ЭндХоук сборник

Память болезненна. Картинки бьют Хоука в солнечное сплетение, и он задыхается. Звуки, запахи, один только намёк на то, каким был голос — всё не складывается в большую волну, но пинает во все места сразу и так сбивает с ног. У Хоука болит сразу голова, сердце и горло, а ещё живот, руки, ноги, крылья и совесть. Всё болит, как будто он ранил каждую свою часть, как будто в каждую всадил по острому перу, как будто отказали сразу все внутренние органы, и его мозг не в силах справиться с осознанием. Хоук живёт по инерции. Никогда так сильно он не хотел не думать о происходящем, и никогда у него не было такого чёткого понимания, что он и не может. Он просто не может. Одна лишняя мысль может полностью и окончательно его сломить, кажется, если он только подумает её, если хватит смелости додумать её до конца — тут же остановится сердце, и он перестанет дышать, и горечь поднимется из желудка, из груди, из горла — затопит; Хоук задохнётся. У Хоука нет шансов перед осознанностью, так что он её избегает. Он просто делает механические действия, к которым привык: просыпается ранним утром, ещё до рассвета, умывается, делает короткую тренировку и выходит на патруль. Потом он работает, просто выполняет поручения, расписывается в бумагах, отвечает на вопросы, помогает людям, бережёт город. Он ест вместе с другими, последний раз в четыре дня на обеде, после работы ещё раз смотрит на город с высоты и приземляется на крыше своего небоскрёба. Спускается на свой этаж, с трудом открывает дверь (тремор не проходит с того самого дня, как…), скидывает одежду и обувь, идёт в душ и стоит там, опираясь на стену. Просто стоит, пока вода делает всё остальное: пока смывает его усталость и грусть, и невыносимые глубокие чувства, о которых Хоук не может думать. Потом Хоук вытирается наспех, падает в кровать и начинает рыдать. Он пытается выплакать всё, в чём боится себе признаться, его голова пуста, и тело болит, его грудь сжимает от густого кашля, он надеется, что задохнётся каждый вечер, но каждый вечер вместо этого засыпает, когда глаза уже не слезятся, а только болят. Они опухшие столько же времени, сколько руки Хоука трясутся у замочной скважины, и, наверное, все уже знают, что он сдаёт позиции. Хоук не знает, сколько ещё он продержится, и если бы он только не был обязан Энджи… Если бы только он не обещал Энджи, он бы давно уже ринулся с небоскрёба, с моста, с поломанной балки на стройке; он бы затянул петлю на своей шее, да он бы задушил себя собственными руками; он уже выпил бы кислоты или другого яда, он бы вскрылся, но… Он обещал. Он сказал эти слова тем же ртом, каким говорил всю ложь, приведшую к таким результатам. Он обещал, глядя Энджи в глаза, он обещал, надеясь слукавить, но теперь не может, теперь сила его слов, неожиданно, больше, чем сила его собственных рук, крыльев, мыслей и воли. Эти слова, может, единственное, что осталось от них с Энджи — он не мог обойтись с ними плохо, так же, как со всем остальным. Всё это не мешает Хоуку продолжать преступления. Его уже никто не заставляет, нет никаких объяснений для этого, кроме изощрённого варианта для пыток себя самого и младшего сына Энджи: Хоук приглядывает за Шото. Он держит его в своём агентстве (хотя договориться об этом было чертовски сложно), наставляет как профессиональный герой и поддерживает в развитии его способностей. Хоук не смеет признаться, зачем делает это, но точно не из чувства долга, как могут думать окружающие, точно не потому, что некому больше заботиться о сыне Старателя (он был героем номер один и подготовил всё для своего ухода задолго до того, как это произошло: все его дети, его жена, его родители и дальние родственники обеспечены до конца жизни, даже если будут жить на широкую ногу; Энджи позаботился о том, чтобы с ними всё было в порядке, и особенно, с его любимым сыном, на которого он возлагал столько надежд). Может, Энджи и не хотел бы, чтобы Шото был рядом с Хоуком до или после его кончины, но Хоука это не волнует — его вообще мало что волнует с тех пор, как Энджи не стало. Хоуку нужно, чтобы Шото был рядом, почти необходимо. Смешно, что в нём нет почти ничего от Энджи, но всё же Энджи ценил его особенно сильно, Энджи ценил его больше всех. Он довольно силён и, может, совсем не нуждается в Хоуке, в любом преимуществе, которое Хоук мог ему дать, но Хоук не обманывал себя в этом: он делает это не для Шото, он делает это для себя — он нуждается в Шото (как в последней, пусть даже призрачной и нелепой, ниточке, связывающей его с Энджи). Время идёт, но Хоуку не становится легче. Часы и месяцы ничего не лечат: он по-прежнему рыдает в постели, смотрит на Шото с горькой нежностью и не находит смелости признаться кому угодно (и себе в частности), как сильно он скучает, как сильно раскаивается. Хоук не хочет думать об этом, но удержать мысли становится всё сложнее, он неосознанно обдумывает это каждый вечер в течение… чёрт знает, сколько это льётся в его голове. Хоук не думает, что ему нужно было быть на месте Энджи (он не справился бы с этой задачей), не думает о том, как он мог бы это исправить, предотвратить (он верит, что не мог), Хоук не пытается представить себе, как хорошо было бы, если всего этого не случилось. Он думает: вот бы он не был частью Лиги, и тогда случилось бы всё то же самое, и он горевал бы (конечно), но ещё он был бы в ярости, он жаждал бы отмщения, он брал бы силы из этой ярости, из жажды справедливости. Он был бы отличным героем, он мог бы оплакивать Энджи честно, ему не пришлось бы даже использовать все эти прикрытия для своей совести. Он мог бы честно говорить с людьми, говорить о горе, говорить, как ему не хватает Энджи — всем его не хватает. Ложь была бы не ложью, а тайной — не обязательно любить Энджи лично, не обязательно состоять с ним в романтических отношениях, чтобы сожалеть о его кончине. Быть в стороне от ответственности за его смерть. В итоге Хоук чувствует себя проигравшим, чудовищно раненым, никогда не имеющим возможности восстановиться калекой. Люди радуются, что с Лигой покончено, но Хоуку плевать на Лигу: пусть бы и дальше творила, что вздумается, делала своих сверх-людей, нападала на школы подростков с суперсилами, боролась за власть. Пусть бы всё было так же, только Энджи был жив (как раньше). Хоук не сказал бы этого вслух, никому никогда, но он был согласен на мир, полный злодеев, на мир под руководством злодеев, если бы только Энджи ещё был рядом. Хоук знает наверняка, что самый страшный грех, который совершила Лига, самое дикое их преступление, — то, что они, исчезая из мира, забрали Энджи с собой. И если бы Энджи только знал об этих мыслях, если бы он только знал, насколько сам Хоук в душе злодей — может, он сжёг бы его вместе с костями и перьями. Он был бы прав. Так было бы лучше, да, было бы… Воспоминания сжимают Хоуку горло, он забывает обо всех своих размышлениях, когда вспоминает, как выглядел огонь Энджи, как он ощущался. Исцеляющее пламя, жаркое-жаркое. Почти как у феникса, но не совсем: как будто сам Энджи не может восстать из пепла, но люди рядом с ним — если он всё сделает правильно — они станут лучше после перерождения. Хоук верил в это. Он думал об этом пламени и снова начинал рыдать. Он знал, что это не сработает, если огонь не принадлежит Энджи, но почти готов был попробовать поджечь себя, свою квартиру, весь дом, весь город — чтобы только избавиться от этой боли, чтобы переродиться лучшей версией себя (он не видит других путей к этой точке).