Love consumed by lies

Дождь всё так же стучал по стеклам, будто пытался вымыть из мира тот след, что оставил Шихёк. В комнате повисла тёплая, но напряжённая тишина — та, в которой слышны не шаги, а биения сердец. Парни доедали блины, но взгляды у всех были прикованы не к еде, а к Хосоку: он сидел немного сгорбившись, пальцы нервно играли с краешком салфетки. Чимин сидел к нему ближе всех. Его глаза были тусклыми, виноватость сидела в каждом жесте. Он словил взгляд Хосока и, не в силах больше молчать, прошептал: — Я… я должен был сказать. Мне жаль. Хосок поднял голову. В его глазах не было ненависти, скорее усталое принятие и лёгкая жалость к самому себе — к тому, как легко доверял людям. — Я не хочу, чтобы ты корил себя, — тихо сказал он. — Я знаю, что ты не хотел этого. Это не твоя вина. Юнги положил ладонь на плечо Пака, сжато улыбнулся и сказал то, что все чувствовали: — Важно сейчас другое. Мы вместе. И мы сделаем так, чтобы такого больше не повторилось. План родился не сразу — он собирался из мелочей, одна идея подсовывала другую. Намджун первым предложил обратиться в полицию, но в словах его звучала не решительность, а страх за репутацию Хосока. Сокджин, всегда прагматичный, предложил ещё один путь: собрать доказательства, документировать всё — сообщения, записи, свидетелей — и затем либо идти в полицию, либо вынести правду наружу публично. Чонгук прочно занял позицию «защиты Хосока любыми законными средствами», а Тэхён, у которого дрожали руки, едва смог выдавить: — Если будет нужно, мы подставим плечо. Всё, что потребуется. — Я хочу, чтобы это было мной принятое решение, — сказал Хосок, голос при этом был ровным, но слабым. — Я боюсь. Боюсь слушков, боюсь, что люди начнут смотреть на меня иначе. Но я не хочу, чтобы это осталось безнаказанным. Юнги склонился ближе, его взгляд был железным. — Тогда решай. Мы последуем за тобой. Ты говоришь — мы действуем. Хосок закрыл глаза на мгновение и, когда открыл, внутри него уже не было той растерянности; появилась крошечная искра решимости. — Давайте сначала соберём доказательства. Кто-то должен был видеть Шихёка рядом с нами в ту ночь. Кто-то видел, как он заходил в раздевалку раньше. Чимин, ты помнишь, что он говорил про «попробовать»? Нам нужны даты, время, — проговорил он, и голос стал увереннее. — Я хочу, чтобы никто больше не мог сказать, что это выдумка. Чимин кивнул, готовый — наконец — не скрывать, а дать правду. Он рассказал всё, что знал: о словах Шихёка в уборной, о его намёках, о звонке, который прервал тот день. Намджун аккуратно записал всё в телефон, Сокджин сделал несколько снимков заплаканного лица Хосока и тех мест, где были следы — трещины на губах, покраснения на шее. Тэхён прячась, снял разговоры в тренажёрном зале, где Шихёк недавно разговаривал с кем-то о «возможности попробовать». — Это даже больше, чем просто слова, — сказал Юнги. — Это сеть. Мы распутаем её. Решение приняли быстро: первым пунктом было обезопасить Хосока. Юнги настоял, чтобы тот остался дома, не выходил один и всегда был в компании хотя бы одного из них. Сокджин предложил на следующий день зайти в агентство и попросить охрану на время, пока дело не решено. Намджун займётся юридической консультацией — у него были друзья, которые могли дать начальные советы. Чонгук и Тэхён подготовят моральную поддержку и помогут собрать улики. Когда разговор перешёл к пункту «как действовать против Шихёка», эмоции снова накалились. Юнги говорил спокойно, но в голосе слышался стальной тон: — Мы не станем превращаться в таких же тварей. Мы добьёмся справедливости законным путём. Но если он будет пытаться давить — мы раскроем всё: его имя, его номера, все доказательства. Хосок слушал и чувствовал, как внутри что-то тает: не про обиду, а про лед, который мешал дышать. Рядом Пак робко протянул руку, и Хосок взял её, не отстраняясь. Маленькое прикосновение, но оно значило: ты не один. Вечером, после долгого обсуждения плана, ребята устроили импровизированную охрану: по очереди кто-то оставался с Хосоком в комнате, кто-то ездил по местам, где мог быть Шихёк, записывая все передвижения. Чимин вынес из души тяжкий груз признания и первым шагнул к искуплению — публично признался перед группой о том, что слышал и что промолчал. Он получил не осуждение, а объятия. Это было начало исцеления — не только Хосока, но и их коллектива. Ночь закончилась ближе к утру, когда дождь наконец-то утих. Утренний воздух был свеж и прозрачный, словно мир сделал глубокий вдох и на время отложил свой тяжкий груз. Хосок сидел у окна, глядя на мокрые улицы, и, казалось, впервые за долгие дни думал не о стремительном бегстве, а о том, что впереди: план, друзья и возможность повернуть страницу. — Ты готов? — тихо спросил Юнги, присев рядом. Хосок посмотрел на него и улыбнулся, крошечной и хрупкой улыбкой, но искренней. — Готов. Но только если вы будете рядом. Они встали и, не говоря лишнего, собрали самые нужные вещи: телефоны с записями, распечатки сообщений, фотографии. За дверью их ждали остальные — бойцы и семья одновременно. Они шли вместе, шаг за шагом, к дню, который должен был стать началом конца для тех, кто решался на такие вещи. И хотя неизвестность пугала, в одной вещи они были абсолютно уверены: теперь у них не будет причин бояться быть одними.

***

Ребята прятали в себе нервный азарт и холодный решительный пульс — тот самый, что разгоняет кровь и не даёт передумать. Они собрались у двери в одноэтажную квартиру Шихёка, на которой вечером было меньше света, чем обычно. Юнги вёл, за ним шли Намджун и Сокджин с папками, внутри которых — распечатки сообщений, скриншоты звонков, фотографии следов и несколько коротких аудиозаписей, сделанных Тэхёном. Чонгук и Юнги держали Хосока за руки — не как путы, а как опору. На звонок дверь открыла его девушка по хозяйству (или соседка — это не так неважно), испуганно уставившись на компанию из восьми человек. Юнги представился медленно и тихо: — Мы пришли поговорить с Бан Шихёком. Это важно. Женщина покачала головой, мол, он занят, но Намджун уже протянул визитку адвоката и сказал ровным голосом: — Это не просьба. Это требование. Мы оставим записку, если он неподходящ. Через минуту коридор наполнился металлическим хлопком — дверь распахнулась, и Шихёк предстал в образе человека, которому неприятно, но который привык к неожиданностям. Его лицо было натянуто спокойно; в глазах — лёгкая ирония, будто он ожидал визита. — Что вам нужно? — спросил он, голосом, в котором была смесь раздражения и напускной вежливости. Юнги первым сделал шаг вперёд, не давая ему времени на манёвры: — Нам нужно, чтобы ты объяснил, почему вчера вечером ты был возле раздевалки, почему звонил Чимину в тот момент, когда он выходил из туалета, и почему несколько свидетелей слышали, как ты говорил о «попробовать» нашего Хосока. Шихёк улыбнулся холодно и коротко, не по-доброму. Он широко расправил плечи, будто бы показывая, что ему всё равно. — Я? Пытался «попробовать»? — переспросил он, делая вид, что не понимает. — Вы серьёзно? Мне лестно, что вы так обо мне думаете, но я не позволю, чтобы меня очерняли. Сокджин шагнул вперёд и положил на стол распечатку с записью — это был фрагмент, где голос Шихёка отчётливо говорил: «Могу ли я попробовать Чон Хосока?». Шихёк на секунду побледнел, но тут же улыбка вернулась и стала ещё шире. — Это монтаж, — бросил он. — Сейчас у всех технологий полно фейка. Вы что, хотите меня подставить? У меня есть работа, у меня есть репутация. Юнги достал ещё одну бумагу — список звонков, временные метки: звонок в тот самый момент, когда Чимин говорил, Шихёк в разговоре по телефону, данные оператора — всё это было записано и подтверждено. Его голос не дрожал: — Монтаж — это, когда режут и подставляют. У нас — оригиналы. А ещё есть свидетели. Ты звонил. Ты был там. Шихёк сделал шаг назад, его глаза сузились. Теперь в голосе слышался запах паники, маскируемый словами: — Слушайте, вы можете думать, что знаете правду, но если начнёте травить меня в интернете — я отдам эту историю в суд за клевету. У меня тоже есть контакты. Вы остановитесь? Чонгук не ответил. Он опустил руку в карман и включил запись, которую Тэхён сделал в той самой раздевалке: там слышен был и топот, и дверь, и знакомый низкий голос, который предлагал «просто попробовать», и тонкий, испуганный стон — и всё это было настолько ясно, что даже последние сторонники Шихёка в голове не могли отгородиться. Мужчина слушал и по краям губ пробегала бледная дрожь. Когда запись закончилась, он сделал попытку снова взять ситуацию под контроль — попытку, в которой было много агрессии и меньше умысла: — Это шантаж! — воскликнул он. — Вы собираетесь мне угрожать, голосуйте против меня! Я ничего не делал с Хосоком. Он сам любит внимание. Это провокация. Вы хотите разрушить карьеру человека без доказательств. Молчи, Хосок, скажи что-нибудь в свою защиту! Хосок почувствовал, как в груди у него снова поднимается волна страха — но рядом была опора: Namджун сжимал его руку, Юнги смотрел так, будто мог в одно мгновение сломать весь этот фасад. Он поднялся, и его голос был тихим, но слышным всем в комнате: — Я рассказываю. Я не хочу мести. Я хочу правды. Он нападал на меня. Я сопротивлялся. Он выпустил. Я убежал. Это всё. Шихёк покачал головой, и в словах его прозвучал уже не только страх, но и ярость: — Это ложь. Ты хочешь меня опозорить. Я видел, как вы строите из себя святых. Это не я. Намджун перестал улыбаться. Он положил на стол контакт юриста, номер для связи в полиции и один лист с моментальными доказательствами — скриншоты с переводами денег, которые Шихёк отправлял ранее, где обсуждались «услуги» и суммы. Тэхён прижался к телефону в кармане и продемонстрировал аудиозапись разговора Шихёка с человеком, который знал о его намерениях (тот разговор был полным цинизма и расчёта). Шихёк почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он быстро сообразил, что игра для него опасна, и попытался вновь перевести стрелки: — Это вы выдумываете. Вы, ребята, хотите восстановить свою репутацию за счёт других. Смотрите, что это сделает с вашей группой, с вашей карьерой. Вы готовы на это ради мести? — Мы готовы на правду, — пересёк его Юнги. — И если ты отрицаешь, мы пойдём в полицию. У нас есть всё. Мы не будем ломать карьеру: мы будем добиваться справедливости. Шихёк устало рассмеялся — смех этот не звучал искренне. — Ладно. Идите в полицию. Посмотрим, кто из нас прав. Только учтите: если вы ложь распространяете — это будет ваша проблема. Намджун кивнул: — Так и сделаем. Завтра утром мы вместе пойдём к участковому. Ты придёшь с адвокатом. Или мы оставим всё в руках полиции и будем действовать по закону. В комнате наступило напряжённое молчание. Шихёк смотрел на них, пытаясь найти лазейку, но уже не было прежней напыщенной уверенности. Он понимал, как опасна для него эта связка доказательств и свидетелей. Попытки отрицать рушились, как карточный домик, под тяжестью фактов. Тогда, в последней попытке защититься, он сделал то, что у него получалось лучше всего — стал играть роль жертвы: — Вы меня травите, — сказал он медленным, театральным голосом. — Это уже травля. У меня дети, работа, люди, которые верят мне. Вы хотите, чтобы я остался без ничего? Его слова тронули не тех людей, что пришли к нему. Юнги ответил тихо и без малейшей жалости: — Ты был взрослым и отвечаешь за свои поступки. Если ты виноват — отвечай. Если нет — спокойно докажи. Но запугивать нас — бессмысленно. Шихёк нахмурился, в глазах мелькнула агрессия, он сделал шаг в сторону и, словно сдувшись, пробормотал: — Хорошо. Завтра в полиции. Правильные улики. И если вы лжёте — я вас засужу. Когда ребята уходили, Юнги одним взглядом сказал Хосоку то, что словами не выразить: мы рядом. Хосок шёл вперёд чуть увереннее, чем пришёл. По дороге назад им казалось, что воздух стал холоднее, и от этого шаги становились легче. Они знали: впереди будет тяжёлая бюрократия, нервы, разговоры и, возможно, обмен ударами в зале суда. Но на этот раз они были готовы — потому что у них была правда, свидетели друг друга. А в его лживом спокойствии, когда дверь захлопнулась, Шихёк остался один с мыслью, которая скользнула по его сознанию, как тень: — Если они начнут копать — это может разрушить не только меня. Он сел у окна и на мгновение вздрогнул, вспомнив лицо Хосока — не от боли, а от предательства. И впервые за долгое время его сердце не знало лёгкости — только тяжесть выбора: отрицать до конца и идти на конфликт, или попытаться замести следы.