ЭндХоук сборник

То, что они оказались в таком месте в таких обстоятельствах похоже на жестокую шутку, но Хоук старается об этом не думать. Он смотрит на дырявые витражи, покрытые пылью. За тонким стеклом — камень, бетон и земля, они простираются на много метров вверх, и это просто чудо, что остатки стекла ещё держат вес. Хоук озирается вокруг и не может сдержать усмешки: церковь — это место точно не для них, но что вышло, то вышло. — Здесь красиво, — начинает Хоук, и Энджи только тяжело вздыхает. Он ещё раздражён, но уже не в ярости, и ему, конечно, с трудом даётся контроль над собой. — Конечно, злодеи помяли это место, но подумай, каким оно было до… Посмотри на потолок, на эти стены… — Хоук не утруждает себя тем, чтобы указать места, которые особенно ему нравятся, и Энджи не отводит взгляда от точки чуть выше органа. — Нам тут долго сидеть, — пробует Хоук снова. Энджи сильнее хмурится, не отвечает. Тогда Хоук приближается и садится рядом. Он тоже смотрит на орган, на то, что от него осталось. Часть труб сжало, как лёгкую бумажную гармошку, другая часть гордо топорщится в потолок. Корпус только немного повреждён — возможно, он сохранился лучше всего в этой церкви. — Похож на тебя, — снова говорит Хоук. Кажется, будто он пытается поддеть Энджи, но именно в этот раз ему всё равно, он просто говорит, что думает. — В принципе, не так уж и плохо выглядит, немного потрёпанно, но в целом… Проблема внутри: если начать играть, не выйдет никакой музыки. Наверняка, это будет просто скрежет. Хочешь попробовать? Хоук поворачивается к Энджи, и Энджи раздражённо прикрывает глаза. — Я не играю, — говорит он. — Так и я серьёзно, — Хоук отвечает. Энджи смотрит в его лицо с недоверием. Его голос сочится иронией, когда он уточняет: — Ты предлагаешь мне исповедаться? Хоук пожимает плечами и снова смотрит на орган. — Ты не можешь сказать, что это не подходящее место. Я буду хорошим слушателем, обещаю. Энджи только хмыкает в ответ и снова прикрывает глаза. Он молчит долго, минуты тяжело текут в тишине. Хоук терпелив, и его молчание, право слово, раздражает сильнее, чем праздные беседы о красоте наполовину разрушенной церкви, заваленной землёй. Энджи становится по-настоящему неуютно, его нетерпение сменяется чем-то липким, мерзким, похожим на страх. Он хочет поскорее выбраться наружу (и мысль, что этого может не произойти, пугает по-настоящему), но минуты всё тянутся, даже дышать становится тяжелее, кажется, будто песок забился в лёгкие, осел на стенках горла и слизистой. Душно. Хоук редко даже моргает. Он похож на какую-то нелепую декоративную статую с обломанными крыльями. — Это просто нелепо, — говорит Энджи, наконец, но Хоук лишь пожимает плечами — как раньше — как будто ему всё равно. В конце концов, Энджи поддаётся. Может, это то, что ему нужно, он не делал этого раньше (может, Хоук — самый не подходящий человек для таких разговоров, но тут, чёрт возьми, больше никого нет). — Моя семья меня ненавидит. Вообще-то, мои родители тоже не были от меня в восторге. Я думаю, это какое-то проклятье семьи Тодороки. — Энджи делает паузу и не может удержаться — сплёвывает в сторону. Ему не становится от этого легче — вязкость ещё на его языке, сухость ещё в его горле. — Конечно, нет. На самом деле, я думаю, что мои родители были хреновыми родителями, как и я. Я уверен, ты знаешь: моя жена в лечебнице, мои дети терпеть меня не могут, разве что Фуюми, но и она… Я думаю, больше от неизбежности, чем от сердца. Что я сделал не так? Всё. Знаешь, как будто бы это непредсказуемо, что детей нужно любить, а не только воспитывать и тренировать. Я не знал этого. Никто не говорил мне. Меня не… В моём детстве тренировка и была актом признания. Я думаю, я никогда не был готов к созданию семьи, поэтому её не вышло. Я просто видел цель, я знал, что должен сделать, у меня есть долг! Энджи запнулся и почувствовал тепло на своей руке. Это было неожиданно. Крошечная рука Хоука поглаживала плечо Энджи, и Энджи не знал, как реагировать. — Долг — это знакомое слово, — Хоук говорит, замерев. — Хочешь мою исповедь в ответ? Хоук смотрит на Энджи, и его лицо абсолютно спокойно. Оно не выражает ничего, только глаза — есть что-то дикое в его глазах, как будто сама бездна кроется в этих зрачках, и сам Дьявол смотрит в душу — так Хоук смотрел. Энджи не был уверен, хотел ли знать что-то такое о Хоуке, хотел ли слышать его грустную историю, потом хранить это в тайне, жить с этим. Энджи не был человеком, который любит носить секреты. В то же время они могли не выбраться; не было никакого способа отказать этому взгляду, полному темноты и отчаяния. Энджи кивнул, и Хоук чуть развернул голову. Он продолжал смотреть Энджи в лицо, хотя его взгляд был расфокусирован. — Я лгу всем вокруг себя, даже тем, кто мне очень важен, я вру и веду хороших людей прямо к опасности, к страданиям, к смерти. Мне обещают, что это окупится: малые жертвы во имя больших достижений. Кто-то должен делать грязную работу, — Хоук моргает и фокусируется точно на лице Энджи. Он заканчивает. — И это мой долг. Он отворачивается и берёт паузу, а потом снова смотрит на орган. — Долг — это не вопрос выбора, так ведь? Энджи хочется согласиться. Это бы облегчило его ношу, но он оправдывал себя этой мыслью годами, он оправдывал себя там, где ему нет оправдания. — Если не я, — продолжает Хоук, — то кто? Если не ты, то кто? Это сбивает с толку. Секунду назад Энджи был уверен, что прав, но Хоук изворотливый, и ещё он умелый оратор. Энджи думает обо всём снова. Он вспоминает своих опрометчивых родителей: они не знали, когда остановиться, и не собирались давать Энджи каких-то подпорок для жизни. Он хотел сделать это, он хотел дать своим детям всё необходимое, чтобы они не столкнулись с той же проблемой, что он сам, чтобы они были автономны, чтобы их возможности были по-настоящему безграничны. Энджи помнил, как больно упереться в потолок своих возможностей, это произошло с ним так рано, и его долг как героя, его долг как отца… Разве его отцовским долгом не было заботиться о своей семье? Разве не было это важнее, чем создать идеальную версию себя? Энджи вспоминает, как смотрела на него его жена, когда они виделись в последний раз — он и перед смертью, и в самый счастливый день будет видеть этот взгляд, полный ужаса и отвращения. Может, это и есть компас: если ты всё делаешь правильно, на тебя не будут так смотреть. Он говорит: — Всё, что я знаю, — даже долг терпит. У меня было достаточно времени, чтобы всё сделать правильно. Долг не исправит моих ошибок, главная из которых — суетливость. Долг терпел бы, он ждал бы столько, сколько нужно, пока мои дети не достигнут того, что должны достигнуть. Я слишком торопился. Я в этом раскаиваюсь. Хоук издаёт смешок. — Снова знакомо. Я всегда тороплюсь себе во вред. Я не вижу много времени впереди, я жил не в таком районе — люди исчезали в самый неожиданный момент, не важно, если они были сильны, умны или хитры. Однажды я тоже исчезну, и я не знаю, когда именно. Что, если я не успею сделать то, что должен? Что, если я так и не стану героем? — Герой — это не какая-то точка во времени, которую ты достигаешь. — Энджи хмурится. — Это прямая времени, каждый день. Ты или герой, или нет. — Как грустно, — говорит Хоук и упирается локтями в колени, кладёт лицо на ладони, смотрит в ту же точку, в которую смотрел сам Энджи так долго — ровно над органом. Хоук улыбается, и по его щекам текут слёзы. Энджи не уверен в этом жесте, но всё равно кладёт свою ладонь на плечо Хоука, легко сжимает. Улыбка сползает с лица Хоука, и он издаёт звучный, горький всхлип. Они больше не говорят. Может, слишком много откровений за раз. Тишина бьёт по ушам, Хоук иногда разрывает её всхлипами, но это не помогает. Энджи лениво смотрит по сторонам и про себя соглашается: это было действительно красивое место. Может, им повезёт, и они выберутся, а эти откровения так и останутся здесь: просто уйдут из их головы и их жизни, забрав с собой всю свою тяжесть. Может, им повезёт, и они хотя бы выберутся. Может… За битыми стёклами витражей никакого движения.