Середина пути

В его глазах застыла боль, страх и вина, что Миром правит сатана — и он сыграл в том свою роль. Анимация, «Странник».

Из помойки катится Голубое платьице. Всё уже упало, Всё пропало, Всё совпало с темнотой. Платьице не глажено, Птицами загажено, Но небосвод над ним сияет Голубой-преголубой. Серебряная Свадьба, «Голубое Платьице»

Ничего, что небо позабыло, Как ночами освещать наш путь, Ничего, вдруг все еще вернется, Вдруг вернется все когда-нибудь. Пикник, «Чужестранец»

— Вот, смотри, Таина! — Совушка вошла в купе, ведя за собой свою знакомую. — Он прозрел. Вот, лежит на полке. Таина не спеша подошла к полке, где лежал Барти. Он просто лежал, тяжело дыша и иногда вздрагивая, сжимаясь в комок. Подойдя близко, Таина и Совушка услышали тихий стон.  — Что теперь, Таина? — Спросила Совушка, но Таина не ответила. Она молча отвернула одеяло и тот, что лежал под ним, посмотрел на потревожившую его покой женщину. Таина заметила, что там, где раньше были пустые глазницы, в которых время от времени проскакивали искры маниакальности, были глаза. Тёмные глаза, выражавшие лишь усталость, смотрели на Таину и безразличие сменилось в них страхом и прозревший быстро закрыл лицо ладонями и отвернулся, согнувшись в позе эмбриона и быстро зашептав какие-то слова. Прислушавшись, Совушка услышала, что он перечисляет имена, которые ей не говорили ничего. Таина отпустила одеяло и Барти натянул его на себя.  — Он быстро прозрел. — Сказала Таина, поворачиваясь к Совушке.  — А дальше что? — Спросила Совушка, подойдя к неожиданному гостю. Она не видела его под одеялом, но она каким-то подсознательным зрением, которым обладают зрячие души в поезде, видела, как от него исходят импульсы, неровные, тревожные импульсы, но немного иные, чем раньше. Это означало, что ему сейчас очень плохо.  — Он зрячий, значит, ему лучше. — Сказала Таина, кладя ладонь на плечо девочки.  — Не могу поверить… — Сказала Совушка. — До вылазки он был такой самоуверенный, наглый, безумный, так к Лорду стремился своему, я даже вины не испытывала, когда об стену била. А сейчас он будто бы он… — Совушка стала подбирать слова, наиболее подходящие для случая. — Сломался? Таина слегка кивнула:  — То, что было в нём все эти годы, сломалось. — Сказала она. Он прозрел и увидел свою изнанку. Совушка вздохнула. Да, изнанка его выглядела действительно неприятно и говорила о том, что человек был не очень хорошим, преступником. Цепи говорили о том, что он был к чему-то привязан, причём это что-то разрушало его, язвы — преступления, а возможно, и душевная болезнь, слепота — фанатичная преданность. Ещё она видела, как внутри него шевелился сгусток тьмы — это было зло, что находилось в нём и не было света. Хотя нет, свет иногда мелькал, но это были очень незаметные искры. А ещё эти импульсы злости и безумия, которые исходили от него. Вот чем интересно это место — здесь невозможно лгать, ты виден, как ладони, твои чувства особенно, которые здесь были похожи на импульсы. Сейчас, например, этот человек испытывал боль, страх и вину и Совушка видела, что он несчастен. Она догадалась, что Лорду он не нужен, что её не удивило — хоть она и не знала Лорда этого, но понимала, что от этого человека хорошего не дождёшься. И чего юнцы идут к таким толпами, Совушка не понимала.  — Я должна идти. — Сказала Таина, глянув на девочку. — Ты можешь попросить проводников, чтобы его отнесли в его купе, если он тебе мешает.  — Не, пусть лежит. — Ответила Совушка. — Он мне не мешает, а вреда он мне всё равно не причинит.  — Воля твоя, дитя. — Сказала Таина. — Ты знаешь, что делать, если он будет угрожать тебе. Хотя вряд ли он будет тебе угрозой.  — Я присмотрю немного за ним. — Совушка в очередной раз подула на чёлку.  — Присмотри. — Ответила Таина, вставая с полки. — Я верю в тебя, дитя. Таина ушла, а Совушка осталась. Что-то ей подсказывало, что она не должна оставлять его одного — мало ли что?  — Ну и как тебя угораздило так, нарик? — Спросила она, но тот ей не ответил. Да и нуждалась ли она в ответе? *** Барти лежал и думал. Боль теперь не так колола, но она ныла, не прекращаясь и заполняя его изнутри. Ему оставалось только смирится с этим, но почему-то он не мог. В его голову приходили воспоминания, но ничего хорошего в них не было: сначала он вспоминал, как от него отрёкся отец, как он кричал, что у него нет сына. Эти слова всегда отдавались в голове Барти набатом, когда он вспоминал этот момент: «У меня нет сына!». Он всегда это вспоминал и при жизни, но теперь он вспомнил ещё одну деталь, о которой он тогда, когда был жив, не хотел думать — ведь он тогда был готов отречься от Тёмного Лорда и сделал бы это, если бы ему позволили. Да, Барти глушил эту мысль раньше, но сейчас жалел. Дальше следовало воспоминание о том, как он последний раз виделся с матерью. Сырая камера, полумрак, сквозняки. И сухонькая больная мать, пришедшая спасти сына, этого непутёвого мерзавца, который так мало вспоминал об этом, особенно, когда вернулся к Лорду, этой сволочи. Он вспоминал, как смотрел на Лорда, как хотел для него сделать всё, даже убить того мальчишку в очках. А как он стоял на коленях, едва ли не молясь на Лорда, который лежал в кресле, слабый и беспомощный? Ох, Барти даже разозлился — в нём кипела та ярость, при которой он хотел просто ударить себя или убить, но вот беда, он уже был мёртв. Да и что это бы изменило? Он ведь в мире мёртвых мучается. О Мерлин, он столько сил вложил, так искусно притворялся Грюмом, думая, как услужить Лорду и отомстить отцу за всё. Вот он и добился, а что в итоге? Холод, серость, цепи, болезнь и боль, боль, боль! Барти было стыдно, очень стыдно, поэтому он даже не пытался себя оправдать и прогнать эти воспоминания, хотя ему хотелось отвлечься. Только он поджал ноги так, что колени касались груди, а ещё закрыл руками лицо, согнув спину. Ему было очень противно от своей собственной жизни, от того, что не исправить. Он не знал, что делать — просто терпел боль, зная, что некуда уйти. Он понял, что виноват во всём сам.  — О Мерлин, какой же я негодяй! — Шептал Барти, чувствуя, как цепи рвут его несуществующую плоть. — Зачем, чем я думал, дурак чёртов, зачем, зачем? — Грешник почувствовал, как киселеобразная масса с большими комьями в его голове, которую представляли собой воспоминания, проникала в его горло, мешая дышать, из-за чего он периодически заходился в кашле. Вдруг он почувствовал, как кто-то тронул одеяло, под которым он лежал. Барти решил, что лучше подождать, когда этот кто-то уйдёт, но этот кто-то не уходил и даже тронул плечо Барти. Наконец-то Барти повернул к нему своё лицо, думая, что тот человек отвяжется и удивился — перед ним стояла та самая маггла, как её там, Совушка. Маг вскочил в испуге — что она здесь делает и зачем пришла?  — Что ты делаешь здесь в моём купе? — Без злобы, а скорей со страхом спросил Барти.  — Не бойся меня, нарик. — Спокойно ответила девочка. — Я не причиню тебе вреда. Барти встал с полки, думая спешно уйти, но упал на пол, чувствуя, как движения даются ему с трудом. Совушка встала и нагнулась к нему, взяв его за левую руку ниже и выше локтя, несколько раз нечаянно задев его язвы и при этом извиняясь.  — Уйди от меня! — Закричал Барти, но Совушка всё равно рывком приподняла его с холодного пола.  — Ты не должен валятся на полу. — Решительно сказала Совушка. — И если ты думаешь, что я собираюсь тебе локоть выгнуть в обратную сторону, то очень глубоко ошибаешься. Пока Барти удивлялся, Совушка перекинула его руку на свои плечи и стала вставать, говоря, чтобы он тоже поднимался. Барти встал, удивившись тому, что девочка помогает ему, несмотря на то, что его душа ужасна. Неужели она не видит этого ужаса, что он из себя представляет? Нет, она не может быть слепой. Стоп! Барти выпрямился, схватив своё лицо паучьими пальцами. Опять кости под кожей, язвы, но пустых глазниц не было, были глаза. Да, Барти видел свои бледные пальцы перед глазами, он разглядел и цепи, висящие на нём, кровь, которая выступила на бледных тощих руках. Он увидел и то, что обстановка в купе другая, обычно его купе пустовало, а тут столько разного барахла. Затем он посмотрел на девочку, которая также смотрела на него. И что-то в ней изменилось. Нет, она осталась такой, как была, но только её синие глаза будто слегка светились. Странно, раньше он не замечал, какие у неё глаза. Впрочем, он и цепей не замечал на себе. И многого. — Я что, прозрел? — Задал он глупый вопрос. — Да. — Невозмутимо ответила Совушка. — И Таина сказала, что это с тобой довольно быстро произошло. — А ты? — Спросил Барти ещё раз. — А я сначала была зрячей. — Сказала девочка, присаживаясь за стол. — Присаживайся, я вижу, что тебе стоять трудно. Бывший Пожиратель с удивлением посмотрел на неё, затем на купе. Что-то нехорошее в нём закопошилось с новой силой, отчего боль усилилась, но тьмы перед глазами не было, хотя раньше всегда так происходило. — Ах! — Простонал он, хватаясь солнечное сплетение и сгибаясь пополам. Ему было очень больно и скрывать этого было нельзя. Он обернулся, чтобы посмотреть, торжествует ли девочка над ним, но не увидел никакой насмешки, напротив, девочка смотрела на него спокойно, даже с какой-то добротой. Хотя в ней и была какая-то настороженность, в целом, как понял Барти, она его не боялась. И какие-то импульсы, спокойные, ровные и даже приятные.  — Что ты делаешь в моём купе? — Спросил Барти, скорей чтобы просто нарушить тишину. На самом деле сквозь пелену, что образовалась в его голове, до него стала доходить мысль, что тут что-то не то.  — Нарик, успокойся, это моё купе. — Совушка даже позволила себе смешок, однако тут же прикрыла рот ладонью. — Садись, ты можешь меня не боятся. Барти не знал, что делать и посмотрел на приоткрытую дверь. Отрицательно покачав головой, он вышел из купе, закрыв за собой двери плотней. Простояв неопределённое время, он побрёл по коридору, разыскивая своё купе и бряцая при этом цепями. Он краем своих глаз замечал, как мимо него пролетают тени. Только в их внешности что-то изменилось, будто добавилось что-то новое. Но одно он видел точно: почти все смотрели на него одновременно с ужасом и с осуждением и Барти понимал, что он заслужил это отношение. Он опять ощутил холод, в разы сильней, чем раньше. Он медленно побрёл взад-вперёд по купе, гремя цепями и корчась от боли. Он понял, что он один, один в этом сомне теней. Только вот та маггла, хотя может она просто не стала его прогонять. И почему? Может, он выглядел настолько жалким, что рука не поднялась прогнать его? В этих раздумьях Барти посмотрел в окно. Пейзаж, как и следовало бы ожидать, не изменился — такой же серый туман, как и раньше. Медленно Барти подошёл к окну и положил ладонь к стеклу, которое отдавало холодом. Вот что он заслужил — холод, боль, серую мглу и тишину, нарушаемую звоном цепей. Думая об этом, бывший маг горько усмехнулся, но кривая улыбка сошла с лица, а по щеке пробежала ледяная слеза, одинокая, как сам Барти. Он упал на полку, оказавшись в положении сидя и уронил лицо в ладони, согнувшись при этом. Память прошлого проходила сквозь него и каждое воспоминание ранило его, причём буквально: на его изнанке открывались раны, из которых сочилась кровь. Вдруг в двери кто-то постучался. Сначала Барти решил не впускать гостя, кем бы он ни был, но стук стал сильней и настойчивей. Наконец Барти не выдержал и закричал, не обращая внимания на то, как боль в нём шевельнулась, как змея:  — Пошёл вон, я никого не звал! — Барти так кричал, а внутри стало только хуже.  — Мальчик мой, ты здесь? — послышался чей-то мягкий и знакомый голос, от которого внутри всё задрожало и на минуту Барти показалось, что он ощутил тепло. — Ответь, Барти? Барти встал и сначала медленно, но дальше постепенно прибавляя шаг, подошёл к дверям, но не открыл их. Кто это, кто знал его по имени?  — Мой мальчик, что с тобой? — Повторился тот же голос, а Барти вспоминал, где же он его слышал. — Открой, малыш. — В этом голосе слышна была мольба и не было враждебности, а тот, кто находился в купе, всё стоял и не мог открыть дверь, словно в него запустили Петрификусом Тоталусом. Он вспомнил, кому принадлежал этот голос, но он всё равно сомневался — открывать ли нет? «Этого не может быть, это мне только кажется» — мелькнула мысль в голове Барти и он даже ударил себя ладонью по лицу.  — Бурундучок, — повторил тот же голос, но уже он начал дрожать, будто его обладатель вот-вот заплачет. — тебе плохо? Или ты занят? Я могу зайти… Барти ощутил, как его накрыла волна воспоминаний, когда его назвали «бурундучком». Каким бы он безумным не был, но он всегда осознавал, что только один человек мог его так назвать. Поэтому он не выдержал и распахнул двери, благо, открывались они вовнутрь. Сил у него уже не оставалось совсем, не мог он больше так стоять и слушать этот голос под дверями, мучая себя и ту, что стояла в коридоре:  — Здравствуй, мама. — Сказал он стоящей перед ним невысокой женщине в закрытом тёмно-синем платье с цветочным узором. — Входи. Пока Барти соображал, как же мать нашла его купе, та осторожно зашла в его практически пустую обитель, после чего он закрыл дверь и посмотрел на неожиданную гостью. Та нисколько не изменилась со дня их последней встречи в Азкабане, когда она пришла спасти его. Разве что платье было другое — тогда оно было чёрным, а сейчас она была одета в своё любимое платье, которое ей подарила какая-то дальняя родственница. И бинты ещё, но откуда на ней бинты?  — Я давно тебя не видела, Барти. — Нарушила она тишину. — Что с тобой случилось? Её светлые глаза смотрели на Барти с мольбой и нежностью. Интересно, видит ли она, во что превратился её сын? И что она сказала бы, если бы видела? Или она всё же видит, но молчит?  — Всё хорошо, — соврал он, сам не зная зачем. — Я получил свободу и умер. Вот и всё. Женщина улыбнулась, но улыбка получилась очень горькой.  — Барти, милый… — Шепнула она, приближаясь к сыну и протягивая руки, но Барти только отшатнулся:  — Не надо, мама! — В панике закричал он и вдруг увидел, как внутри неё что-то дрогнуло. Свет какой-то, который был где-то в глубине у неё, а на белых бинтах появились крошечные красные пятна. — Всё хорошо, мама. — Барти попытался улыбнуться. — Просто не трогай, ладно? Не бойся, присаживайся. Женщина присела на полку, рядом присел и сын. Ему стало стыдно, что он сейчас держится отстранёно от матери, которая его любила больше жизни. Да, он сейчас понял, что поступил неправильно, выбрав сторону Лорда, ведь не для этого закончила жизнь в Азкабане Мелани Крауч, жена чиновника Бартемиуса Крауча-старшего и мать Бартемиуса Крауча-младшего. Но как с ней говорить ему теперь?  — Барти, — Шепнула она наконец, заставив Барти обернуться. — эти цепи… — Тут она вскочила, словно ожидая удар от родного сына и тот увидел какой-то тревожный импульс и он понял, что это был страх. Дожил, родная мать теперь боится, паскуда он чёртова.  — Прости сынок, я не хотела. — Мелани смущённо улыбнулась, а в глазах блеснули слёзы. — Мне пора, зайду в другой раз… — Мелани направилась было к двери, но Барти преградил ей путь, сам не ожидая такой резвости от себя. Что-то щёлкнуло в нём, что он понял, что нельзя её сейчас отпускать, нельзя отпускать её одну, пусть она побудет с сыном. Даже с таким, как Барти.  — Зачем ты прячешься за улыбкой, мама, я же вижу правду. — Сказал он ей. — Не бойся, я не трону тебя. Разве я могу обидеть родную мать? — При этих словах он попытался улыбнуться, но улыбка тут же пропала с его лица, когда он вспомнил, как он поступил с памятью о ней. Он практически не вспоминал о ней, ослеплённый обожанием, которое он испытывал к Тёмному Лорду. Хотелось закрыть лицо руками, расцарапать его, без того изъеденное язвами, вырвать клок волос себе из стыда, который переполнил его.  — Я хотела, чтобы тебе стало лучше. — Мягко сказала Мелани, обращаясь к своему блудному сыну. — Я вижу, что тебе больно, сынок.  — Ты была на вылазках, мама? — Спросил он, приблизившись к ней. — Ты ведь за эти годы хоть раз выходила на вылазку? Я знаю, что ты выходила и не раз. Я прав же?  — Каждый месяц. — Ответила она спокойно, но из глаз шли слёзы. — Все эти годы.  — Ты видела, что со мной, мама. — Сказал Барти, чувствуя, как в нём что-то упало. — Ты видела, как я пресмыкался перед Лордом, выполнял его задание, каждый час глотая это противное зелье. Ты знаешь, почему моя изнанка так ужасна — это я ужасен сам! Я редко вспоминал о тебе, я думал только о том, как услужить этому Лорду, чтоб ему башку размозжило об стену, и убить отца, родного отца. Я знаю, ты слышала мои мысли и тебе это от меня не скрыть. — Барти уже не обращал ни на что внимание, он не мог держать в себе то, что переполняло его. — Мама, я изверг, разве ты это не видишь? Я ужасный человек, а сын из меня… — Тут он рухнул на пол, наверное, не выдержав тяжести цепей. — Я не люблю тебя, мама. — Эти слова он сказал совсем тихо. — Ты заслужила совсем другого сына, более доброго и любящего. И который не стелился перед Лордом. Прости меня, мама. — Закончив свою речь, он закрыл лицо ладонями, вцепившись своими тонкими пальцами и зарыдал, ревя и хрипя, как раненный зверь. Ему стало очень стыдно, он знал, что не должен так разговаривать с родной матерью. Но что ещё он мог ей сказать? Мелани растерялась, видя, как в её сыне бушует тьма и от него исходят боль, вина и истерика. Ей самой было больно видеть, что стало с её мальчиком, её милым маленьким Барти. Она бросила взгляд на бинты, которые закрывали её душевные раны и увидела, что кровь на них проступила. Тяжело вздохнув, она подошла к нему и осторожно коснулась его плеч. В ответ он только резко дёрнулся, буркнув что-то вроде «уйди, мама», но женщину это не остановило. Она обняла сына, несмотря на то, что он стал таким и зашептала ласковые утешительные слова, вроде «не плачь, не бойся, бурундучок, я рядом, сынок» сквозь слёзы. Она видела, как в душе сына мелькали искры, такие светлые и добрые. Она знала, что он соврал ей в своей истерике, когда сказал, что не любит её и это её немного успокоило. Постепенно успокоился и Барти, который отпустил своё лицо и обнял мать. Исходящее от матери тепло немного согревало его и вот он сам ощутил, как в нём наконец-то шевельнулось что-то тёплое, там, где всегда царил холод.  — Давай сядем, мама. — Наконец сказал он. — Нам не надо сидеть на полу. Прости ещё раз за грубость.  — Ничего, Барти. — Ответила женщина, когда они вставали. — Мне говорили, что было ещё хуже. И я боялась, что… Мелани Крауч замолчала, вспоминая, какими были мысли сына при жизни, чёрными, нехорошим. И хуже для неё было, что это губило её сына, вытесняя почти всё, что было в нём светлого. И, что он двенадцать лет сидел дома под Империусом и мантией-невидимкой, тоже губило его и соответственно, ранило её душу. Она не видела, как умер её сын, но понимала. Статус C, тело живо, но вернуться в него невозможно. Значит, поцелуй дементора, хуже не придумаешь. Ужас овладел её нутром и она не выдержала, заплакав:  — Какой ужас… — Она почувствовала, как её ноги подкосились, но её подхватили чьи-то худые руки и усадили на полку.  — Не плачь, мама. — Сказал Барти, чисто инстинктивно одной рукой обняв мать. — Просто не плачь. Я не могу тебе сказать, что всё будет хорошо, я сам не знаю, что будет. Просто не плачь и всё. Мелани подняла глаза и увидела, как в её сыне опять мелькнули те добрые искры. Может, это просыпается то доброе, что замерло в нём при жизни? В её душе стало теплей и она вытерла слёзы.  — Барти, может всё не так ужасно, как ты думаешь? — Спросила она, глядя на сына, который смотрел растерянно.  — Я не знаю. — Ответил сын. — Вот только мне страшно, мама. Я говорю правду. А тебе разве не страшно?  — Я не хочу думать об этом, Барти. — Ответила она, положив руки на худые плечи сына, который понимал каким-то внутренним чутьём, что его матери страшно тоже. Но она пытается отогнать эти мысли, зачем только? И тут он понял — она думала о своём сыне, который сидел рядом с ней, о своём неблагодарном, безумном сыне, который был причиной той крови на белых бинтах. Барти понял, что под ними душевные раны и виновник хотя бы части их — он сам. И она всё равно его любит, хотя сам Барти считал, что вряд ли он заслужил к себе такое отношение.  — Скотина. — Сказал Барти, слегка отвернувшись и закрыв лицо руками. — Я всё-таки скотина.  — Я знаю, ты много бед причинил нашему миру. — Ответила Мелани. — Но здесь… Сынок, не надо так. Ты прозрел… — Женщина вздохнула и снова обняла сына. Тот ответил ей тем же и они долго просидели так и каждый из них вспомнил те дни далёкого прошлого, когда Барти, который был беспечным наивным малышом, а Мелани ещё не начала седеть, когда они тоже так обнимались, не смотря на бурчание отца, который не хотел, чтобы его сына разбаловали такими нежностями, когда он ещё не взялся за его воспитание. Теперь они были душами в этом сером и холодном поезде, который ехал ниоткуда в никуда. *** Совушка стояла у дверей купе того, кого она назвала нариком, держа подмышкой свёрнутый в рулон кожаный плащ, который тот случайный гость оставил в её купе и думая, стучать или не стучать. По логике, надо было постучать и вручить забытый предмет одежды и вернуться к себе, но что-то её останавливало, а конкретней — то, что она видела. Пожилая женщина в тёмно-синем платье, в изнаночном облике носящая бинты, которую увидела Совушка возле дверей того соседа, стояла и стучала в двери, пока тот нарик ей не открыл. До Совушки дошли их слова «сынок» и «мама» — значит, у него есть мать! И не просто мать, а любящая мать, это Совушка поняла сразу. Они закрыли двери, а девочка осталась стоять и ждать, сама не зная чего. Если бы эта женщина пришла к нему до той вылазки, Совушка бы преградила ей путь, не подпуская бедную женщину к этому фанатику, но теперь, когда он стал другим, пусть даже немного, она не знала, что будет с ней, как он отнесётся к своей матери. Она была доброй девочкой и ей было жаль ту женщину. Почему-то она вспомнила свою бабушку, которая поначалу ночевала в больнице, где лежала Совушка и ей стало тоскливо. В её голове была мысль — а вдруг нарик хорошо отнесётся к матери? Это значит, что у него есть надежда исправить своё состояние. Совушка не знала сама почему, но хотела в это верить, особенно после того, что она наблюдала в своём купе. И она хотела узнать, что там происходит, чтобы ослабить своё беспокойство. А для этого надо было, чтобы купе открыли, а значит, надо постучать. Но ей ещё не хотелось их тревожить. Наконец она решилась и постучала. Тихо так, не уверенно. Ей не открыли и она собралась подождать ещё, как вдруг она услышала, как её спросили:  — Кто там? — Голос был женским, значит, это не он.  — Простите, леди, — начала Совушка. — Мне надо передать одну вещь, которую потерял хозяин купе.  — Какую вещь? — Повторился женский голос.  — Конкретней — кожаный плащ, который он зачем-то снял и забыл. — Ровно, как всегда ответила Совушка и ей открыла двери та самая женщина. К ужасу Совушки, на белых бинтах проступила кровь. Значит, открылись душевные раны, но ещё больше она удивилась, когда пятна начали постепенно уменьшаться. «Хороший знак» — отметила Совушка про себя и дунула на чёлку.  — Здравствуй, дитя. — Сказала женщина, глядя на девочку и плащ, что она держала в руках. — Ты беспокоишься? О чём?  — Не обращайте внимания, леди. — Отмахнулась Совушка. — Возьмите, прошу.  — Я сам возьму. — Хозяин купе подошёл к дверям, гремя цепями и осторожно отодвинул женщину в сторону и Совушка удивилась — там, в его душе мелькнули искры, но еле живые, а поярче. Видимо, в нём пробуждается добро. В душе же девочки шевельнулось тепло от осознания этого факта. Тем временем Барти посмотрел на неё с каким-то удивлением, затем взял в руки свёрток и что-то сказал. Совушка потом поняла, что он сказал «спасибо». Что ж, это неплохо.  — Ладно. — Сказала она. — Мне пора. До свидания, леди и вы… — Совушке стало не удобно называть его нариком при матери, поэтому стала спешно искать замену этому слову. — Человек. Всего доброго. На этих словах Совушка отошла в сторону, затем оглянулась назад. Они уже вошли в купе, а на душе девочки стало хорошо и беспокойно. Она практически не знала их, но равнодушной не была. Интересно, можно ли им помочь и как?  — Как дела, дитя? — Таина возникла внезапно, Совушка даже вздрогнула, но не испугалась.  — Всё хорошо. — Ответила она. — Я распилила уже четвёртую цепь, начала пятую пилить.  — Прекрасные новости. — Улыбнулась Таина. — Значит, скоро вернёшься к семье.  — Это хорошо. — Улыбнулась Совушка. — Кстати, насчёт семьи. Там к нарику пришла его мать и я…  — Ты хочешь им помочь? — Спросила Таина, поняв мысли своей маленькой подруги.  — Если можно. — Кивнула головой Совушка и дунула на чёлку. — Нарик изменился. Я видела, что в нём осталась тьма, но там же шевелился свет. Он чувствует вину за прошлое и он, как я увидела, любит мать. Он не совсем тот нарик, что пришёл сюда.  — Думаю, мы можем ему подсказать. — Сказала Таина. — Только согласится ли он? Вдруг послышался лязг цепей. Обернувшись, Совушка и Таина увидели вышедшего в коридор Барти и его мать. Они шли, с трудом передвигая ноги, особенно мужчина, женщина же пыталась улыбаться.  — Сынок, ты справишься. — Говорила женщина. — Ты же умный мальчик и был способный маг. Всё будет хорошо. — С этими словами женщина поплыла по воздуху, прощаясь с сыном, который только сказал «удачи, мама». А когда она скрылась, он опустился на колени и поник, закрывая лицо ладонями в который раз. Таина и Совушка подошли к нему, постояли, пока девочка не села рядом с ним и не коснулась рукой плеча:  — Вставай, нарик. — Тряхнула она его. — Не сиди здесь.  — Я не хочу ничего. — Сказал он. — Мне плохо.  — А я сказала «вставай». — Не прекратила свои действия Совушка. — А когда говорят вставать — значит вставай.  — Ты же видела меня. — Продолжил он, не отнимая ладоней от лица. — Так что ещё?  — Совушка, — вмешалась Таина. — Кажется, сюда идёт твой старый знакомый мистер зануда.  — Ёлки-иголки. — Совушка подула на чёлку. — Вставай, поговорим, а то мне этого типа тут не хватало. Когда троица зашла в купе, Барти первым делом сел на полку. Цепи порой давили на него своей тяжестью, а ещё были очень холодными. Он вспомнил, как мать отреагировала на эти цепи и разозлился на себя в который раз.  — Не переживай, нарик. — В голосе Совушки, которая обратилась к нему, было самое настоящее дружеское участие, что его было для него неожиданностью. — Всё будет хорошо.  — А я не верю. — Ответил ей Барти. — Ты видела, до чего я довёл себя и мать?  — Я видела. — Ответила Совушка. — Можешь мне верить, ты начинаешь меняться в лучшую сторону.  — Неужели? — Барти понимал, что мать видит в нём что-то хорошее, но эта девочка, что она видит? Впрочем, он опять почувствовал в себе тепло. Может, судьба предоставила его пропащей душе шанс и он должен им воспользоваться?  — Ты уже не рвёшься к этому Лорду, я вижу. — Продолжала улыбаться Совушка. — А ещё я видела, как ты разговариваешь с матерью.  — Я не люблю её. — Сказал Барти. — Если бы я любил её, я бы так не поступал. — С этими словами на его глаза выступили слёзы. — Он не заслужила такого сына, как я.  — Нарик, если я младше тебя и не умею колдовать, это не значит, что мне можно лгать. — Отмахнулась Совушка. — Ты просто ощущаешь свою вину перед ней, вот и делаешь неверные выводы. Так бывает.  — Откуда ты знаешь? — Спросил Барти, сам не веря в происходящее.  — Ты чувствуешь то, что чувствует человек, который нанёс обиду кому-то очень дорогому. — Сказала Совушка. — А в этом поезде увидеть чувства другого — легко, главное захотеть. Мы ещё с тобой поговорим об этом.  — Что ты хочешь? — Спросил без злобы и даже лёгкого раздражения.  — Помочь. — Коротко ответила Совушка. — Тебе и матери. Ты же хочешь ей лучшего? Барти даже отпрянул и в растерянности оглянулся по сторонам. Он увидел, как Таина, которая что-то читала, посмотрела на него спокойным и добрым взглядом, затем он посмотрел на Совушку, затем вспомнил мать. Бедная его мать, она точно не заслужила эти раны.  — А разве можно исцелить ей раны? — Спросил он. Он действительно хотел помочь матери, хотел сделать её хоть немного счастливой по-настоящему и тут подумал, что эта девочка права насчёт его чувств к матери.  — Причина этих ран — твои мысли и поступки. — Сказала Таина, оторвавшись от чтения. — Но тебе нужно потрудится, чтобы это исправить. Это исцелить и тебя. Хотя тут работы многовато будет. Барти рассмеялся, криво улыбаясь:  — Я всю жизнь справлялся с трудностями. — Сказал он. — Сначала я с трудом стал лучшим учеником своей школы, затем я столько сил потратил на задание этого… — Барти вновь ощутил гнев при мысли о Лорде. Боже, если бы он мог вернуть те дни, он бы не допустил своего перехода на сторону этого выродка. — Как видите, что стало в итоге. А теперь я хочу сделать хоть что-то хорошее хотя бы для матери. Верите? Таина и Совушка переглянулись. На лице Таины заиграла улыбка, а на лице Совушки было какое-то удивление и даже восхищение. Барти не понимал этого, но ощутил, как боль куда-то уходит. — Я вижу, что твоё решение искреннее. — Произнесла Таина. — Мы можем лишь подсказать тебе путь. Это не сразу произойдёт, а постепенно, шаг за шагом. Но ты можешь отказаться. Это легко. Барти растерялся. Раньше он слушал чужую волю, искал способ найти одобрение отца, оправдать доверие Лорда, а теперь ему предлагают самому выбирать свой путь и ему надо самому решаться. Опять в его душе возникли холод и боль, но что-то новое заклокотало в нём, а Таина и Совушка наблюдали за борьбой сгустков тьмы и искр света.  — Я готов. — Сказал Барти наконец. — Я не могу отказаться от шанса. Что мне надо сделать? Совушка даже чуть не упала с полки от восхищения, но её пыл приумерился.  — Это совсем иное дело. — Сказала она. — А ты не бойся, нарик. Думаю, ты справишься.  — Правда? — Спросил он, поняв, что в него верят.  — А почему бы и нет? — Лукаво улыбнулась Таина. — Совушка девочка умная, она видит хорошее и плохое в равной мере.  — Спасибо. — Только и произнёс Барти и по его щекам потекли слёзы. В него верили, причём не только мать и это всё же поддерживало его, стоящего на пороге новой вехи его загробной жизни.