — Как ты? — Отлично. Лучше не бывает. — В плане тренировки? — Нормально. Не знаю насчет прыжков, но мне есть что потренировать без них. Юра не переставал качаться назад и вперед, толкая Джей-Джея бедрами. Ему нравилось это делать, в принципе сегодня нравилось двигаться, потому что движение заставляло его чувствовать отголоски того, что случилось вчера. Открыв глаза утром, он на секунду испугался, что ему все приснилось, но первая же попытка пошевелиться убедила его в обратном. И каждый раз, вставая, садясь, даже просто делая шаг, он испытывал ощущения, которые были бы, наверное, неприятными, если бы не напоминали ему о произошедшем. Комариные укусы, которых он вчера не заметил и которые с самого утра ужасно чесались, справлялись с этой задачей гораздо хуже. Джей-Джей обхватил его за пояс и потянул в центр комнаты. Юра повис у него на плечах, стараясь не разорвать контакта ни в одном месте, и, путаясь в ногах друг у друга, они упали на заваленную вещами кровать. Под ребрами Юре уперлось что-то жесткое. Он подлез рукой и вытащил из-под себя телефонную зарядку, бросил ее в сторону и решил уже не обращать внимания на какие-то бумажки, хрустящие под его плечом, потому что Джей-Джей опять терзал его рот, засовывал язык глубоко, с усилием, будто старался выцепить его внутренности, чтобы сожрать их, и Юра вовсе не был уверен, что захотел бы его останавливать, настолько вкус этих поцелуев кружил ему голову: немного зубной пасты, слабые нотки кофе, но все, что ниже, — неописуемое, простое и одновременно сложное, безыскусное, истинно человеческое. Он не мог представить, как раньше жил, не зная этого, и уж совсем не в силах был вообразить, как будет жить дальше. — Тебе надо идти, — прошептал Джей-Джей, водя костяшками пальцев по его щеке, когда они прервались, чтобы глотнуть воздуха. Юра опустил голову и уткнулся лбом между его ключиц. — Надо, надо. Мы увидимся на тренировке. — Не так. — Не так, но в чем-то даже лучше. Я буду смотреть на тебя, и ты будешь знать, что я не просто смотрю, а думаю о том, как хотел бы прямо там, на глазах у всех, сорвать с тебя майку и твои ужасные штаны… — Мои штаны ужасные? — Конечно. — Почему? — Они богопротивны, Юра. Твоя задница в них — как тот чертов персик. Его ладонь сильно сжала Юрину левую ягодицу, но тут же отпустила и погладила бедро под ней. От пальцев вниз по ноге побежал холодок. Юра плотнее притерся головой к груди Джей-Джея, давая ему понять, что никуда не уйдет по собственной воле. Джей-Джей вздохнул, однако взял его за плечи и заставил сесть. Юра посмотрел на его пах, где ткань недвусмысленно вздыбилась и натянулась. Джей-Джей накрыл это место ладонью. — Иди, — сказал он. — Закрой рот и иди. Юра закрыл рот и положил пальцы поверх его руки. Джей-Джей схватил его за запястье, дернул, заставив склониться ближе к себе, и быстро проговорил: — Думай про вечер. Про ночь. Ты придешь ко мне, когда Георгий уснет. Придешь, и я трахну тебя так, что ты будешь потом ползти обратно к себе в номер и доползешь только к утру. А сейчас — иди. Пожалуйста. Когда Юра вышел в коридор, на ватных ногах доплелся до лестницы и остановился возле нее, чтобы перевести дух, эти слова все еще звучали у него в ушах, заканчиваясь и начинаясь снова, как заевшая пластинка. В эту минуту он серьезно боялся не дожить до вечера или (что было гораздо более вероятно) выкинуть что-нибудь прямо во время тренировки, например, схватить Джей-Джея за шиворот и поволочь его в раздевалку на глазах у изумленной толпы. Он закрыл глаза и очень попросил собственное тело не подводить и не предавать его. Да, то самое тело, которое он уже пятнадцать лет мучил, требуя от него быть быстрее, выше и сильнее, каждый сезон только поднимая планку, и которое наконец получило что-то для себя. И не только для себя. Не надо лгать. Тревожные мысли, которые, словно хищные птицы, взялись было кружиться в Юриной голове, оборвал Отабек, который написал: «Ты где?» «Уснул там что ли?» Юра со вздохом убрал телефон, проверил, нормально ли сидят на нем майка и шорты, и быстрым шагом продолжил путь к своему номеру. Вместо обещанных десяти минут он «собирался» двадцать пять, но Отабек его не упрекнул, хотя темп после этого взял довольно резкий. Юра невольно вспоминал, как вчера они шли по тем же самым улицам с Джей-Джеем, однако совсем иначе, медленно, вальяжно, специально заплетая ноги, пытаясь исподтишка пересечь траектории и врезаться друг в друга, задерживаясь на поворотах и на безлюдных улочках, только чтобы посмотреть друг другу в глаза. Юра был уверен, что их тени навсегда останутся там, что он сможет их увидеть, вернувшись в следующем году, вот только что он будет делать, если не останется ничего, кроме теней? Думать об этом было страшно и чуть-чуть неловко. Они с Отабеком все-таки оказались на катке раньше тех, кто поехал на автобусе (а на автобусе сегодня поехали почти все), и уже переоделись к тому моменту, как в раздевалку ввалилась толпа. Юра поймал взгляд Джей-Джея, который слушал что-то, что говорил ему Франческо, и вздрогнул, когда широкая лапища опустилась на его плечо. — Как-то тебя вчера видно не было, Юрец? Лопатообразное лицо Супьяна раскраснелось, видимо, после целого дня на солнце, но при этом на нем сияла привычная благосклонная и немного заносчивая улыбка. Юра тоже состроил одну из своих обычных недовольных гримас и пожал плечами. — Отдыхал от вас. — Ну, от меня и сегодня отдохнешь, — хохотнул Супьян. — А завтра побежим. Юра закатил глаза, вывернулся из-под руки, которая так и лежала на его плече, и полез в сумку за резинкой для волос. Джей-Джей подошел к нему в зале, когда он разминался перед растяжкой, потянулся мимо него к стоящему в углу сломанному велотренажеру, на который повесил свое полотенце — может быть, специально, зная, что он почти всегда разминается именно в этом месте, — и тихо сказал: — Классно выглядит, когда ты убираешь волосы. У тебя красивые уши. — Уши? — пробормотал Юра сквозь зубы, стараясь смотреть в другую сторону. — И шея. И линия скулы. Мне просто нравится, когда ты не прячешься. Не прячешь все это. — Но при том тебе не нравятся мои штаны. Джей-Джей прыснул, накрыл лицо полотенцем и произнес через него, так что едва можно было разобрать: — Конечно, мне нравятся твои штаны, Юра. Это напрочь сбило весь настрой, которого Юра с таким трудом добился, думая не больше, чем на один шаг вперед: сейчас я сделаю выпад, сейчас я буду закручиваться, сейчас я встану в планку. Чуть позже, выходя на лед, он чувствовал себя неготовым и постарался оказаться в самой дальней части катка, около итальянцев. Дена, который опять отчего-то решил приехать, разговаривал с Сарой и Микеле и кивнул ему с вежливой улыбкой, не отражающейся в его глазах. Юра принялся вспоминать начало короткой программы, которое помнил вообще-то уже неплохо, но через пять минут его окликнул Фельцман. — Как твой сальхов, между прочим? — спросил он, когда Юра, чертыхнувшись про себя, подъехал ближе. — Нормально. А как вы вчера съездили… куда вы там. Фельцман посмотрел на него исподлобья, но ответил: — Хорошо съездили. Порыбачили отлично. Порыбачили? Юра, стараясь скрыть удивление, спросил: — И Лильмихална тоже рыбачила? — Ты зубы мне не заговаривай. На четверные что-то не налегаешь, уйдут. — Я же в субботу прыгал. — Один раз. Займись, сделай одолжение. Юра сжал зубы, однако поехал разминать сальхов. Он немного волновался по поводу того, как на прыжки отреагируют его внутренности, и поэтому с трудом скручивал даже тройные, а с первой попытки четверного рухнул животом на лед. Впрочем, как и со второй. Призраки вчерашнего вечера пролетали сквозь его тело и носились вокруг, и это вызывало у него не только беспокойство, но и проросшее вопреки ему смутное возбуждение. По крайней мере он ловил себя на мысли о том, чтобы оглядеться, найти взглядом Джей-Джея, добиться, чтобы он прочитал желание в его глазах, чтобы он понимал, чтобы не смел забывать о том, что между ними было. Фигура Джей-Джея периодически мелькала на краю зрения, однако он заставлял себя сдерживаться. Первый прыжок, который ему удалось удержать — в глубокий степ-аут, — был по счету седьмым. Это событие он решил отметить глотком воды, и у бортика, на который он поставил бутылку, Фельцман перехватил его и ехидно заявил: — А я так и думал. Все в развале. — Да ща. — Юра вытер губы тыльной стороной ладони. — Дайте разомнусь немного. — Да я разве тебе запрещаю? Сосредоточься на прыжках пока. Если в итоге пойдут нормально, начинай первую часть короткой до дорожки со всеми связками. — Придете проверите? — Я буду с Орсино, он просил меня что-то у итальянцев посмотреть. — Фельцман то ли не услышал иронии, то ли решил ее проигнорировать. — А ты, я думаю, и сам справишься. Но справлялся Юра на троечку даже после того, как перестал поминутно оглядываться назад, чтобы проверить, все ли в порядке с ним самим и с его одеждой. Прыжки более или менее стабилизировались, однако посыпались опять, как только он начал связывать их в программу. Сосредоточиться не удавалось, мысли все время плыли в сторону того, что было вчера, позавчера, что будет сегодня, когда все уснут. Юра постоянно ловил себя на том, что озирается, пытаясь перехватить взгляд Джей-Джея и убедиться, что он тоже думает об этом, о нем, о них, — и в один из таких моментов заметил, что на него смотрит Барановская. Ничего особенного в этом не было, но несколькими минутами позже он опять почувствовал на себе ее взгляд, и еще через какое-то время — снова. Барановская была занята тем, что наблюдала за Милой, которая накатывала какой-то сложный кусок программы, и после каждой попытки раз за разом выворачивала ей плечи и ставила руки, так что и смотреть ей следовало, очевидно, на Милу, а не на Юру. Юра сказал самому себе, что ей, наверное, просто не нравятся его связки, но минут через десять подгадал свой перерыв на воду так, чтобы оказаться у бортика одновременно с Джей-Джеем, и, как бы невзначай толкнув его локтем, прошептал: — Барановская на меня пялится. — И я ее прекрасно понимаю. Джей-Джей, ухмыляясь, поднес свою бутылку ко рту. Его глаза были в точности такими, какими Юра надеялся их увидеть: темными, влажными, наполненными озорными искрами. Тем не менее он опустил голову, сделал вид, что рассматривает что-то на собственной кофте, и пробормотал: — Не показывай, что разговариваешь со мной. — Я тебя умоляю, к чему конспирации. Любой, кто заинтересуется нами, увидит, что мы разговариваем. Пусть лучше это выглядит, как наша обычная перепалка. — Ладно. — Юра сглотнул. «Наша обычная перепалка» звучало по-родному, словно знакомая до боли мелодия. — Мне кажется, она что-то знает. Он имел это в виду скорее в шутку, как глупое опасение, которое не может подтвердиться, однако Джей-Джей понимающе кивнул и сказал: — Они всегда знают. — Кто «они»? — Тренера. Особенно женщины. Особенно те, кто не просто получает деньги и работает по часам, а кому не все равно, что с тобой будет дальше. — Ты хочешь сказать, что она в курсе? Про нас? В горле у Юры встал ком. Волевым усилием он заставил себя не озираться в поисках Барановской. — Расслабься, — сказал Джей-Джей. — Про нас она никогда не заподозрит. Да и про какую-нибудь девушку вряд ли. Скорее всего, просто думает, что ты дрочил всю ночь. Моя мама бы наверняка так решила. Юре совершенно не хотелось, чтобы Барановская думала о нем такое. К тому же Джей-Джей был неправ: вряд ли она была очень уж далека от того, чтобы заподозрить его в отношениях с парнем. Но да, с парнем, может быть, но не с ним, не с Леруа, который не раз удостаивался от Юры максимально нелестных характеристик в том числе и в ее присутствии. — Не волнуйся, — произнес Джей-Джей. — в любом случае, она ничего не знает точно. А думать может о чем угодно, ты ей никак не помешаешь. Эти слова не развеяли Юриного беспокойства, однако к вечерней тренировке ему стало уже все равно. Он чувствовал мощное давление древней силы, чистой и честной, как буря, силы, утихшей только на время и теперь требующей новой жертвы, на которую его тело было более чем готово. Он не мог перестать думать об этом, даже несмотря на то, что Фельцман, еще утром разобравшись с итальянцами, уделил целых сорок минут ему и его программе, а под конец проворчал: — И что это за развал такой, я не пойму. Нормально же все у тебя было. — И сейчас… нормально. — Юра наклонился вперед и уперся руками выше колен, пытаясь отдышаться. — Просто… день какой-то косой. Ничего не… не клеится. — Чувствуешь себя хорошо? — В пределах… разумного. Фельцман пожевал губами, а потом угрюмо, нехотя произнес: — Если что-то болит, не молчи. Если сильно болит, я имею в виду, синяки не считаем. Соблазн соврать, что опять пошаливает спина или что нога ведет себя подозрительно, был велик. Пока еще разберутся, в больницу здесь не повезут, если нет прямо дикой боли, будут ждать до Питера, а Фельцман, что бы он ни говорил, его бережет и наверняка позволит сачковать тренировки. Юра медленно покачал головой. — Я в порядке. Завтра все будет. — Ну что же. Фельцман махнул рукой, и Юра не стал задерживаться рядом с ним, а сразу отъехал в другую часть катка и огляделся. Барановская опять смотрела. Да и черт с ней. Джей-Джей тоже смотрел — и дождался, пока их взгляды сойдутся, а затем ленивым движением языка облизнул верхнюю губу. Юра немного постоял, напомнил себе про Барановскую и захлопнул рот. Джей-Джей довольно улыбнулся, повернулся к нему боком и начал набирать скорость. Юра подождал, пока он сделает свой аксель-тулуп, и решил, что до конца тренировки займется вращениями. На обратном пути до отеля Отабек рассказывал ему, что опять собирается писать альбом. Эта тема периодически всплывала и быстро тонула, хотя Юра старался быть хорошим другом и поддерживать ее на плаву. Отабек явно не верил в то, что его музло нужно хоть кому-либо кроме него самого и небольшого круга родственников и друзей, и ему не хватало инерции, чтобы писать свой альбом вопреки всему, просто для себя, хотя отговаривался он тем, что ему не хватает времени. — Времени очень много, — сказал Юра. — Ночью знаешь сколько времени? — А как же спать? — Ну не ночью, поздно вечером. И ты так-то где-нибудь слышал, чтобы композиторы работали по часам? — Да какой из меня композитор. — И вообще, — перебил его Юра, распаляясь с каждым словом, — зачем тебе дался этот альбом? Почему именно альбом? Ты хочешь, чтобы он в магазине продавался что ли? — Да нет, зачем это. — А чего бы тогда просто не выкладывать свое музло на Саундклауд или еще где-то? Вконтакте на свою страницу хотя бы. Все равно ты с него бабла особо не срубишь. — Я не ради бабла. — Тем более. Чего ты ждешь тогда? — Ну, альбом это концепция так или иначе. — И какая у тебя концепция? — У меня концепция пока не очень четкая, если честно. Отабек рассмеялся и залез пятерней в волосы спереди, подвигал рукой, потом потер ладонью шею. Юра бросил на него несколько коротких взглядов и, когда они повернули, все-таки произнес: — Ну и нахуй ее тогда. — Ты чего такой злой, а? Отабек улыбался, но Юра на всякий случай сказал: — Извини. Я не злой. Я это просто, заставить тебя решиться. Надо что-то делать, понимаешь? Время уходит. — Ты только что говорил, что времени очень много. — Много, — согласился Юра. — В том смысле, что если тебе действительно нужно время, его всегда реально найти. Но это не отменяет того факта, что оно уходит. Поэтому давай, надо делать все сейчас. Сегодня прямо. — У меня компа с собой нет, как сегодня. — Думать и без компа можно. — Я думаю, я тебе об этом и говорил. — Ты думаешь, а потом не делаешь! — воскликнул Юра. Ему вдруг стало очень важно, чтобы Отабек хоть что-нибудь предпринял. — У тебя есть планшет, скачай Гаражбэнд и хуярь там. Дэймон Албарн в Гаражбэнде целый альбом написал. — Но я-то не Дэймон Албарн. — И что, тебя поэтому в Эппсторе забанили? — Ладно, ладно. — Отабек снова засмеялся. — Ты прав, хорошо. Пусть будет Гаражбэнд. У тебя какие планы после ужина? Могу тебе поставить кое-что, у меня есть записи. Скажешь, насколько это вообще, ну, реалистично. Если интересно, конечно. — Да, — обреченно согласился Юра. — Интересно, конечно. Не то чтобы ему было неинтересно, просто он сильно сомневался в том, что записи, которые собирается включать ему Отабек, будут чем-то принципиально отличаться от того, что он уже неоднократно слышал и совершенно искренне хвалил. К тому же по его телу непрерывно бегали призраки пальцев, которые с каждой секундой становились все ближе к материальности и даже попытались толкнуть его в сторону комнаты Джей-Джея, когда они с Отабеком после ужина поднялись на третий этаж. — Забыл, где я живу? — окликнул его Отабек. — С той стороны Жан-Жак и Мона. — Точняк! — Юра для верности хлопнул себя по лбу и, кажется, немного перестарался, потому что Отабек посмотрел на него с недоумением. — Туплю. Спал мало. — Может, пойдешь лучше спать? — Не. Ну, до двенадцати сидеть не буду. — До двенадцати и я не буду. Заходи. Отабек пропустил его вперед, и он щелкнул выключателем. Комната все еще была почти точно такой же, как у Джей-Джея, и от этого Юра сразу почувствовал головную боль: ту боль, которая возникает, когда ты понимаешь, что как минимум час тебе придется провести в каком-то месте, которое напоминает тебе о другом месте, в котором ты вроде бы и не мог находиться в это же время, но все равно ты думаешь только об упущенных возможностях и о том, что время, сука, уходит, как ушел, ускользнул в пустоту весь этот день. Впрочем, Юра не был уверен, что существует такой вид головной боли. Просто она не была похожа ни на какую другую боль в его жизни. У Отабека он просидел до десяти, вернулся к себе, сходил в душ и еще полчаса лежал, переключаясь между Твиттером и Телегой, пока не пришел Гошка, который сказал, что они с Милой, Ромой и Супьяном играли в покер в беседке на заднем дворе, что он проиграл всю наличку, что комары лютуют и явно хотели отожрать у него кусок ноги, — быстро умылся, громко отфыркиваясь в ванной, и завалился спать. Юра вылежал еще ровно двадцать минут, а затем тихо встал и надел шорты. Гошка мирно сопел, лежа на боку, но он на всякий случай произнес шепотом: — Гош, ты спишь? Ответа не было. Юра на цыпочках прокрался к двери. Замок щелкнул оглушительно громко, и он замер, оглянулся назад, но Гошка не пошевелился. Спасибо тому, кто создал его таким похуистом. Юра нажал на ручку, толкнул дверь, вышел в коридор и обмер. У стены напротив кто-то стоял. Юра пошарил рукой сзади себя, отступил вплотную к двери, невольно набрал воздуха, понимая, что сейчас закричит. Смятение длилось всего пару секунд, и он, к счастью, не успел даже пискнуть. Силуэт качнулся и отделился от стены. Слабый лунный свет попадал внутрь только через окно в конце коридора, но Юра уже по движению понял, кто перед ним. — Это я, — сказал Джей-Джей. — Не пугайся. Он распахнул объятия, и Юра шагнул в них, закрыв глаза, так что милостивая полупрозрачная темнота стала плотной и неумолимой, зато в ней не осталось ничего, кроме чужой твердости под тонким слоем ткани, запаха дезодоранта, который пах бы совершенно иначе на незнакомой коже, и нежной вибрации слов в горле. — Скучал по тебе, — произнес Джей-Джей. — Что ты здесь делаешь? — пробормотал Юра ему в шею. — Я собирался наверх. — Я догадался. Пойдем. Джей-Джей легонько оттолкнул его от себя, взял за запястье и потянул. Юра открыл глаза и сделал было шаг в сторону лестницы, но Джей-Джей потащил его дальше по коридору. — Куда мы идем? — Сюда. Сейчас увидишь. Джей-Джей остановился только в торце, у двери, ведущей на террасу: на ту самую, возле которой рос грецкий орех. Юра почему-то подумал, что дверь будет заперта, — она крякнула, затрещала, но все-таки открылась, когда Джей-Джей повернул ручку. Теплый ветер ощупал Юрино лицо и приветственно пошуршал листьями. Джей-Джей ткнул его в спину, и он, шагнув через порог, ступил на неровно уложенную плитку. Тут и там по всей террасе валялись листья, веточки и еще какая-то шелуха: видимо, здесь убирали редко или не убирали вообще. Слева стоял ротанговый стол с тремя стульями, справа на стену опиралась сложенная стремянка, которую нестройным выводком окружало несколько цветочных горшков и ведер разных размеров. Джей-Джей прошел мимо Юры влево и взялся за стул, выдвинул его и развернул боком к столу, а потом поступил точно так же с еще одним по другую сторону и похлопал по его спинке. Юра, прежде чем сесть, все-таки свесился за перила, чтобы убедиться, что на заднем дворе никого нет, однако фонарь был выключен, и ничего разглядеть он не смог. — Они ушли, — сказал Джей-Джей. — Я был там с ними, мы все ушли. Режим, знаешь ли. — Кто-нибудь мог вернуться. Ты же вернулся. — Сомневаюсь, что кто-то еще здесь находится в том же состоянии, что и я. — В каком состоянии? Юра затаил дыхание, но Джей-Джей произнес только: — Давай сядем. Стул оказался неудобным: сиденье было слишком сильно скошено в глубину и жесткий материал больно врезался в голую кожу ниже шортов. Зато Юра сразу понял, почему весь мусор на террасе так хорошо виден. Огромная желто-сиреневая луна висела в безоблачном небе, окруженная ореолом бледного сияния, и с безразличием равнодушной аристократки лила свет на все подряд. Грецкий орех шевелил листьями, будто пытаясь привлечь ее внимание, но она оставалась холодна — или просто не замечала. Джей-Джей сел напротив Юры, откинулся на спинку, задрал подбородок, и луна вычертила его профиль с той же безучастной легкостью, с которой обводила своим бесцветным карандашом все остальное. — Зачем мы здесь сидим? — спросил Юра. — Мы не сидим. Мы только сели. — Мы сели и сидим. Не придирайся, я свои времена глаголов знаю. Джей-Джей рассмеялся тихим смехом, который вызывал у Юры ассоциации с песочным печеньем и который хотелось, словно печенье, поймать зубами в воздухе и раздавить языком о небо. — Смотри, какая луна. — Я смотрю. Отличная луна. — Я подумал, что тебе стоит увидеть. Сегодня полнолуние. — Да ладно. — Ей-богу. Под такой луной надо читать стихи. — Или выть. — Или гулять всю ночь. — Или раздеваться догола и плясать на поляне в лесу. — Или говорить, что мы не можем быть вместе? У Юры застучало в висках. Его губы уже округлились, чтобы произнести очередное «или», и он сомкнул их, плотно прижимая одну к другой. Давай, думай, думай. Только не истери. Не кричи. Не устраивай… — Ты что, охуел, Леруа? — Нет. — Опять посыпалось печенье. — Нет, извини. Может быть. Извини. — Если хочешь, я уйду. — Извини. Юра. Юра краем глаза видел, что Джей-Джей протягивает ему руку через стол, но не пошевелился. Все в нем будто разделилось на две части, и одна требовала, чтобы он действительно встал и ушел, в то время как другая отчаянно боялась того, что ему придется это сделать. Джей-Джей приподнялся, и его ладонь подползла ближе и мазнула Юру чуть ниже рукава футболки. Юра выгнулся, втянул плечо, вжался с другой стороны в подлокотник. Тогда Джей-Джей убрал руку и выпрямился, вскочил на ноги и быстро обогнул стол. Юра не успел сориентироваться, не успел ни о чем подумать, а он уже плюхнулся на колени и, немного проскользив вперед по гладкой плитке, будто в слайде на льду, врезался в его ноги и сразу же обвил их руками, сильно сжал, уронил голову ему между бедер, лицом вниз. Юра чувствовал жар его дыхания даже через шорты. Он поднял руку, не зная, что собирается сделать, подержал ее в воздухе и опустил, свесил за подлокотник. Он не понимал, что происходит, не имел представления, как реагировать. Джей-Джей подышал в него еще немного, а потом повернул голову набок и сказал: — Лучше бы мы действительно разделись догола и плясали на поляне. — Мы можем быть вместе, — беспомощно произнес Юра. — Я знаю. Я думал о тебе и о твоих… Это все луна. Как увидел ее, сразу. Бледная погань. Я люблю солнце. — Я знаю, — в тон ему ответил Юра. Он чувствовал, что находится совершенно не там, куда шел, что без разрешения пролез куда-то, куда пускают только по строгому цензу и после мощной подготовки, и поэтому теперь у него нет ни малейшего шанса разобраться в чем дело, — и в то же время он и правда знал. — Но мы на ночной стороне. — Мы на ночной стороне, — повторил Джей-Джей. — И мне здесь страшно, Юра. Юра опять поднял руку и на этот раз положил ее на лоб Джей-Джею, который тихо вздохнул и потерся ухом о его ногу. Ему хотелось кричать: это мне страшно, это для меня все в первый раз, а ты не имеешь права, не имеешь, и все! Ты должен был меня вытащить, ты втащил меня в это в субботу — не в субботу, а раньше, в тот понедельник, под вот этим же грецким орехом, а если честно, еще раньше, гораздо раньше, несколько лет назад, — втащил, и это твоих рук дело, так что теперь вытаскивай. Вытаскивай, я просто не вытащу нас обоих. Но он молчал, перебирая пальцами жесткие пряди. Его колени, кажется, прилипли друг к другу, но Джей-Джей не разжимал рук, и Юра не просил его отпустить. Он думал, что никогда больше не скажет: отпусти, прекрати, хватит. Луна, от которой исходил почти ощутимый холод, тоже оставалась безмолвна и неподвижна и даже не смотрела, потому что глаза у нее были, очевидно, с другой стороны. А стихи действительно просились на язык: те, о которых говорил Отабек, про холмы. Он потом нашел их, прочитал несколько раз, но теперь помнил только конец и еще необъяснимо зловещее начало: «Вместе они любили сидеть на склоне холма. Оттуда видны им были церковь, сады, тюрьма». Он повторил его про себя, шевеля губами. Они сидели не на холме, а скорее у его подножья, и не было здесь ни тюрьмы, ни церкви — разве что сады. Однако все, что случилось с ними, все — за эти два дня и за эти четыре года — было сплошь холмами, на которые они взбирались вдвоем, оставив других далеко внизу, и рано или поздно они должны были встретить такой холм, на вершине которого им захотелось бы остаться. Хоть на некоторое время. Юра собрал мысли в кулак, прочистил горло и спросил: — Как думаешь, тут где-то есть тюрьма? — Не волнуйся, — ответил Джей-Джей чуть погодя. — Здесь за однополые связи не сажают. Юра засмеялся: вымученно и глухо, но искренне. Джей-Джей снова повернул голову и поцеловал его голое колено. — Слушай, — сказал Юра, просовывая пальцы ему за ухо. — У меня есть идея. Они проспали, может быть, часа три, и в половину пятого уже выходили из отеля. Было не темно, но все деревья, дома, сараи и машины еще тонули в пастельно-синей дымке. Это был, наверное, самый прохладный час, когда давно схлынул вчерашний жар и пока не загорелся новый, хотя говорить о холоде все равно было нельзя. Низины, мелькающие кое-где между домами, кутались в туманную шаль, но по мере того, как они спускались к озеру, свет начал приподнимать ее и рассыпаться по спящей земле розоватой пыльцой. Перед выходом Юра рискнул и сделал вылазку в собственную комнату, чтобы переодеться в треники и кроссовки: в случае чего он собирался соврать, что ему не спалось, и поэтому он с утра пораньше решил пробежаться. Гошка по-прежнему спал сном праведника, которому и в кошмаре не могло привидеться, что его сосед способен провести ночь с конкурентом из канадской сборной, и не просто провести, а трахаться с ним до шума в голове и молний в глазах — хотя Джей-Джей сначала отказывался это делать и говорил, что Юра еще не отошел от вчерашнего, что он не хочет ничего повредить у него внутри, и Юра не знал, как сказать ему о том, что повреждения у него внутри, кажется, настолько глубоки, что их все равно уже ничего не излечит. Солнце всходило где-то за левым холмом, который был обведен несколькими слоями разных оттенков оранжевого, розового и желтого и на их фоне, если не присматриваться, выглядел черным провалом в пространстве. По озеру лениво ползали клочья тумана, но они исчезали буквально на глазах, открывая зеркало водной глади. Вдалеке от холма до холма, почти не всколыхнув сонный воздух, пролетела птица. Юра, проследив за тем, как скрылась из виду пляшущая галочка ее крыльев, зевнул, и Джей-Джей тут же повторил за ним. Синева вокруг становилась прозрачней с каждой секундой. Они стояли у самой воды — спокойной, нетекучей и потому обязанной их запомнить, — и ждали. — Что, кстати, случилось с покрывалом? — спросил Юра. — Анна его забрала. — Джей-Джей хихикнул. — А другого не принесла. Не знаю, что это означает конкретно для меня. Если пристанет, скажу ей, что мой добрый друг Яков Фельцман заходил ко мне в гости и прыгал в обуви по моей кровати. Пусть попробует договориться с ним. — Боюсь, они настолько друг друга достойны, что дело может кончиться свадьбой. — А как же Лилия? Юра пожал плечами. — Ну, мы четыре года думаем, как же Лилия. Наверное, никак. Может, им уже это не надо. — Удивительно. Джей-Джей нашарил его руку и сжал его пальцы. Юра скосил взгляд вправо и, наверное, от этого у него начало щемить в районе переносицы. Тем не менее он упорно не отводил глаз до тех пор, пока лицо Джей-Джея вдруг как-то в один миг не просветлело и не растворились синие тени, прятавшиеся под его подбородком и на лбу у линии волос. — Смотри, — сказал Джей-Джей. — Солнце. Солнце отцепляло от себя ветви деревьев, которыми был покрыт холм, и медленно выжигало себе путь вверх по небу, с каждым преодоленным метром разгораясь сильнее, так что очень скоро на него стало невозможно смотреть. Юра, однако, все равно больше смотрел на Джей-Джея, которого солнце по-прежнему любило и, немедленно узнав, облило золотом его оливковую кожу. Когда оно окончательно вылезло из-за холма и обратило в бегство последние призраки ночи, они отошли подальше и сели на траву вплотную друг к другу, касаясь друг друга во всех возможных точках, а потом Джей-Джей каким-то образом придвинулся еще ближе и прижал Юру к себе, обняв за плечи, и это было уютно почти до отвращения: как будто он забрался в самую теплую и мягкую в мире постель и сумел лечь в ней так, чтобы никогда больше не ворочаться и не вертеться, чтобы уснуть и видеть только самые прекрасные сны. И, несмотря на то, что эти мысли таили в себе ловушку, которую его подсознание уже и не старалось особенно прятать, он даже закрыл глаза и положил голову Джей-Джею на плечо, чтобы иллюзия была полной. — У тебя волосы такие светлые. — Пальцы дотронулись до его виска и подняли прядь. — Я никогда не видел таких светлых волос. — Даже крашеных? — пробормотал Юра. — Даже крашеных. — Пиздишь. — Они совсем пшеничные на солнце. Юра услышал какое-то неясное шевеление и не сразу понял, что Джей-Джей целует его волосы. Он должен был прекратить это, но уже почти проваливался в мягкую темноту и не хотел вставать на пути грез. — И твои глаза почти голубые. Как это небо, если подмешать в него немного листьев. — Мои глаза закрыты. — Но я помню, какие они. На катках, везде, где мы встречались, все совсем иначе. Я должен был увидеть тебя под этим солнцем, чтобы что-то во мне не выдержало. Юра отвел голову назад и поцеловал его в шею под самой скулой. Пульс ударил прямо в губы короткой вспышкой горячей жизни, и он поддался желанию собрать кожу зубами, будто можно было взять эту жизнь в рот, как нагревшийся на солнце металлический шарик, подержать и выплюнуть обратно — или проглотить и носить ее в себе: яркую, обжигающую, другую. Носить, пока она полностью не растворится у него внутри. — Я не дам тебе заснуть с моей шеей в зубах, — сказал Джей-Джей. Слова прозвучали как будто одновременно и снаружи, и прямо в Юрином горле. — Даже не думай. — Я не сплю, — пробормотал Юра, разжав зубы. — Нам надо возвращаться, уже, наверное, больше шести. — Уже определенно больше шести. Но ты же на пробежке. Не беспокойся, мы разделимся, когда пойдем обратно. — Я не беспокоюсь. — Юра опять прикоснулся губами к бьющейся жилке. — Мне все равно. Они разделились только у последнего поворота. Джей-Джей сказал, что пройдет вперед, обогнет отель улицей выше и выйдет к нему с другой стороны, но Юра отправил его по прямой и пошел в обход сам. Точнее, побежал: ему надо было выглядеть хоть немного похожим на человека, только что вернувшегося с пробежки. Чтобы дать Джей-Джею время зайти к себе, он даже пропустил первую параллельную улицу и свернул только на следующую. Бежать было приятно: он чувствовал легкость во всех мышцах, он нырял головой под ладонь веселого ветра, он оставался в сегодняшнем дне, который начался под солнцем, а закончится там, где он захочет, — там, где они захотят. Его тело за прошедшие сутки стало мудрее и теперь уже не ныло и не просило большего, а молча рассовывало все воспоминания по полочкам и готовилось нести его к вечеру через любые возможные препятствия. Не желая терять инерцию, Юра сделал крюк и обежал еще пару кварталов прежде чем повернуть наконец в сторону гостиницы. Когда он оказался на месте, уже было время завтрака, и, зайдя внутрь, в холле он сразу столкнулся с Барановской. — Юра? — Остановившаяся у подножья лестницы Барановская произнесла его имя так, будто не вполне доверяла собственным глазам. Но сегодня Юра ничуть не боялся ее взгляда. — Доброе утро, Лильмихална, — выпалил он, взлетая мимо нее на второй этаж. Барановская, кажется, обернулась ему вслед, но он быстро скрылся за углом и в несколько скачков преодолел расстояние до своей двери. Когда он вошел, Гошка, стоя у кровати, разглядывал две футболки, которые держал в разных руках. Еще несколько штук было раскидано по покрывалу — все разных цветов. — Ты целый магазин с собой привез, — сказал ему Юра, на ходу пытаясь сбросить кроссовки. — А тебе какое дело? — Никакого вообще. — Ну и вот. Сам-то где был? — Бегал. — И нахуя? — Гошка бросил обе майки на кровать к остальным и развернулся к шкафу. — Мы же и так кросс бежим сегодня. — Я разминался. Для кросса. — Идиот. Забыл, так и скажи. Я сам забыл. Надо, кстати, детям моим напомнить. Гошка отпустил дверцу, которую так и не открыл, вернулся к кровати и вытащил из-под футболок телефон. — А ты тоже побежишь? — спросил Юра. — Побегу. — Статус тренера тебя не освобождает типа? — Освобождает. Но чего б не побежать. Буду следить, чтобы ты, например, не отлынивал. — И это ты на кросс приодеваешься? Или на завтрак? Кого хочешь поразить? — Тебе-то что за печаль? — Ну, просто одежда тут не роляет. Это вообще не главное. — Поглядите, какой умный. — Гошка дописал сообщение и снова бросил телефон на кровать. — А что главное? — Не знаю, чтобы щелкнуло, наверное. Когда вы оба смотрите друг на друга и понимаете, что это должно случиться. — Щелкнуло, наверное, — непохоже передразнил его Гошка. — Ну нет, в жизни все попроще. — А вдруг она так не думает? — Кто она? — Ну, ради кого ты приодеваешься. — Да сдались они мне все. — Гошка снова полез ворошить футболки. — Я просто хочу нормально выглядеть. И вроде бы Юра знал, что Гошка неправ или, по крайней мере, не совсем прав, однако его слова заронили в нем сомнение. Он боялся, что получил то, на что не мог претендовать, то, что предназначалось не ему, а должно было стать сном какой-нибудь юной любительницы романтических историй. Потому что в жизни-то все попроще. И очень скоро мироздание спохватится и отберет у него это. Особенно тошно ему стало, когда он понял, что в конце недели именно так и произойдет в любом случае. Останутся только воспоминания. Воспоминаний требовалось как можно больше. Поэтому, когда во время кросса после подъема они остановились на небольшой площадке, где Супьян всегда объявлял передышку, он сделал шаг в сторону от Отабека, вытирающего лицо подолом футболки, миновал Ваню и Матвея, которые уже полезли в телефоны, согнувшуюся пополам Нину и отчаянно глотающего воду Микеле и замер рядом с Джей-Джеем, который стоял на самом краю и смотрел вниз. Упасть он мог, только проявив чудеса неуклюжести, потому что площадка была огорожена проволочным забором, да и на пологом склоне росло достаточно кустов и мелких деревьев, чтобы, случись что, за них ухватиться. Джей-Джей повернул к нему лицо, выражение которого оказалось скорее настороженным и обеспокоенным, чем радостным. — Я об этом месте думал, когда мы только приехали, — сказал ему Юра. — Знаешь, бывают такие моменты, когда ты словно зависаешь на пике? — На пике? — Я себе это представляю, как в мультиках. Типа кого-то подбросило в небо, и он не падает сразу, а какое-то время держится в воздухе? — Ну? — Ну, и есть такое в жизни, что ты останавливаешься, и все вокруг тоже останавливается, и внутри тебя включается какой-то орган, который обычно не работает, и как бы снимает фотографию. И ты понимаешь, что сделал что-то не зря. Приехал сюда. Занимаешься фигурным катанием. Живешь. Не знаю, как объяснить. — Я понял. — Со мной это часто происходит где-то здесь. То есть не именно здесь, а вообще — когда мы приезжаем в лагерь. Но это подходящее место. — Да. — Джей-Джей снова повернулся лицом вперед. — Отсюда очень красивый вид. — Как на ладони. — На ладони? — Как будто кто-то держит руку ладонью вверх. И все это на ней. — И мы с тобой тоже. — Нет, мы с тобой смотрим со стороны. На самом деле я просто хотел сказать, что в этот раз все вышло не так. Что этот момент случился не здесь и не на каком-то другом красивом плато, а там, где я его не ждал. И я не хочу больше притворяться, что мы даже не разговариваем. — Ты знаешь, что я рад с тобой говорить, Юра. — Знаю. Юра вздохнул, обводя взглядом раскинувшуюся внизу равнину. Они бегали в предгорьях недалеко от катка, и отсюда не были видны никакие хоть сколько-нибудь крупные поселения, только крошечные хибарки и сараи по углам полей, которые казались крупными неровными островами, даже континентами, отделенными друг от друга морями рощ. В левой стороне поблескивала и настоящая вода: там был небольшой пруд, сильно утопленный в землю и окруженный ниточкой тонких и стройных деревьев. Вдали равнина упиралась в россыпь каменистых холмов, угловатых и грубых, точно уставшие старые стражники, охраняющие вход в волшебную страну, о которой никто никогда не слышал и потому не пытался туда проникнуть. — Отдохнули? — Супьян где-то сзади захлопал в ладоши. — Давайте, давайте, бежим. И так уже из графика выбились. — Из какого еще графика, — пробормотал Юра. — Что он говорит? — спросил Джей-Джей. — Чтобы мы бежали дальше. Встретимся потом, ладно? — Конечно. Джей-Джей посмотрел на него с улыбкой, и он едва удержал руку, которая потянулась было коснуться его губ, хотя и так помнила, какие они на ощупь: мягкие, сухие, немного шершавые, наверное, ничем не отличающиеся от многих других, но он верил, что узнал бы их из тысячи. — Что-то в лесу сдохло, — заметил Отабек, когда они побежали. — Я просто подумал, что это какая-то глупая вражда. — И о чем вы разговаривали? — Да ни о чем. Какой красивый вид, все дела. — Вид и правда красивый. Ну, я рад, что ты так решил. Жан-Жак не самый плохой человек, я ведь был с ним на одном катке. Даже хороший, вероятно. Насколько может быть хорошим спортсмен в мировом топе. — При чем здесь топ? — Просто, наверное, все равно надо быть немного мудаком, чтобы туда попадать. Действительно считать себя лучше других. — Как-то ты нас с тобой тоже походя обосрал. — Так я не то чтобы в топе сейчас. Отабек подмигнул ему, рассмеялся и убежал вперед. Его место тут же заняла Мила. — О чем это ты трепался с Леруа? — Не твое дело, Бабичева. — Всю вежливость на него потратил? — Сколько надо, столько и потратил. — Видать, много надо было. Мила фыркнула и отстала. Дыхания на то, чтобы одновременно бежать и говорить, у Юры уже не хватало, но его разговор с Джей-Джеем больше никого не заинтересовал. Было даже немного обидно, он думал, что их вражда носит более эпические масштабы. Насколько сильную он раньше испытывал ненависть, настолько же острым теперь стало влечение, и ему казалось удивительным, что окружающие люди не замечают скачущих между ним и Джей-Джеем молний. Какой-то частью мозга он хотел, чтобы они заметили. Но никто другой так и не попытался спросить его о Джей-Джее — да они больше и не разговаривали. На вечерней тренировке до Юры наконец добралась Барановская, которая заявила, что он смотрится на льду расхлябанно и тяжеловесно, потому что слишком много развлекается, ест и, вероятно, даже пьет всего лишь за месяц до первого старта, но она сделает все возможное, чтобы быстро привести его в форму. Юра думал, что они будут гонять программы без прыжков, но Барановская велела ему снять коньки и увела его наверх, в зал. — У меня сегодня льда вообще не было, — предупредил ее Юра. Однако она только кивнула. — Яков в курсе. Очень плохо, что он не желает предусмотреть еще несколько часов хореографии для всех, но тебе это нужно больше других. То есть… — Барановская задумчиво потерла висок двумя пальцами, напоминающими сухие веточки. — То есть тебе это с большей вероятностью принесет пользу. Потому что ты не безнадежный. — Ну спасибо, — пробормотал Юра. Барановская встретила это еще одним кивком, как само собой разумеющееся. — Именно поэтому тебе надо больше всех работать. Мы сохранили твои навыки на взрослом уровне, а теперь ты сам должен делать все возможное, чтобы не растерять их. Как будто раньше он сам ничего ничего не делал, все они, самоотверженный тренерский штаб. Тем не менее Юра пожал плечами и начал работать. Битых два часа он выполнял упражнения и показывал целые куски программ на полу под пристальным взглядом Барановской, которая если и пыталась рассмотреть в нем что-то подозрительное, то, видимо, не рассмотрела. Как бы то ни было, он действительно вымотался и после ужина вполне искренне сказал Отабеку, что очень устал и тусоваться на заднем дворе не пойдет. — Лилия совсем тебя загоняла? — сочувственно спросил Отабек. — Я просто немного отвык. Надо поваляться. — Ну, если надоест валяться, выходи. Итальянцы нашли тут где-то скрэббл, поиграем. Юра пообещал над этим подумать, хотя пока думал, конечно, совсем о другом. Он зашел к себе, только чтобы бросить вещи и наскоро умыться, а потом помчался на третий этаж. Отабек мог как раз в этот момент выходить, чтобы спуститься во двор, Мона могла возвращаться с ужина — да мало ли кто мог увидеть его еще на втором этаже. Однако он не хотел ждать. И лишь оказавшись у нужной двери, осознал, что, возможно, поторопился и Джей-Джей до сих пор внизу. Во всяком случае, он был внизу, когда Юра уходил, и, несмотря на то, что они несколько раз встретились взглядами, Юра боялся, что Джей-Джей не понял его «сейчас, как можно быстрее, даю тебе не больше пары минут». Но Джей-Джей был у себя — и тихо засмеялся в рот Юре, который набросился на него с поцелуями, едва переступив порог. — Я так и знал, что ты придешь сразу. Мне пришлось прервать рассказ Франческо о своей новой машине на самом интересном месте. — Там было интересное место? Юра толкнул Джей-Джея в грудь, и тот отступил, пропуская его внутрь. Дверь захлопнулась, и Юра задрал подбородок, приоткрыл губы, поднял руки и свел их внахлест за чужой шеей, подтягивая собственное тело чуть выше. Движения были привычными, естественными, лишь по какой-то нелепой случайности не заложенными в него природой, но уже знакомыми так же хорошо, как хореографические экзерсисы Барановской, хотя, конечно, намного более приятными. Руки взяли его за пояс, скользнули назад, сомкнулись за спиной, прижимая его ближе, не давая ему выбора, которого он и не хотел иметь, который он уже сделал в субботу или — да, или еще раньше. — Я думаю, — говорил Юра в перерывах между быстрыми, жадными поцелуями. — Как долго я мог отрицать… что хочу этого? — Этого? — Тебя. — Скажи еще раз. Полностью. Джей-Джей прекратил его целовать и ткнулся носом ему в щеку, так что Юрины губы оказались возле его уха. Юра, преодолевая последние остатки неловкости, которой между ними уже не было места, отчетливо произнес: — Я хочу тебя. Хочу. Тебя. Но как давно? Несколько дней? Может, четыре года? — Это было бы слишком? Юра покачал головой, мазнув его губами по виску. Наверное, это было слишком, но это, вполне вероятно, было. — Мне просто странно, как можно настолько не знать самого себя, — сказал он. — Ты слишком требователен. Никто не знает самого себя. Кое-что я уже знаю о тебе лучше, чем ты сам. Руки Джей-Джея легли на его ягодицы, и Юра подался нижней частью тела назад. Он не чувствовал былой дрожи, а его тело больше не пыталось спорить с головой, хотя было неясно, что именно заставило его сделать первый шаг навстречу Джей-Джею: тело или голова. Может быть, нечто третье. — Только потому, что ты меня трахнул? — Не только. — Джей-Джей толкнул его подбородком в подбородок и оставил несколько поцелуев на его шее вниз от кадыка. — Потому что мне важно было тебя знать. Есть вещи, которые ты можешь скрыть от себя, но не от других. Тем более, не от меня. Я чувствую, что тебе нравится, что заставляет твое сердце биться сильнее. — Ну, это просто, — с трудом выдохнул Юра. — Все и заставляет. Все, что мы делаем. Все. Джей-Джей засмеялся и схватил его ладонями под скулы, поцеловал в губы, возле носа, под глазом, в висок. — Я хотел, чтобы ты был жадным, — шепнул он в Юрино ухо. — Ненасытным, даже развратным. Ты вообразить не можешь, что я представлял, когда разрешил себе представлять. — Могу, спорим? Но расскажи мне. — Чуть позже. Джей-Джей развернул его спиной к окну и заставил отступать назад до тех пор, пока они не уперлись в стену. Юра, наклонив голову вбок, задел носом тонкую занавеску. Окно было открыто, и с улицы доносились голоса, но о чем там говорили, он толком разобрать не мог. Гошка ругался на кого-то по-русски. Громко и резко смеялась какая-то девушка, но не Мила. Наверное, Мона. Джей-Джей повернул его лицо к себе и смял его губы в новом поцелуе, проник языком в его рот, залез им в каждый уголок, пересчитал все зубы, не давая ему как следует отвечать, вызывая в нем ощущение сладкой беспомощности, которое позволяло расслабиться и отдаться на волю непреодолимых сил, коварно захвативших и занявших его тело. — Они все снаружи, — сказал Джей-Джей, когда наконец оторвался от него. — Или почти все. Кроме нас. — По официальной версии, я очень устал после тренировки с Барановской. — Ах ты врунишка. — Джей-Джей взял зубами его ухо, сдавил хрящик и потянул, заставив его ойкнуть. — Тебе не стыдно? Что бы они сказали, если бы видели тебя сейчас? Окно открыто, и между нами всего пара десятков метров — если бы они все одновременно заткнулись, то услышали бы, как тяжело ты дышишь. От этих слов Юра задышал еще тяжелей. Он чувствовал, как с каждым вдохом его грудь толкается в грудь Джей-Джея, по-прежнему плотно прижимающего его к стене. Напрягая и расслабляя ягодицы, двигаясь на несколько миллиметров то вперед, то назад, он терся ноющим членом о твердое бедро. На улице что-то мерно стучало, голоса продолжали говорить, перекрывая друг друга. Джей-Джей вдруг отступил на полшага назад. Юра не ожидал этого и едва не сполз на пол, когда чужое тело перестало подпирать его собственное. Он схватился за подоконник, чтобы сохранить равновесие, и все-таки возразил: — Я правда устал. Она требует от меня невозможного. — Не так уж ты и устал. — Джей-Джей положил руку на его член. — И я не буду требовать от тебя невозможного. Приоткрыв рот, Юра смотрел, как Джей-Джей опускается перед ним на колени. Джей-Джей поднял его футболку и несколько раз прикоснулся губами к животу, который Юра непроизвольно поджал, заставляя четче выступить мышцы пресса. Джей-Джей ткнулся в него лбом, носом, потерся щекой, прижался всем лицом и сунул язык в его пупок, надавил им, закручивая что-то под желудком, в то время как его рука чуть ниже расстегнула пуговицу, дернула молнию, стянула вниз Юрины шорты и трусы и вытащила наружу его член. Юра, понадежнее оперевшись спиной о стену, отпустил подоконник и зарылся пальцами обеих рук в его волосы, взлохматил их, осторожно помассировал кожу головы. Джей-Джей поднял взгляд, отчего его лоб прорезало несколько коротких морщин, и, глядя Юре в глаза, высунул язык и мощным медленным движением снизу вверх облизнул его головку. Потекла слюна, которую Джей-Джей тут же собрал губами и размазал по стволу. Юра шумно выдохнул и напряг пальцы, давая ему понять, чтобы он не останавливался. Джей-Джей взял его одной рукой и сделал несколько неторопливых движений. Ладонь гладко шла по мокрому, создавая ощущение тесного и влажного тепла, которое еще больше усилилось, когда он начал помогать себе ртом. Юра втягивал воздух сквозь сжатые зубы, еле сдерживаясь, чтобы не застонать. Джей-Джей то заглатывал его член почти до конца, прижимая его языком к верхнему небу, так что он с трудом проскальзывал в образовавшуюся щель, то отстранялся, чтобы тщательно облизать головку, которую потом снова аккуратно собирал губами и просто держал во рту — пока Юра, для которого эта пытка очень быстро становилась мучительной, не вскидывал в нетерпении бедра. Тогда Джей-Джей смеялся, и Юра скорее чувствовал, чем слышал этот смех. Он очень хотел кончить, но Джей-Джей предпочитал дразнить его, меняя темп и угол будто нарочно всякий раз, как он оказывался слишком близко. Юра понимал, что он ждет мольбы, просьбы, хоть каких-нибудь слов, но молчал до тех пор, пока Джей-Джей не поднырнул головой под его член и не начал вылизывать мошонку, языком придавливая то одно, то другое яичко и пролезая даже дальше по промежности, между его ног. Этого он уже не смог выдержать и, проглотив ком в горле, тихим, срывающимся голосом произнес: — Джей-Джей, пожалуйста. Джей-Джей никак не отреагировал, продолжая ласкать языком его яйца, чуть поднимаясь вверх по стволу и опять спускаясь вниз, и тогда он добавил чуть громче: — Пожалуйста… дай мне кончить. Джей-Джей хмыкнул, царапнув его зубами, а потом снял его правую ладонь с собственной головы и положил ее на член, все еще влажный от слюны. Юра принялся двигать рукой, быстро наращивая темп. Он знал, что Джей-Джей поймет, когда он окажется на пике, и Джей-Джей безошибочно перехватил его головку ртом за несколько секунд до того, как он остановился и перестал дышать. Оргазм был мощным и немного болезненным, как и всегда, когда Юра оттягивал его слишком долго. Джей-Джей не отстранился, а выпил его до конца и продолжал держать его член во рту даже после этого, не меньше минуты, пока Юра не стряхнул оцепенение и не нашел силы притронуться к его щеке. — Спасибо, — хрипло произнес он. Джей-Джей выпустил его член и перекатился назад, на корточки. — Может, еще руку мне пожмешь? Юра медленно опустился на колени, встал на четвереньки, подался вперед и с жаром поцеловал его красные вспухшие губы, одновременно протягивая руку к его паху. Однако Джей-Джей перехватил ее, прежде чем она оказалась у цели, и сказал: — Подожди. — Хочешь меня трахнуть? — Юра пополз вперед, заставив Джей-Джея отодвинуться и сесть на пол, и попытался оседлать его бедра, но ему помешали шорты, которые до сих пор болтались на ногах чуть выше колен. — Давай. — Отдохни. — Я не устал. Выеби меня. Джей-Джей несколько секунд смотрел на него, склонив голову набок и прищурившись, а потом вдруг очень быстро стащил с него футболку, как-то одним рывком, так что Юра едва успел вскинуть руки, а затем подхватил его под мышки и встал вместе с ним, почти приподнимая его над полом. Юра оступился, когда Джей-Джей развернул и толкнул его, но комната была маленькой, и он все равно упал прямо на кровать. Немедленно он сковырнул один об другой кроссовки, мельком подумав, что никогда в жизни не отчистит их после всех этих поспешных раздеваний, а Джей-Джей, избавив его от шортов и трусов, навалился сверху, покрывая беспорядочными поцелуями его лицо, шею и грудь. — Значит, ты не устал? Не устал, маленький ты эгоист, Юрочка? Последнее Джей-Джей произнес осторожно, почти по слогам, и то, что он так бережно обошелся с дурацким детским прозвищем, разбило у Юры внутри какую-то очередную льдинку. Тем не менее, скрывая замешательство, он ядовитым тоном ответил: — Нет, давай передохнем, конечно, если тебе уже не хватает сил, я не… Джей-Джей съел окончание фразы поцелуем, а потом приподнялся над ним на одной руке, протянув вторую ему за голову и за изголовье. Послышался звук выдвигаемого ящика. — У меня хватает сил, но я действительно передохну, — сказал он. — Спасибо за предложение. А ты, — он уронил Юре на грудь тюбик со смазкой, — можешь продолжать. Юра сглотнул и посмотрел в его глаза, которые успели принять глубокий штормовой оттенок. Джей-Джей ухмылялся, но, встретившись с ним взглядом, посерьезнел и добавил: — Сделай это. Покажи, как ты растягиваешь себя для меня. Юра, не отводя глаз, нашарил пальцами тюбик и сжал его. Джей-Джей в последний раз прикоснулся губами к уголку его рта, а потом сел и раздвинул его бедра. Юра выпрямил руку и скосил взгляд. Тюбик был пуст больше, чем наполовину, надолго могло и не хватить. Он отложил смазку на кровать рядом с собой и опять протянул руку вперед. — Оближи. Джей-Джей расплылся в улыбке и поймал зубами его пальцы. Юра толкнул их глубже ему в рот и осторожно ощупал язык. На каком-то не физическом уровне это возбуждало его даже сильнее, чем минет, может быть, потому что свои пальцы он контролировал лучше и рассказывали они ему больше: не только о влажном тепле, но и о гладкости внутренней стенки щеки, о шершавости языка, о твердости неба и об остроте зубов. Если бы они еще умели запоминать сами по себе, без Юриной помощи, Юра так бы, наверное, и продолжал до бесконечности водить ими по горячей, совсем размокшей поверхности языка, чтобы они запомнили все как можно лучше. Но пальцы оставались не более, чем просто пальцами. Когда он вытащил их изо рта Джей-Джея, по его ладони на запястье и дальше, к локтю, побежала слюна. Юра быстро повернул руку вниз, опустил ее и прижал пальцы к промежности под мошонкой. Слюна потекла между его ягодиц. Он понимал, что она быстро высохнет, и все равно никак не мог решиться. Ему не было страшно, скорее неловко: он не знал, со скольки пальцев начинать, не мог придумать, что делать со свободной рукой и с лицом. Джей-Джей поцеловал его левое колено и погладил его по внутренней поверхности бедра. Юра сжал губы, закрыл глаза и, держа руку на месте, осторожно поднял ноги, подтягивая колени к груди. Его пальцы сами собой поехали вниз, наткнулись на впадину дырки, и он, задержав дыхание, протолкнул их внутрь, сразу два. Мышцы протестующе сжались, но больно, пожалуй, не было. По крайней мере казалось терпимо. Он двинул пальцы дальше, стараясь дышать размеренно и глубоко, расслабиться, не торопиться. Еще немного дальше — и назад. Снова, чуть быстрее и чуть глубже. Джей-Джей легко придерживал его икры, время от времени проходясь до лодыжек и обратно ладонями, вслед за которыми ложились дорожки мурашек. Юра открыл глаза только тогда, когда два его пальца входили внутрь уже без усилий и без каких-либо неприятных ощущений. Джей-Джей смотрел на его лицо и, поймав взгляд, тут же прижал губы к его икре. — Ты не туда смотришь, — сказал ему Юра. — Туда. Все, что ты чувствуешь, у тебя на лице. Юра потянулся левой рукой поперек себя вправо, нашел лежащий рядом тюбик и ткнул им вперед. — Помоги мне. Все высыхает. Джей-Джей выдавил на его мошонку и ладонь прохладный гель, по которому его пальцы сразу же скользнули слишком далеко и резко. Тем не менее Юра удержал их внутри и даже попытался подвигать ими, как ножницами, растягивая мышцы. Джей-Джей согнул его ноги сильнее, развел их шире, прижал их плотнее к его груди, так что все, вообще все, наверное, оказалось у него на виду. Юра продолжал двигать рукой и не отводил взгляда, чувствуя, как заливаются краской собственные лицо и уши. — Добавь третий, — сказал Джей-Джей, выливая на него новую порцию смазки, — и он добавил, просунув третий палец под первым и вторым. Больно не было уже совсем: было жарко, приятно, мучительно, недостаточно. Пальцы не проникали так глубоко, как ему хотелось, — пальцы не были тем, чего ему хотелось, но он не останавливался, все резче вгоняя их в себя и толкаясь им навстречу бедрами. Влажный, блестящий взгляд Джей-Джея плавал от его паха к его лицу и обратно, его желание, его жажда были почти осязаемы, и Юра почти видел их — фиолетовые тучи над его головой. Он закатил глаза и облизал губы, двигаясь и выгибаясь всем телом, выставляя напоказ все, что положено было прятать, и тогда Джей-Джей наконец перехватил его запястье. — Довольно, — хрипло произнес он. Юра еще немного подразнил его, продолжая ласкать себя внутри уже одними только пальцами, без участия обездвиженной кисти, однако Джей-Джей с силой дернул его руку, отпихнул ее в сторону, а потом внезапно взял его за бедра и одним махом сначала перевернул на живот, а потом потянул на себя, заставляя приподнять таз и встать на колени. Фиолетовые тучи сгустились теперь уже над Юрой. Он согнул руки, подсунул локти под себя, чтобы иметь возможность хотя бы повернуть голову вбок и дышать. Джей-Джей расстегнул ширинку, но раздеваться, похоже, не стал. Скрипнула фольга, шлепнул по коже латекс, и Юра сдавленно охнул, когда Джей-Джей вошел в него одним толчком, заставляя всю его подготовку казаться смехотворной. Это не шло ни в какое сравнение с его собственными пальцами, даже не из-за размера, а из-за того, что так он не мог ничего контролировать, он не знал, что Джей-Джей сделает в следующую секунду, и, хотя никакого особенного разнообразия в его движениях быть не могло, он все равно каждый раз задевал у Юры внутри какой-то новый нерв, который звенел совсем не так, как предыдущий. Схема этого удовольствия была отнюдь не простой, и невыносимым наслаждением прямо в мозг бил не столько физический контакт, сколько вот это всякий раз новое ощущение, новая глубокая или, наоборот, тонкая, еле слышная нота, новый неповторимый оттенок. Новый холм. Это была сама жизнь, и Юра понимал теперь, что раньше совсем не знал ее и мог не узнать никогда. Джей-Джей вбивался в его тело яростно и немного истерично, натягивал его на себя, словно какой-нибудь предмет одежды, но Юра ни на секунду не усомнился в том, что он помнит, кто перед ним. Руки на его бедрах, скорее всего, оставляли синяки, и ему хотелось этих синяков так же, как хотелось этих сильных, размазывающих его по кровати движений. Он почувствовал, что Джей-Джей уже близко, по тому, как тот начал задерживаться, на долю секунды зависать в самой глубокой точке. Сам не зная зачем, он протянул назад руку, и Джей-Джей поймал и сжал ее, а потом несколько раз монотонным, но полным неясной тревоги голосом произнес его имя. — Я здесь, — сказал Юра. — Джей-Джей, я здесь. Я всегда буду здесь. И только после, когда они уже лежали, тяжело дыша, одной бесформенной кучей уставших от долгого напряжения тел и конечностей, он подумал о том, что, наверное, надо было сказать что-нибудь другое. Или, возможно, он сказал как раз то, что и должен был.