ЭндХоук сборник

И нет ему в мире равных — ни пальмы в песках кочевий, ни короля на троне, ни в небе звезды вечерней. ночь на равнину выходит, чтобы упасть на колени ©

Лицо Хоука отпечатывается в памяти Энджи, как фотография. Выражение лица. Нежные глаза, мягкий изгиб бровей, губы едва тронуты улыбкой — Хоук как тихая гавань. У него такое маленькое тело (даже с крыльями), но он такой огромный внутри — он занимает всё пространство. Он просто лежит и смотрит на Энджи, ему не нужно ничего говорить, ему не нужно дополнительно жестикулировать — достаточно того, что он рядом. Хоук заполняет голову Энджи, и это его пугает, потому что, когда голова заполнена, следующее на очереди — сердце. Энджи держит своё сердце на замке и не ждёт гостей (Хоуку, в сущности, плевать, ждут ли его, он истинный герой — приходит и спасает, чудит по-своему). Энджи знает, что это лицо уже никогда не исчезнет из его памяти, как не исчезла улыбка Рей (она нечасто улыбалась рядом с ним). Энджи помнит её лицо, как будто увидел пару минут назад: волосы мокрые, сбились на лбу, пристали к вискам, она тяжело дышит, её губы трясутся, но она счастлива; она держит на руках сына. Она поднимает взгляд на Энджи всего на мгновение, она говорит только глазами: «Посмотри, какой он замечательный! Энджи, ты счастлив? Это наш сын, я так горжусь им — я уже горжусь им». «Спасибо, » — говорит она вслух, и её голос полон какой-то особенной теплоты, которой не было раньше и никогда не будет к Энджи после. Хоук прикрывает глаза, и вдруг, всё выглядит иначе. Будто фотография потёрлась от времени: в углах глаз выступили морщинки, совсем ещё тонкие, но они показались, усталость заполнила лицо; Хоук уткнулся носом в подушку и тяжело выдохнул. — Что за нелепость, — говорил он в подушку. — Знаешь, как было в том стихотворении… «Ночь на равнину выходит, чтобы упасть на колени». Энджи не понимает. Он не знает этого стихотворения и не видит направления мысли Хоука, он ждёт, пока тот пояснит, но Хоук только прячется ещё сильней в подушку, ещё глубже зарывает лицо. Он издаёт какие-то нелепые звуки, и на мгновение его грудь замирает от глубокого вдоха, а потом медленно, прерывисто опускается. — К чему это? — спрашивает Энджи в итоге, и Хоук медленно поворачивает голову, снова смотрит на Энджи. Энджи готов поклясться, что это лучшее лицо, которое он видел в своей жизни. Взгляд всё тот же, щёки как спелые персики, губы сжаты от напряжения; во взгляде, в положении видится скованность, осторожность, волнение. Энджи и сам чувствует себя взволнованным — он хочет унести это лицо с собой в старость, он хочет, чтобы на него смотрели так чаще. Хоук говорит (его голос сладкий и взволнованный): — Перед тобой. Ночь падает на колени. «Нелепо» — думает Энджи, но сердце внутри его груди всё равно приятно сжимает, что-то ниже в животе делает кульбит, и он осознаёт, что улыбается. Он не знает, что ответить — он никогда не был силён в комплиментах, в обратной связи, в коммуникациях с другими людьми. Он просто делает свою работу, стараясь сделать её как можно лучше, вкладываясь и отдавая себя — за двадцать плюс лет работы он так и не научился принимать похвалу, отвечать на неё от сердца. Губы Хоука расслабляются, он тоже улыбается, он протягивает руку к лицу Энджи, гладит щёку и за ухом. — И правильно делает, — добавляет он. «Чудовищно неумелая лесть» — думает Энджи, но не говорит вслух. Он знает, что не прав. Он видит это в лице Хоука (он уже обожает это лицо, он готов даже что-то делать, чтобы снова увидеть его, чтобы заслужить его), в его тёмных от обожания глазах. Энджи притягивает Хоука ближе, закрывает в объятии, мягко гладит плечо. Он говорит: «Посмотрим», и это больше ответ для себя. Он хочет быть достойным этих слов, хочет сделать что-то настолько грандиозное, чтобы ночь и вправду… Энджи думает, что даже он сам никогда не обожал себя так сильно — как только в этом юнце находится столько силы: его чувств много, его самого много, и это приятно — его так много, что, кажется, можно даже раствориться в нём. Энджи не представляет, что станет с ним дальше, как раскроется талант, насколько внушительным он будет позже, лет этак через двадцать. Может, это его лицо, отпечатавшееся в голове Энджи, покажется тусклым воспоминанием на фоне его зрелого лица, обескураживающего, тёплого выражения, какое, чёрт возьми, всегда есть у настоящих героев (и никогда не было у Энджи). Энджи хочет и не хочет знать, он не уверен в собственных чувствах, но точно уверен, что хочет оставаться в этом моменте как можно дольше — пока Хоуку не надоест дышать Энджи в грудь, бегать подушечками пальцев по коже, неровно дышать и издавать эти смешные звуки, похожие на светлый смех.