Львиное сердце

IV Настоящая любовь

После кончины Утера прошло полных два месяца – и, надо ли говорить, что распрелестный Принц Артур стал королём, а Мерлин, безусловно, принялся поддразнивать своего любовника, приговаривая хитрое, любовное, но робкое: «Мой Король». Артуру было трудно примириться с чудовищной болезнью, приведшей его отца к гибели, но с помощью юного мага он медленно, но верно выбирался из сердечной ямы отчаяния и бескрайней скорби: Мерлин, маленький цветочек настурции, всегда заботливо протягивал ему руку, возился с ним, словно с ребёнком, и зализывал душевные раны. Безусловно, король не всегда мог принимать нежности, из-за своей неокрепшей души. С приходом великодушной зимы вокруг королевства сложился плотный круг убеждений о том, что Ценред собирает армию – зная, что Камелот в эти мрачные времена ослаблен, как никогда. Поговаривали, коварный король соединился в некоем союзе — то ли романтическом, то ли чисто военном — с ведьмой, верховной жрицей старой религии, что уплотнило подозрения Гаюса и Мерлина о том, что то могла быть – Нимуэ, виновница треклятых видений. По этой самой причине Артур пропадал на совещаниях большую часть своего времени и совершенно довёл себя до изнеможения переживаниями насчёт благосостояния королевства и Мерлина — из-за неожиданного появления ведьмы Ценреда — став раздражённым и порою даже грубым. Венец на его голове был тяжёлым, и никто не мог разделить это бремя – долг короля обязывал быть твёрдым, решительным и неколебимым. Мерлин, сознавая ответственность, возложенную на Артура, силился не рассказывать ему о том, что было увидено им той ночью – а именно, о Моргане и её таинственной сестре. Ясная мысль оставалась в голове волшебника лишь одна-единственная – подопечная Утера не та, за кого себя выдаёт, и, быть может – предательница Камелота. Вот и сейчас: морозное зимнее утро, раннее совещание и печально-задумчивый Мерлин, так некстати мёрзнувший возле полыхающего камина и согревавший свои леденеющие руки тёплым дыханием и чуточкой невинного колдовства и, между прочим, укутавшийся в три совершенно бесполезных шейных платка. Дверь скрипнула, и Артур вошёл в покои, по пути сворачивая карты Камелота в деревянный тубус. — Что, замёрз? — улыбнулся король устало и упал лицом в кровать, глубоко вздыхая. — Ещё спрашиваешь, — горько хмыкнул Мерлин, вытягивая ноги чуть ли не в горящий костерок. — Даже под твоим одеялом холодно, удивительно. Артур приподнялся на локтях и изумлённо взглянул на него. — Ты лежал под моим одеялом? Довольный кивок Мерлина и наивно-мечтательный взгляд сказали, пожалуй, о многом – в том числе, и о его пренебрежении обязанностями слуги и всеми существующими приличиями. — Я удивляюсь твоей невозмутимости. Может, ты ещё в сапогах на кровать забрался? — на то юный маг лишь виновато опустил глаза и улыбнулся. Артур вспылил: — Ты – идиот? — Зато я потом убрался, — возразил Мерлин с умным видом, — и даже приготовил завтрак. Так что, и не думай жаловаться. Артур скептически выгнул бровь, поднялся с кровати и удивлённо посмотрел на свой завтрак – состоявший из яблока и крошечного кусочка хлеба и весьма-весьма подходивший для требовательного короля Артура. — Да что ты говоришь! Я тебе так благодарен, ну просто слов нет! — всплеснул он руками, краснея от негодования. — Конечно, грех жаловаться, тут ведь такой завтрак – просто объеденье. Знаешь, я, пожалуй, даже обед пропущу, лишь бы сполна отведать эдакое чудо. — Знаешь, что, — пылко возмутился Мерлин, краснея от негодования, — если такой умный, приготовь себе завтрак сам, королевская ты задница! Артур прикусил язык от такой безрассудной дерзости своего слуги – возлюбленного слуги. — Катись к чёрту! — скрипя зубами, выдал король сгоряча и указал рукой на дверь. — Какое совпадение, — язвительно изумился юный маг, всплеснув руками, даже не заметив, как у Артура на лице расплывается широкая улыбка, — я туда и собирался! Знаешь, что, ты – чёрствый, самовлюблённый, избалованный болван, который думает только о себе и даже не подозревает о том, что его личный слуга корячится на него от рассвета до заката, не получая взамен никакой благодарности и признате... Артур, не выдержав, со страстью притянул очаровательно пыхтящего и краснеющего Мерлина к себе, и прильнул к его губам своими, вынудив прикусить болтливый язычок — тот, слегка помедлив, с жаром откликнулся на поцелуй, грубовато, но с любовью. Юный маг широко улыбнулся, и радостно обвил шею короля руками, словно не видел его целую вечность и ещё парочку минут — на деле же, он был счастлив, что прежний Артур потихоньку возвращался к нему и, недолго думая, принялся ласкать губами нежно, бережно исследуя, уже наловчившись. Чего он не ожидал – того, что король подтолкнёт его к столу, столь кстати стоящему позади и вынудит забраться на него, забыв о всяких приличиях. Тёплые, почти горячие руки обвивали его повсюду, согревая душу и холодные части тела, оставшиеся без внимания. (Нет, Боже помилуй, до сих пор они не могли и помыслить о большей близости). Артур поцеловал Мерлина, послушно раскрывшего бёдра, в кончик носа и припал губами к шее, обмотанную тремя платками, которую он особенно «взлюбил», как и всё нескладное — а вернее, изящное, как он любил выражаться — тело. Невероятно то, как сильно он любил всё в Мерлине – от впалых щёк до самых пяток. — На кой чёрт тебе столько платков? — казалось бы, с неудовольствием пробормотал Артур, потому что три платка – было тяжелее снять, нежели один. Ножки стола с опаской задрожали. — С–слушай, а мы не сломаем стол? — поинтересовался Мерлин с усмешкой, уткнувшись в висок Артура. — Не очень хочется потом с ним возиться. — Тебе и не придётся, — прервавшись от увлекательного занятия, прошептал король и укусил юного мага за чувствительное ушко, чтобы тот молчал. — Куплю новый, делов-то. Пока король и его слуга дружно расшатывали казённый стол, сэр Леон весьма настойчиво стучал в дверь, уже наверняка заподозрив нечто неладное. Наконец Артур, донельзя увлечённый очаровательным Мерлином, расслышал стук и быстро отпрянул, приводя себя в относительный порядок, хотя предпочёл бы продолжить, не взирая ни на что; юный маг так же невозмутимо слез со стола, намотал на покрытую пятнышками румянца шею платки, и старательно сделал вид, что чем-то занят. Разумеется, трудно было оправдать распухшие, зардевшие, зацелованные губы, равно как и держать себя в узде, но приличия ради стоило постараться – дабы случайно не раскрыть тайну, ведь, как-никак, слухами земля полнится. — Войдите! — позвал король, садясь за свой стол, у которого весьма и весьма сильно подкашивались ножки – нужно признаться, у самого короля Камелота тоже подрагивали коленки. В покои с позволения вбежал обеспокоенный сэр Леон. — Сир, вас вызывают в зал совещаний по неотложному делу. Артур тяжело вздохнул, не теряя беспокойства — вспоминая только закончившееся совещание — и переглянулся со своим слугой, который усердно протирал шкафчики, и смотрел на короля своего почти с жалостью. Судя по взгляду Леона, новости были неутешительными. — Да, конечно, сейчас подойду, — и бросил Мерлину с вселяющей надежду улыбкой, шёпотом: — Когда вернусь, продолжим. Протиравший распахнутую дверцу платяного шкафа юный чародей нежданно-негаданно, с нелепой улыбкой предвкушения, неуклюже встретился с нею лбом. * — Милорд, только что с границ вернулись наши патрульные, — донёс сэр Леон. — До нас дошли слухи, что Ценред собирает людей, возможно, без намерения совершить нападение, но замыслы его представляют угрозу для Камелота. Недавно он напал на несколько деревень, к счастью, никто не погиб, но некоторые взяты в плен. Говорят, Ценред ищет что-то, а вернее, ведьма, что находится в нашем королевстве. Артур хмуро задумался о том, что же может искать ведьма и Ценред – какой-нибудь бесценный колдовской сосуд? Слабые места Камелота? Потайные ходы? — Есть предположение о том, что конкретно она ищет? — спросил король. — Нет, сир, ничего, — раздосадовано отозвался Леон, — но, в любом случае, угроза с её стороны очевидна. Вероятно, мы обладаем тем, что нужно ведьме. Бедные жители деревень! Артуру было бескрайне жаль невинных людей, что попали под руку ведьмы, и он не мог понять, для чего она это делает. Что могут скрывать у себя в домиках и теплицах обычные сельские обыватели: фермеры, хлебопашцы? — Удвойте охрану на границах, — выслушав и осмыслив, приказал Артур и добавил, чувствуя, что не может оставить без внимания благосостояние окрестных деревень Камелота: — До тех пор, пока мы не выясним, что нужно Ценреду, решительных действий мы предпринять не сможем. С рассветом отправимся к границе, необходимо проверить окрестные деревни и убедиться в том, что с жителями всё в порядке. — Да, милорд, — Леон и прочие рыцари поклонились и удалились из зала совещаний. Распахнув тяжёлые двери залы, Артур встретился с Мерлином, который принялся рассказывать что-то о шейных платках, южных королевствах и прочих несметных глупостях и пытаться подбодрить, улыбаясь нежно, но король почти не слушал и лишь кивал, будучи увлечённым беспокойствами о грядущем дне. Неужели Ценред собирается напасть на Камелот, нарушив союз? * Перед самым рассветом, ни свет, ни заря, Мерлин пробудился от чар сна и задумался. О Моргане, взволновавшей его той загадочной встречей с женщиной, объявившей себя её сестрой, о грядущем объезде деревенек, о видениях... И мог бы закрыть глаза на все таинственные события и просто быть с Артуром, защищать его, стоять подле него, если бы не был столь чутким и внимательным, не переставающим волноваться за будущее Камелота, Альбиона и собственную судьбу. Он чувствовал, что сегодняшний день грядёт нечто невыразимо важное — у него даже сосало под ложечкой — хотя с королём они выбирались на подобные задания довольно часто. К тому же, удивительно спокойная и умиротворяющая ночь без видений насторожила его душу. С суеверным предчувствием Мерлин наскоро собрал все вещи, оделся потеплее — хотя тоненькую рубашонку и курточку вряд ли можно было назвать «тёплыми вещами» — повязал на шею платки и, позавтракав с Гаюсом и его незаменимыми наставлениями, отправился в путь. Выйдя во двор замка, юный маг уже успел прочувствовать всё ненасытное коварство пронизывающего зимнего мороза — снег не лежал на раскидистых ветвях деревец, как бывало лишь порою в туманном Альбионе, но земля промерзала, навечно закупоривая в себе гибкие вьющиеся корни, словно защищая их до лучших времён — и неволею пожелал укрыться в объятьях Своего Короля. Лошадям, как и путникам, тоже приходилось несладко: они были вынуждены выслушивать бессмысленную болтовню Гвейна и терпеть волчий холод, и фыркали, топали копытами, выражая негласный протест. — Я ног не чувствую, — жаловался Мерлин, плетясь сзади, словно в надежде, что Артур остановится и утешит его на виду у всех. — Нам всем холодно, Мерлин, — вот и король прибыл с утешением; с нежностью он прибавил, чуть не выдав себя с потрохами: — Пожалуйста, потерпи немного, мы скоро сделаем привал. Юный маг пробурчал что-то нечленораздельное о том, что у Артура больше шансов согреться, потому что толстых Бог бережёт, а Гвейн вдруг остановился и выпалил со смешком: — Пожалуйста? Артур, ты, случаем, не заболел? Артур бросил на рыцаря злобный взгляд, а Мерлин, пару раз всхлипнув носом, чихнул. — Он – нет, а вот я, кажется, да. Для пущей убедительности Мерлин ещё разок всхлипнул носом, надавив на жалость своего Короля – которая, казалось, была обречена на гибель уже давно. У отряда кончалось всякое терпение, прежде закалённое тренировками, палящим солнцем и рыцарским благородством, и всем, безусловно, хотелось поскорее развести костерок и дружно погреться со своими товарищами по несчастью. Артур вздохнул тяжело, слез с лошади и отдал приказ собрать побольше поленьев, чему рыцари были весьма и весьма благодарны. Привал – наконец! — Ну, как ты? — заботливо спросил Артур, положив ладонь на плечо Мерлина – дрожащего и с красным от холода носом. — Живой? — Не очень, — пробурчал Мерлин, не обращая внимания на незамысловатую ласку, и потёр ладони друг о друга, в надежде согреться. — Я себе всё отморозил. Послышался смешок. — Всё-всё? На негодующий взгляд своего возлюбленного Артур усмехнулся и взял холодные руки юного мага, с румяными костяшками, в свои, и обдал их горячим дыханием, а затем легонько, дразнящим жестом расцеловал все длинные изящные пальцы. Сердце юного чародея растаяло – как и запястья, казалось, покрывшиеся тонкой, хрупкой корочкой льда. Он улыбнулся: как же хорошо, что рядом никого нет. — Ну что, теперь растаял? — отпуская его руки, поинтересовался король, почти хохоча. — Благодаря тебе, — Мерлин подарил ему одну-единственную лучистую улыбку, чувствуя на ладошках покалывание прикосновений. — Я смотрю, ты любитель подразнить. — Какая же ты девчонка. Они недолго помолчали, пока Мерлин возился с дичью, которую они добыли по пути к деревням и пока, к их обоюдному счастью, рыцари ходили по лесу в поисках поленьев. — Как думаешь, что случилось в тех деревнях? — вдруг спросил юный маг, зябнув от холода. — Зачем Ценреду это? — Ценред никогда не отступится от идеи захватить Камелот любой ценой, он жаждет безграничной власти. Сколько себя помню, мой отец воевал с ним, — Артур задумался. — Ведьма нужна Ценреду для осуществления планов, но её колдовство вряд ли поможет взять нашу неприступную крепость. Остаётся лишь надеяться, что Ценред лишь замышляет взять Камелот, и у него нет намерения осуществить свой замысел. Он знает, что преимущество сил на нашей стороне. — Ты недооцениваешь силу магии, — горько усмехнулся Мерлин. — Ценред верит в своё преимущество и потому собирается напасть. Зачем ещё ему нужна ведьма? Верховные жрицы обучались с рождения, их колдовство способно на страшные вещи. Он ищет что-то, так ведь? Мы не знаем, насколько чудовищна эта загадочная вещь, насколько роковой она может стать для Камелота. Артур в очередной раз подивился мудрости юного чародея, но, конечно, об этой прелестной его черте ничего не сказал. — Ты прав, Мерлин, но не забывай, что есть на нашей стороне, — он замер на полувздохе. — Сила, благородство, вера в бравое дело. Это то, что нас объединяет. Мы воюем не ради власти, не ради почестей и славы, а ради справедливости. Мы защищаем свой народ и никогда не отступимся. Ценреду неведомо милосердие. Как никогда, Мерлин гордился Артуром: он делал то, что боялись делать иные, отстаивал честь и сострадание, был готов ценою своей жизни спасти народ и воцарить справедливость. Юному королю был неведом страх, а сердце его – защищала тяжёлая, крепкая броня – не хвалёная храбрость, а любовь. Если ранее он был неспособен любить, чувствовать, то теперь, когда в его жизни появился Мерлин — ушастое чудо, неуклюжее создание чародейства — он навсегда отрёкся от желания править лишь головою. Вот только, как признаться себе в этом замысловатом чувстве, он всё ещё не разумел. — Я всегда верил в тебя, Артур, — произнёс Мерлин, с замиранием сердца. — Ты будешь величайшим королём во всей истории Камелота. Твоё милосердие, твою доброту будут помнить до скончания веков, я уверен в этом. Когда король и его слуга почти склонились к друг другу за поцелуем, вернулись рыцари, галдя о доспехах и пышногрудых девицах. Никто бы и подумать не мог, что их господин способен на столь сильные душевные чувства – вероятно, юный маг обладает восхитительной способностью влюблять в себя людей, даже самых чёрствых болванов. И долго горел костёр посреди лесной чащи – покуда все не уснули: поодиночке, если не считать Мерлина, прижимающегося к Артуру во сне с нежностью, и Артура, охотно отвечающего тем же. * На рассвете взошло солнце, и Мерлин, съёжившийся на влажной промёрзшей земле и беззащитно поджавший ноги, в ленивой полудрёме почувствовал щекотливые лучики игривого солнца, следовавшие по щекам, линии очерченных скул и шее. Ощущение было схоже с касанием тёплых кончиков пальцев Артура, по обычаю порхающих по его коже с неспешностью и будто бы с неприкрытым интересом – король будил его, волей случая заснувшего на королевской кровати, после утомительной стирки артуровых рубах в душной прачечной. Но приятное пробуждено было оттенено предстоящим визитом деревенек – до одной из которых они с отрядом не дошли и пары миль. Можно было ожидать всего, что угодно: разорённой деревни, похищенных из хлева коров и овец, пропавших без вести людей и горюющих, несчастных женщин, потерявших урожай, своих сыновей и дочерей, несущих тяжёлое бремя. Домики стояли одиноко, поскрипывая от ветра, в неглубоком лоне овражка, но ни один житель не показывал и кончика носа, словно – страшился того, что случилось накануне. В сострадательном сердце Мерлина — он тут же загрустил, поник — проклюнулись воспоминания о своей жизни в деревне – ведь был сыном хлебных полей, сыном земли, кормил свою семью, свою единственную матушку, потому что на других нельзя было положиться, нельзя было доверить им свою судьбу. И лишь бескорыстный труд решал жребий сельских жителей – не подневольный, но кропотливый, ведь испокон веков было заведено – что посеешь, то и пожнёшь. Как же, верно, переживает его матушка, как усердно молится перед образком за его благополучие! Артур с Мерлином первыми спустились в овраг и на полпути встретили женщину – при виде незнакомцев — а одного в доспехах — она обронила корзинку с целебными травами, и лицо её вдруг обрело бледность. Она словно пережила горе – в чертах её лежала такая неизгладимая печаль, а пальцы... Мозолистые, грубые – дрожали. Прочие жители чуть показались из своих домиков и наблюдали с некоей горечью за происходящем; там были и дети, в большинстве своём девочки, женщины и старики. Всех них постигла страшная участь. — Кто вы? — спросила она недоверчиво, почти отшатываясь. — Я – Артур, король Камелота, — заявил младший Пендрагон, для убедительности показывая женщине королевскую печать. Она взяла её нерешительно и тут же вернула, стыдливо опустив взгляд. — Как нам известно, Ценред недавно напал на вашу деревню, и нам нужна ваша помощь. — Наша помощь? — переспросила она растерянно. — Чем мы можем вам помочь, милорд? — Что они искали? Зачем приходили? Почувствовав себя в полной безопасности, женщина представилась Сарой и дрожащим голосом рассказала о том, как люди Ценреда напали и разорили её деревню. — Поначалу мы подумали, что это разбойники, пришли за нашим урожаем, и спрятали всё в укромное местечко за хлевом, но затем главный всадник представился королём Ценредом. Он принялся обыскивать каждый дом, но не говорил, что именно он ищет. А следом... — женщина в страхе оглянулась и добавила срывающимся шёпотом: — Они забрали всех мальчиков. От двенадцати до двадцати пяти. Всех до единого. Мы пытались, пытались их спасти, но мятеж не привёл ни к чему хорошему. Артур растерялся: зачем Ценреду брать простых сельских обывателей в плен? — Но зачем? — спросил он недоумевающе. — Зачем они их забрали? — Не знаю, Ваше Высочество, не знаю, — терялась она, рыдая и вытирая слёзы тканым платочком. — Скольких мы потеряли! Они забирали детей силой, никого не щадили. А скот, урожай – не взяли. Я слышала, как Ценред говорил что-то своему спутнику о детях чародейства, говорил, что ищет того, чья судьба предначертана с начала времён... Но, ради всего святого, милорд, в нашей деревне нет магов, это и Богу самому известно. Так-то. Юный чародей почувствовал дурноту от промолвленных женщиной слов и схватился за голову в душевном надрыве – о своём величии он прознал ещё от друидов и мальчика Мордреда, восхищавшегося им, лишь ему была предназначена судьба чародея, сильнейшего из всех ныне живущих. И кто, если не он, дитя чародейства, преследуем алчными злопыхателями, вероломными проходимцами и малодушными трусами, жаждущими лишь своего превосходства, лишь своей славы – которые, овеянные страхом, очарованные горячечным смятением, падки на жестокость. Ценред, что в союзе с потомственной ведьмой, искал его, дабы расчистить себе путь и захватить Камелот, без юного короля, и взять его трон. — Артур, — розовые щёки юноши впали, обнажая ещё более выразительные, нежели прежде, скулы; он будто бы сжался, и говорил словно сквозь зубы, не шевеля губами. Чародей взял смятённого короля за локоть и отвёл в сторонку, чтобы озвучить лишь: — Артур, нам нужно поговорить. Король тихо извинился перед женщиной и отошёл, позволяя себе откровенный жест – чуть коснулся руки Мерлина и обеспокоенно взглянул в его глаза. — Что такое? — Ценред ищет меня, — осмелившись, признался юный маг и вздохнул – почувствовав гнетущее, тяжёлое бремя вины на своих плечах, за разорённую деревушку, равно как и когда своими же руками, этими руками с приводящей в восхищение изящной царственностью, предал забвению собственный дом. Король не поверил. — Что? — с лёгкой насмешливостью воскликнул он. — Мерлин, ради Бога, не говори глупостей. — Ах, глупости, значит? — вспылил юный маг, самую малость возмущаясь и всплёскивая руками. Артур было открыл рот, но он резко прервал его: — Нет уж, позвольте мне объясниться. Ценред забирал всех мальчиков из этих деревень и, держу пари, по просьбе ведьмы, ведь меня она ищет. Она жаждет мести. Вы думаете, милорд, она насылает на меня видения просто так, по доброте душевной? Нет, вовсе нет! Глупо думать иначе. О нет — Артур чуть испугался, но виду не подал — повышенный тон, обращения на «вы» с уст юного чародея не сулят ничего хорошего. — Мерлин, — сдержанно мягко начал король, словно говорил с ребёнком, — прошу, успокойся. — Ты не воспринимаешь меня всерьёз, не так ли? — с лёгким разочарованием, остынув, спросил Мерлин, не требуя ответа. — Она пытается сломить меня, Артур, пытается найти в моей душе слабое место. Неужели ты не понимаешь? Неужели не видишь? Дабы смирить кричаще отчаянный пыл своего юного мага, король вновь прикоснулся к его руке – но тот отдёрнул её, зная, что ему не верят. — Даже если так, — согласился он с сомнением, поджав губы, — то тебе ничего не грозит, ты живёшь при дворе. Я защищу тебя. Особенно сильной веры и всепрощающего понимания Мерлин в словах Артура, к своему сожалению, не заметил и задел чувства своего короля ещё более оскорбительно разочарованным взглядом. — Но Вам грозит, — меняя интонацию, опуская руки, промолвил юноша, и цветущее лицо его завяло. Король ощутил на сердце укол вины за свою чёрствость, равнодушие и непринятие, сознавая, что ответственен за свой горе-язык. — Мне не нужно защиты, Артур. Это моя ноша – моя и ничья более. * У Морганы от поры до поры было доброе, сострадательное сердце — сердце не охотницы, словно у родного брата-короля, не воительницы — но смелой, хитрющей девчушки, волчицы, способной на неженские поступки. Она не одумалась, оступилась на распутье и пошла не на то раздольное пшеничное поле, по велению своего сердца, а по овражной тропинке, что неумолимо тянется в бездну, крадучись, своими волчьими лапками – по тропе мщения. Она рассеянно топталась на самом краю, покинутая и отвергнутая — юная волшебница, не нашедшая приюта в своём сердце и сердце покойного отца — озарилась по сторонам, словно мятежная лань, в надежде на помощь, и вскоре её не стало. Зло окутало девушку, покуда она сама не стала – злом, от коего всегда бежала. Но волчица нашла в своём дурном и всё же хитроумном деле, лишённом благородной цели, родственные, столь же заблудшие души. Сводную сестру – Моргаузу, что так любезно подарила ей целебный браслет, и ту, что звалась верховной жрицей, Нимуэ. Все они, три союзницы, жаждали свергнуть с вершины власть, заложенную Утером, закон, наложивший на чародеев постыдный крест и отнимавший у них право на жизнь, голодно впиться клыками в свежую плоть. Когда занемог Утер, волчицы возликовали: оставался лишь слабый, как казалось, Принц Артур, храбрый рыцарь с львиным сердцем, потерявший отца. То была прекрасная возможность предать Камелот постыдной гибели – и волчица Моргауза, благодаря чарам любви, заручилась поддержкой Ценреда. — ... Если бы вы слушали меня внимательно, не упустили бы одной важной детали, — вмешалась Нимуэ, и сёстры обернулись на неё, окутанную ветвями. — Юный чародей живёт в Камелоте. Я не намерена нападать на королевство, покуда мы не найдём мальчишку. — Чем мальчишка может нам помешать? — спросила Моргана весьма легкомысленно. — О ком ты ведёшь речь? Нимуэ рассмеялась – но смех её не казался задорным, он был почти утробным, вырвавшимся лёгким порывом воздуха из самой прогнившей отверстой души. — О том, кому предначертано стать твоей погибелью, Моргана Пендрагон, — и стёрла своей речью улыбку с лица темноволосой девушки. — Друиды говорят о Великом чародее, Эмрисе, с начала времён, а они – никогда не роняют слов попусту. — Я знаю лишь одного мага в Камелоте, — Моргана задумалась и даже вздрогнула при мысли о нём. — Он – личный слуга Артура, но Мерлин... Глупости, он не может быть тем, о ком ты говоришь. Он невинен и наивен, словно бедненькая хиленькая бродяжка. Встрепенувшись, Нимуэ подбежала к девушке – в её глазах был столь сильный страх, что он полностью проглотил её, словно она надкусила волчью ягоду с ядовитым соком и обрекла себя на смерть. — Мерлин? — переспросила она и вдруг распрямила плечи, усмехнувшись. — Обычный слуга скрывается при дворе – не у каждого мага хватит ума провернуть подобное, кабы скрыть истинную свою сущность. Это может быть он. — Но их с Артуром... — Моргана замешкалась. — Их связывают чувства. Не думаю, что король отправит свою любовь всей жизни на казнь, тем более, что он знает, кто Мерлин есть на самом деле. Моргауза с Нимуэ переглянулись – и, казалось, в глазах первой промелькнула коварная мысль. Она нежно взяла свою сестру за локоть и промолвила, расплываясь в улыбке: — Люди Ценреда с лёгкостью отыщут мальчишку, можешь не волноваться. Артур даже и не заметит пропажи. Когда мы похитим мальчишку, ничто не помешает нам захватить Камелот, даже их с бывшим принцем, — она усмехнулась, — любовь. Раньше я сомневалась, что у принцев есть сердце. Быть может, вместо сердца у них ледяной камень – или что похуже? У Морганы не оказалось ни доли сострадания к жребию Мерлина – но нечто в её душе было тронуто печалью, печалью, что дружба, которая прежде имела места быть, очернена и более ею не является. Мерлин стал на пути захвата Камелота – а значит, враг. — Что же делать мне? — Ждать, — ласково прошептала Моргауза, освобождая свою сестру от всяких сомнений. — И всё будет. * Дождь был совсем близко, кротко наступал на пятки; он возжелал устроить посреди Туманного Альбиона грозовой перевал и торговался, словно на ярмарке, словно розовощёкий индийский торговец пряностями-травами в порточках, полой тюбетейке и тележкой за плечами, и юный маг чувствовал, что проделал тот странник долгий путь от самых Южных островов. Когда Мерлин проснулся, первой мыслью его была мысль не о видении, а о скором дожде; чуткий нос развеял все волнения, учуяв влагу, которой задышал воздух. О, чудесное блаженство! Не влага, что по обычаю смешана со зноем в удушливую духоту, но влага, предчувствующая проливной ледяной дождь. И зимний дождь был столь же немыслимым, восхитительным чудом, как и видение – в котором юный маг сумел дать отпор Артуру. Когда рука Принца сомкнулась петлёй на его шее, он упёрся ему в грудь ладонями, словно попытался попасть кулаком в солнечное сплетение, и даже увидел лицо, исказившееся в гримасе, смог поймать его бархатным взглядом; но глубоко в сердце он уловил трепет – и сопротивление растаяло под чарами любви к настоящему Артуру. Вновь отдался Дьяволу. Теперь, наяву, душу Мерлина одолевал порыв явиться к Артуру, убедиться, что его сон ничего не тревожит – и его голова лежит на двух подушках, а не на одной, а в изящном многоруком канделябре не горит ни огарка свечи. Но – вспомнил, к несчастью, что принц в отъезде. И забота его была проявлением острой любви и нужды – словно мать, что проверяет своё новорожденное капризное чадо, плачущее навзрыд, тысячу раз за ночь. Грызущее, гнетущее, снедающее чувство обуревало его, когда Артур уезжал по важным делам. Равно как и сейчас. После объезда деревенек Мерлин отдалился от Артура, ходил молчаливый, кроткий, с опущенной головой и унылыми плечами, вытянув свою лебединую шею с задумчивостью — когда глядел не на короля, а куда-нибудь ввысь, на небосвод — и кланяясь без особой причины. Артур не смел спрашивать юного чародея о чём-либо, не корил его и принимал его состояние души, сознавая, отчего же Мерлин его столь грустен. Не нужно было слов, чтобы понять, что Мерлин чувствовал свою вину за жителей деревень, и все мысли его сводились к одному: он – проклятье Камелота и, покуда ведьма и Ценред не найдут его, жизнь Артура будет в опасности. Как же король корил себя за то, что не поверил своему возлюбленному, как жалел, что провинился пред ним, представ не в лучшем свете! Благо, юный маг давно сумел простить его, будучи неспособным обижаться дольше. Когда Артур отправился на переговоры поодаль, Мерлин не поехал с ним — он был нужен Гаюсу в Камелоте, в помощниках, как кое-какой юный, неопытный врач — и они не виделись целых три долгих дня. О, они длились целую вечность! Мерлин не спал ночами и надеялся, что Артур обойдётся без оказий и вернётся живым, здоровым, но, по какой-то неведомой причине, когда все сомнения по приезде Артура рассеялись, Мерлин не пошёл встречать его. Ему стало совестно. Совестно за то, что не разговаривал с ним, вёл себя, словно дурак. И он решился. Мерлин обежал весь замок, словно не знал, куда податься, но покои юного короля были совсем в другой части замка – ведь он позабыл о том, что его Артур уже не принц. Коридор и статуи рычащих львов озарились свечением зарева. Громыхало, но дождь всё не начинался. Ступеньки, ступеньки, нескончаемые ступеньки, словно чечётка – стук бойких ботинок, ловкие, судорожные, навязчивые юношеские движения – бежал, нервно поправляя шейный платок, одёргивая рукава рубахи, кусая губы, и после лестницы: поворот, поворот и по замку... Чувства были словно перед первым свиданием: грудь вздымается с восторженностью и предвкушением, на скулах – розовые пятнышки, лихорадочно-прекрасные, словно нанесённые пышной кистью акварели, пальцы дрожат. Взяться за ручку двери с нерешительностью, постучать, ворваться летним пассатом с открытым сердцем? Уйти? Подождать у двери до рассвета? Мерлин не позабыл их вечера, проведённые бок о бок — с открытыми телами и душами нараспашку — но теперь, после четырёх день порознь, когда их сердца отдалились друг от друга столь нежданно-негаданно, столь стремительно, с неизъяснимым волнением он едва пересилил себя и смог открыть дверь. В сумерках покои Артура выглядели чуждо, будто прежде Мерлину и не доводилось убирать в них каждую паутинку, и он ощутил в душе укол вины за своё поистине разгильдяйское поведение. Юный король заботился о нём, волновался, а он отдалился от него, перестал проявлять былую нежность. Даже не встретил после переговоров в королевстве Олафа. Быть может, Артур даже затаил на юного мага обиду за проявленное им равнодушие. Чтобы разбудить своего Короля, Мерлину было бы достаточно подкрасться к его кровати на носочках, тихо, опуститься на колени, позвать – и тот бы проснулся, потому что спал чутко, внимательно охраняя свою жизнь. Тяжёлый вздох, которым Мерлин одарил покои, озарённые тишиной, помог Артуру сползти с подушек и с ленцой приоткрыть веки. Осенившее недвижный складный силуэт юного мага зарево помогло королю понять, кто находится в комнате и убедить себя не хвататься за меч. Юный маг услышал, как король вздохнул — первый вздох пробуждения или облегчения — но принял это за вздох раздражения, негодования; и протянул затем короткое: «Мерлин», с совершенно новой, неясной интонацией, может, с ноткой недоумения. — Мерлин – ты? — Я знаю, я дурак, сейчас поздно, ночь, но... Прости, что не встретил тебя, я хотел... — затараторил Мерлин на одном дыхании. — Просто я был так растерян, так расстроен, совсем запутался со всеми этими событиями и вёл себя... Артур приподнялся, чуть менее сонный, но всё с трудом воспринимающий болтовню-околесицу своего слуги. Он неловко протянул руку в темноту, на ощупь прикоснувшись к бледной холодной коже, надеясь, что касается лица – а именно, подбородка, что стал целью — тогда-то юный волшебник и начал потихоньку сбавлять тон — и прошептал: — Мерлин, прошу, заткнись. Гром. Зарево – вновь. Лицо юного чародея озарилось, озабоченное нежданным приказом, губы сомкнулись, и Артур понял, что теперь не ошибётся – и поцеловал изумлённого Мерлина, нисколько не касаясь руками. — Ты не злишься? — быстро отстранившись, спросил он, почти в губы. Артур, разочарованный не последовавшим продолжением, отпрянул, всем видом показывая всю свою невозмутимость. — Злюсь, — в голосе короля проскользнула любопытная нотка – словно он предположил и дал юному магу возможность разгадать загадку. Мерлин насторожился. — Не заметно. — Послушай, — вздохнул король, — перестань оправдываться, я ничего не требую от тебя. Я сам должен извиняться за своё поведение. Я должен был поверить тебе. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя неоправданно виноватым. Не хочу, чтобы ты, болван, страдал, винил себя, потому что я... Ах, Мерлин не сознавал, как сложно было юному королю говорить – без колкостей, поддёвок, от чистого сердца. Как сложно было растопить лёд своей души, выразить чувства, облекая их в слова. Вслух. — Почему же? — пытаясь немножко помочь, спросил юный чародей, но участие не улучшило положение. — Потому что... — Артур покраснел — слава Богу, румянец в ночи не был заметен, нельзя было увидеть в ответ поразительно обезоруживающую улыбку — задержал дыхание, и заветные слова вновь застряли у него в горле. — Просто не нужно, хорошо? Я всё понимаю. — Что ты хотел сказать? Объясниться мне в любви? — с ненавязчиво весёлой ухмылкой уточнил юный чародей, но натолкнулся на хмурый взгляд. То ли Мерлин был наивен, то ли – не желал признавать, но король хотел сказать ему нечто важное. Подобное волнение он замечал впервые – которое разрежало воздух меж ними, и шумный дождь, сходящий с ума от веселья, казался громче, и обостряло чувства их оголённых на обозренье и суд другого сердец. Что странно, он никогда не признавался с себе с полной серьёзностью, что чувство, которое он испытывает – любовь, что способен выразить её словами. — Как переговоры? — надеясь отвести тему, поинтересовался Мерлин шёпотом, зажёг свечи в канделябре, чтобы рассеять темноту, и присел рядом на кровать. — Неплохо, учитывая все разногласия, которые имели место быть меж Олафом и моим отцом раньше, — откликнулся Артур, чуть перебиваемый шумом дождя, переходящего в грозный ливень, и вновь улёгся на подушку, вздохнув. — Думаю, скоро мы станем союзниками. — Значит, ты меня прощаешь, да? — Мерлин забрался на чистую постель и склонился над лицом Артура, улыбаясь с хитростью и глядя на его губы мечтательно. — Может быть, — ответил он с любимой уклончивой манерой. — Но всю постель будешь сам потом стирать, понял? И не смей возражать, — улыбнулся Артур, взял в ладони лицо юного мага и вынудил впиться в свои губы нежным, почти весёлым поцелуем, а спустя мгновенье, когда налюбовался губами Мерлина и уже собрался развязывать узелок платка — столь мешавший коснуться кончиками пальцев шеи — вдруг сказал загадочно: — У меня есть для тебя кое-что. Мерлин подобрался локтями поближе к Артуру и, склонив голову, с удивлением захлопал очаровательными глазками. — Что? Новая партия одежды, которую нужно постирать? — усмехнувшись, стал гадать он. — Может, нужно начистить доспехи? Написать речь? — Ну, это даже и не обсуждается, — заметил король, — но у меня есть нечто совсем иное. — И он поднялся с кровати, принявшись что-то искать, хитроумно спрятанное за прикроватной тумбочкой. Вскоре король нашёл нужную вещь и, быстро обернувшись с загадочной улыбкой, вручил юному магу некую красочную шёлковую ткань, очень похожую на... — Я подумал, твой платок уже совсем износился, — потирая затылок в замешательстве, промолвил Артур, видя восторженные глаза своего возлюбленного – и восторг рос и рос неумолимо; и добавил с упрямой небрежностью: — Да и наконец ты будешь выглядеть опрятно, как королевский слуга, более-менее приемлемо и мне будет нестыдно... — Артур, он прекрасен, — выхватывая платок из его рук, завороженно пробормотал юный маг и начал рассматривать богато обшитую золотыми ниточками лиловую ткань, шёлковую, гладкую, трогая её тонкими пальцами, обводя каждый умело вышитый узор. — О Господи, он, наверное, такой дорогой. Артур пожал плечами, улыбаясь с неким довольством собою. — Он прибыл к тебе из южных островов, — улыбнулся король, обошёл Мерлина и приблизился сзади, заставив того замереть в предвкушении. — Согласись, это совсем не похоже на те тряпки, что ты обычно носишь. И носить его нужно так. Он взял обомлевшего юного чародея за запястье, выхватил ткань из его рук и, сняв прежний платок, аккуратно повязал ему на шею новый. Артур долго возился с узелком — кажется, у короля заплетались пальцы — цокал языком, покуда Мерлин, смеясь, ему, беспомощному королю Камелота, не помог. За этот невинный звонкий смех, со столь сердечной благодарностью и любовью, Артур, пожалуй, готов был отдать всё, что угодно, и даже больше. — Спасибо, — улыбнулся Мерлин, не переставая касаться платка на своей шее, что так изумительно смотрелся на нём. — Ты умеешь удивлять. — Ты в нём... — Артур едва удержался от слова «великолепен», — чуть менее нелепый, чем обычно. Пожалуй, нелепым ты останешься всегда. — Ага, конечно, — кивнул юный маг с лёгким ехидством и воздушно-кристальным движением поцеловал короля в губы, и незаметно укусил за нижнюю. — Только вот я не знаю, как объяснить Гаюсу, откуда у меня этот платок. Сказать, что я обокрал королевскую казну? Или связался с разбойниками? Наколдовал золото? — Просто скажи, что у тебя щедрый король. — Ну уж нет, — рассмеялся Мерлин, — не стану поощрять твоё самолюбие. Дождь барабанил по окнам – и был, честно признаться, плохим, невиртуозным барабанщиком, потому что встревожить умы и сердца юного короля и чародея своей восхищающей игрою, увы, не сумел. Они были увлечены своею. Покуда не послышались многочисленные шаги, пронзительно-грубый топот сапог, обеспокоенно шествовавших по коридору замка, и в покои не ворвался сэр Леон. Тревожно зазвонил вестник-колокол – второй барабанщик и гость полночного пиршества сегодняшней грозы. Артур встревоженно взглянул на рыцаря, хватаясь за меч. — Атака изнутри, милорд, — коротко заявил он, весь вспотевший и дрожащий, вооружённый до зубов, в предвкушении схватки. — Люди Ценреда в Камелоте. Артур нервно сглотнул – равно как и Мерлин, с начала полночи ждавший дурных вестей. Неужели, то их последняя ночь, последняя – вдвоём? — Он что-то ищет, верно? — спросил король, надеясь всей душой на отрицательный ответ. — Он ищет мага, милорд, — Леон с неким недоверием, но с сочувствием взглянул на Мерлина — будто раскрыл его тайну в одночасье — не знавшего, куда податься и как смириться со своим жребием, — прячущегося при дворе. Он не отступится, покуда не найдёт его. Артур не мог выдать Мерлина – равно как и не мог предать Камелот, отдать беззащитный народ на растерзанье беспощадным людям Ценреда. Он не желал жертвовать ни одним, ни другим, и более пожелал бы отречься от трона, избавив себя от тяжеловесных цепей рокового выбора – но никогда не был трусом по своей натуре. Ценред вовек не пошёл бы на перемирие и уступки – таков уж он, и его ненависть, бесчестие, вероломство погубят его сердце однажды, и сердце то, покрываясь мхом, изгниёт в одиночестве, в скверном лоне могилы. Всё, что оставалось – спрятать Мерлина, вывести его из Камелота. Прежде, чем ринуться спасать своих людей от Ценреда, Артур подозвал к себе юного мага. Он видел его измученность, потерянность, и душа его болела, изнывала. — Артур, — в смятении позвал Мерлин, в привычной манере надевая на него доспехи, дрожащими тонкими пальцами теребя застёжку на рукавицах; он боялся. — Я не хочу, чтобы ты сражался и предавал жизнь своих людей опасности по моей вине. Я сдамся им... — Мерлин, нет, — с твёрдостью приказал король, — я тебе не позволю. Ты уйдёшь через тайный ход в оружейной, и Ценред... — Он всё равно найдёт меня, — покачал головой юный маг. — Только если я сдамся ему добровольно, он оставит Камелот. Но Артур оставался неумолим в своём решении: Мерлин – храбрый, но он не может позволить ему последовать благородным порывам души, сдаться на милость Ценреда и потерять любовь всей своей жизни. Упрямый блеск в глазах этого очаровательного юноши поражал короля с самых первых дней их знакомства. — Я тебе приказываю, — лишаясь всей мягкости, сказал Артур, глядя ему в глаза. — Пообещай мне, что убежишь. Пообещай, что не сдашься Ценреду, — король молвил чуть ли не с отчаянием. — Пообещай. Мерлин вздохнул напряжённо; он сознал, что, если не согласится, то Артур никогда не простит его, он сломается – ибо не может потерять ещё одного дорогого человека в своей жизни. — Обещаю. Когда все доспехи были готовы и начищены, меч – наточен, король повёл своего слугу через замок в оружейную, где все готовились к тому, чтобы дать отпор людям Ценреда. По пути они встретили Моргану, выглядывающую из своих покоев, расчёсывая вьющиеся волосы гребнем с тревогою – и пребывала она в неизъяснимом замешательстве. В оружейной все рыцари: и Леон, и Персиваль с Гвейном, и Ланселот были одинаково взволнованы, юношеские их тела были разгорячёнными в предвосхищении маленького сражения, но в сердцах их – зажжён горячем пламенем неумолимый огонь, ведь рыцарь – мечом, благородством и честью закроет своей грудью от неприятеля. Горячий ум юного чародея жил одной-единственной мыслью – некто прознал о его великой силе, прознал о том, что он является слугой короля и по счастливой случайности придворным волшебником. Он стоял средь рыцарей и чувствовал себя чужим, и чувствовал своё проклятие всё острее, и всю его силу, всё своё к ней отвращение. Артур подошёл к тому месту, где стояли арбалеты, и отодвинул доску, чтобы открыть потайной ход. — Сир, что вы делаете? — к королю подошёл сэр Леон, слегка озадаченный, но, тем не менее, выглядевший храбро и решительно. — Я должен вывести Мерлина из Камелота, — промолвил Артур так тихо, словно не желал быть понятым, услышанным. — Если Ценред найдёт его... Он сомкнул губы. Молчание, некогда защищавшее Артура, словно железная броня – на сердце, прервалось, сникло, но Леон, догадавшийся обо всём, избавил своего короля от тяжести объяснений и признаний. — Мерлин – тот самый маг? — понимающе спросил рыцарь, похлопав Артура, вздохнувшего не без облегчения, по плечу, вопреки желанию ободрить. — Я понимаю, милорд, ведь он – ваш слуга, вы не можете подвергнуть его таковой опасности. Мы с Ланселотом поможем вам вывести Мерлина из Камелота, можете не беспокоиться. Как же тяжело было пустить юного чародея, обречь их на долгое расставание! — Спасибо, Леон, — Король улыбнулся и дружеским жестом пожал рыцарю руку, невольно поглядывая на волнующегося в сторонке Мерлина. — Но нужно поспешить. Люди Ценреда на подходе. «Я не желаю отпускать его». То была одна-единственная мысль, которая была продиктована лишь любовью, лишь ею. Но ведь Мерлин уйдёт ненадолго – и он обязательно вернётся, когда всё уляжется? Всё ли будет хорошо впредь? Артур едва ли мог взглянуть на Мерлина без сиюминутного желания поцеловать его на прощание, осыпать нежными словами и заверениями – и было всё равно на рыцарей. Но он, увы и ах, должен был оставаться в Камелоте и защищать народ. Это был его долг. Он лишь вспоминал колыбельную. Отдельные обрывки, мягкий напев. «Тот будет моей настоящей любовью...» — Мерлин, — и юный маг поднял на него смелые, храбрые глаза – и они всегда такими были, но сейчас в особенности, столь зрелые и живые. Артур продолжил: — Тебе нужно бежать. Я останусь здесь и попытаюсь усмирить людей Ценреда. Пусть они обыскивают замок – тебя они не найдут. В конце концов, они прекратят поиски. Ланселот, Гвейн и Леон пойдут с тобой. Как можно смириться? — Я не могу подвергнуть тебя такой опасности, позволь мне... — лепетал Мерлин. — Нет, не позволю, — отозвался Артур почти с нежностью, шёпотом. — Я не могу потерять тебя. Я не вынесу. Скоро всё закончится, обещаю, со мной ничего не случится. Всего пара дней. Мерлин опустил глаза, и расправленные хрупкие плечи его, следуя душевной печали, тоже опустились уныло. — Клянёшься? — со странной надеждой, безо всякой недоверчивости в голосе переспросил юный маг, словно желал, чтобы это обещание стало взамен обещания любви. Артур, не обращая внимания на рыцарей, что уже ждали поодаль — и Ланселота, улыбающегося с некой хитростью и гордостью — бережно взял Мерлина за подбородок и пообещал: — Клянусь. — Не боишься, что все нас увидят? — поинтересовался он, слегка улыбнувшись, с грустью, на что Король лишь пожал плечами и, чуть поколебавшись, поцеловал его так, как не целовал никогда. Мерлин почувствовал, словно вся сила любви, исходящая от Артура, вся забота, переполняет его сердце, передаётся ему, и он не чувствовал ничего, кроме биения своего сердца – и сердца своего Короля, ничего, кроме его губ на своих. Вся робость, проснувшаяся в нём ещё давно, даже весь страх перед теми видениями, где они были чуть более, чем близки, чуть более, чем – единым целым, исчезли втуне. Он чувствовал себя целым. Словно к нему присоединили ту половинку, которой он был лишён всю прежнюю жизнь, ту половинку, что, казалась, всегда должна была быть на том зияющем пустом местечке. Все смотрели на них – но есть ли разница в том, думали ли они в тот момент о том, что Король не в ладах с собою или что ему повезло? — Иди, — улыбнулся Артур, отпрянув, и взглянул на рыцарей, смущённо наблюдавших за их лобзаниями, — не заставляй их ждать. И Мерлин последовал за Ланселотом, даже не взглянув на Артура напоследок, не оглянувшись через плечо, и влажная лесная чаща, грязь, проливной дождь, когда они с рыцарями сбежали из замка, – стали его спутниками на ближайшие два дня. * Страхи и терзания родились, когда юный чародей и верные рыцари его Короля рьяно пробирались в жуткий холод сквозь раскидистые, переплетённые меж собою влажные росистые ветви, лишённые свежих весенних листочков и молодых крошечных побегов, и таили думы о Ценреде, его людях и их закостенелых душах. Артур же, беззащитный, уязвимый по разумению Мерлина король, судя по всему, был где-нибудь в Камелоте; он знал, что Ценред расчётлив, терпелив, но труслив, и не отступится от своей идеи с простотою душевной, не отречётся от неё, и сознавал, на что идёт, пряча юного чародея. Выбирая меж любовью и королевством. Выбирая меж сердцем и долгом. Или же не смея выбирать – но вынуждая себя жертвовать одним ради иного. Зачем же Мерлин взял с Артура клятву беречь себя, бросив на произвол судьбы – неужто способен был на столь глупое безрассудство? Теперь же юноша вынужден томиться в ожидании, предаваться унынию, отчаянию. Начинало вечереть – и маленький отряд, изнемогший от долгой ходьбы, выбирал укромное местечко для ночлега. — Значит, вы с Артуром теперь вместе? — спросил Ланселот с улыбкой — отчего Мерлин споткнулся о сук деревца и чуть не упал, а Гвейн хихикнул — остановившись на выгоревшей полянке, где они решили совместным трудом развести лагерь. — С чего ты взял? — насупился юный маг, смущённо собирая поленья и не показывая залитого румянцем лица. — Брось, Мерлин, не скромничай, это ведь ежу понятно, — весело отозвался Гвейн, ненавязчиво вливаясь в их робкую беседу, хлопнул Мерлина по плечу и вежливо отошёл, напевая «У Пита был ягнёнок» и приговаривая: — Наш ненаглядный король, одинокое сердце, наконец нашёл себе королеву... Мерлин запаниковал – ведь чёрт же дёрнул Артура целовать его на людях! — Ну, мы... — мямлил юный маг, — между нами... Ладно, между нами что-то есть. Ланселот счастливо улыбнулся. — Это видно, — заметил рыцарь. — Он готов на всё ради тебя. Я и подумать не мог, что между вами всё так серьёзно. — Да, я тоже, — улыбнулся юный маг скромно. — И теперь я, дурак, оставил его одного. В видениях мне было предначертано встретиться с ведьмой, не думаю, что мне удасться избежать встречи с нею. Проклятие, которое она наслала на меня, можно разрушить, убив её. — У тебя есть все шансы. — Думаешь? — с сомнением переспросил Мерлин. — Она сильна, а я – я совершенно неопытен. — То, как тебе удаётся выдержать всё это, — восхитился Ланселот, — уже даёт мне право так думать. Я восхищаюсь тобой, Мерлин, ты – самый храбрый человек, которого я когда-либо встречал в своей жизни. И Артур знает это. Быть может, ведьма в самом деле боится тебя – как видишь, она не сильно желает и стремится свести счёты с тобою. Она действовала трусливо, пыталась наслать на тебя страх и поразить в самое сердце – но что вышло? — в глазах рыцаря блеснула столь острая гордость, что у юного чародея замерло сердце. — Ты особенный, Мерлин. Может, ты и слуга короля, но твой статус в данном случае не решает ничего. Решает лишь храбрость и твоё сердце – а оно у тебя на вес золота. Храбрость – повторял Мерлин не вслух, невольно примеряя любопытное слово на себя. Юный мальчишка, любовник своего Короля, да ещё и храбрец – ведь смешно, смешно! Что значительного он сделал? Хоть раз заявил о своём мужестве? Хоть раз воззвал к своей храбрости? Мерлину стало неизъяснимо совестно. — Тогда я должен доказать свою храбрость, — заявил Мерлин. — Это слово ничего не значит, ничего, это лишь отзвук чего-то вовек не существовавшего, покуда не совершишь поступок, поступок, что сделает сердце горящим и смелым. Это всё пустое, пока я не докажу. И докажу не тебе, не Артуру, а себе. — Мерлин, что ты задумал? — с опаской спросил Ланселот, словно надеясь уберечь его от ошибки. — Пока ничего. Но я не желаю сидеть сложа руки. Костёр был разведён — на нём-то Мерлин и подрумянивал кролика, которого удалось поймать с помощью хитрющего приспособления, придуманного Леоном — и в лесной чаще стало ощутимо теплее. К тому же, в компании Гвейна было трудно соскучиться: он то мечтательно разговаривал о девушках, то о выпивке, а затем ни с того ни с сего принялся расхваливать мерлинову стряпню. Мерлин чувствовал себя, как ни странно, в своей тарелке – вокруг него были товарищи, которые всецело понимали его, принимали, даже и не думая осуждать за романтическую связь с королём, за магию, за которую ранее рубили головы. Он чувствовал себя нужным. — А вы с Артуром ещё не... — спросил Гвейн спьяну, и сэр Леон засмущался и возвёл глаза к небу. Мерлин, поедавший кролика, чуть было не подавился. — Гвейн! — с упрёком шикнул на рыцаря Ланселот. — А что? — рассмеялся тот весело. — Нашему принцу уже давно пора потерять свою... невинность. — Подождите, а он ещё никогда не... — засуетился Мерлин, краснея. — Не может быть. Гвейн возразил с умным видом: — Может. — Мне он говорил, что была какая-то девушка... Он с такой бравадой восхвалял себя, что я уж было подумал, что у них всё серьёзно. — Была-была, — подхватил сэр Леон, вливаясь в увлекательную беседу, — вот только с ней у Артура ничего не было. После пиршества он пригласил её к себе в покои, но не смог воспротивиться своим чувствам, не смог пересилить себя, забыться. Он давно любил какого-то человека и говорил, что если переспит с этой бедной девушкой, то предаст своё сердце... Мерлин схватил на лету – этим самым человеком был он. Неужели все те долгие годы Артур хранил себя для него, для юного мага? И всегда лгал, что в постели – пылкий любовник, потому что никогда не любил, стыдился себя, своей сущности? Неужели Артур настолько раним, настолько хрупок внутри? Артур и сам боялся близости – и потому никогда не давил на Мерлина, не настаивал и сдерживался. — Значит, Мерлин, ты будешь первым, — произнёс Гвейн с торжественностью, словно говорил тост на пиршество, и лицо юного чародея ещё сильнее зарделось. — У Артура никогда не ладилось с девушками, хоть и считался он прекрасным принцем всех пяти королевств. У него их могло быть тысячи, но он отверг всех, лишь бы найти настоящую любовь. — Настоящую любовь... — повторил Мерлин самозабвенно и замолк. — Он стольким жертвовал ради меня, а что я сделал для него? — Ты был рядом, — поддержал его Ланселот. — Этого более, чем достаточно. — Если мы продолжим в том же духе, — Гвейн улыбнулся, — то завтра весь день будем ходить, как в воду опущенные. А нам завтра ещё один день шататься по лесу. — И то верно, — заметил Мерлин, усмехнувшись, и только он успел подумать о том, какое же чудное укрытие они отыскали в лесу, как ветви деревец над ними закачались, словно с них сорвалась быстрая, юркая птица. А затем – целая стая птиц. Все рыцари прислушались. — Вы тоже это слышите? Все кивнули. — Неужели Ценред выслал погоню? — спросил Ланселот шёпотом, доставая меч и оглядываясь по сторонам с чутким взором охотника. — Нужно погасить костёр. Мерлину достаточно было лишь одного изящного движения руки, одного изящного жеста – и костёр померк, оставив путников в гнетущем мраке, окутанном дымом. — Вероятно, они нашли нас по следам, — сэр Леон указал на свежие следы на сырой земле. — Нам стоит избегать людей Ценреда. Они – воины агрессивные, а нас против них всего четверо. — Что же делать? — спросил Мерлин, засуетившись и вдруг почувствовав своим чутьём зловещее веяние колдовства – что было близко. Столь сильное, щемящее чувство могло вызвать лишь присутствие великой магии верховной жрицы, поодаль – которую он безошибочно, к своему большому сожалению, угадывал и встречи с которой желал бы избежать. — Мне кажется... Кажется, что ведьма Ценреда тоже здесь. Я чувствую её магию. Сэр Леон промолчал и призвал всех жестом к тишине — даже Гвейн умолк, прекратив спьяну насвистывать разгульные трактирные песенки — принявшись продвигаться вглубь леса и искать взглядом какое-нибудь более подходящее укрытие; маленький отряд шёл, слушая шелест листвы, хруст сухих веток и чью-то лёгкую поступь – быть может, черноглазенького оленя, а может, и заблудившейся кобылки. У Мерлина дрожали коленки — не дай Бог, видение сбудется и там, за саженцами переплетённых меж собою сестриц-деревец, разглядит наяву высокую, ветхую башню, виновницу всего. Вычищенные сапоги его впечатывались в грязь – юный маг ступал неустойчиво, словно по вязкому, тонувшему в полумраке болоту, увязая по щиколотку. — Я слышал что-то, — шепнул Мерлин Ланселоту, встревожившись шорохом, и тот достал из ножен сверкающий меч. — Вон там. — Назовись! — Ланселот воззвал – и в загадочной тени деревец вновь угадался шелест, шорох, ветви зашептались меж собою, и вот, немного погодя, из них вышел, чуть переваливаясь, человек в латных доспехах, складный мужчина. Сердце юного чародея забилось птицей в груди, когда человек замер и, словно ощутив в душе всколыхнувшуюся надежду — пошёл к ним навстречу, дабы разглядеть поближе: долговязого юношу и рыцарей Камелота. Глаза юного мага засверкали, и в сердце нечто оборвалось – ту твёрдую, гордую, царственную походку он узнал бы даже с завязанными плотной тканью глазами, даже будучи совершенно слепым и глухим – и без надежды на чудотворное исцеление – потому что наловчился угадывать шаги Короля, когда те ещё гулом раздавались по коридору спящего камелотского замка. — Артур? И, лишь когда Король воскликнул: «Мерлин!» – юный маг испытал всепрощающее облегчение, которое не было сравнимо даже с тем тяжёлым камнем, упавшим с его души, когда они увиделись впервые после горького расставания. * В маленьком обрыве они и поселились, в скромном укрытие на одну короткую ночь – за сучьями ветвей, на склоне с обгоревшей, промёрзшей листвой, окутанной инеем, даже можно было разводить костёр, с большой надеждой, что никто их не отыщет. Мерлин сидел рядом со своим Артуром, прижавшись к бревну, и был совершенно, невыразимо счастлив, но задумчив. Какое счастье, что король его вернулся – и долой переживания, терзания! Вот он, под боком, тот, чьё сердце он оберегал, и более ничего не нужно было для животворящего умиротворения души. Теперь же, когда тайна их чувств была открыта, разоблачена, свою любовь они могли проявлять чуть более откровенно – и позволять себе чуть более восхищённые, чарующие взгляды и жесты. — Как же так вышло, милорд? — опередил всех сэр Леон. Артур хорошо помнил, как узрел разочарованное, словно раздосадованное дурной вестью лицо предводителя Ценреда, ждавшего на вороной кобылке, пока его люди обыщут каждый уголок, каждую таверну, конюшню и кузницу, – но не нашедшего в конечном итоге ни следа темноволосого юного мальчишки. И сердце юного Короля озарило бы глубокое всепрощающее облегчение, если бы посыльный Ценреда не сообщил своему властителю о том, что верховная жрица, потомственная ведьма обнаружила влажные отчётливые следы, что вели в лесную чащу. Лицо Ценреда исказила кривая, не сулящая ничего доброго усмешка; он поправил свои грязные, спутанные, смоляные волосы, пришпорил кобылку и приказал людям выезжать из Камелота. Не смея медлить, Артур вывел одну из пегих лошадей из королевских конюшен и, сев в седло и прижав шенкель, рваным галопом понёсся в дождь искать Мерлина и рыцарей. И лишь к закату солнца, когда его лошадь, испугавшись, вырвав поводья из рук юного всадника, убежала, Артур сознал, что надежда потеряна. — Я и подумать не мог, что найду вас, — закончил король. — Ведьма настигнет нас рано или поздно, с рассветом мы решим, что делать. Нужно выспаться. — Как мы и ожидали, Ценред не отступится от задуманного захватить нашу землю, — сделал вывод сэр Леон, отчаянным голосом. — Он посягает на ваш трон, милорд, и, если ему удастся собрать армию... — Мы будем готовы, — решительно заявил Артур. — Иного выбора у нас нет. Вскоре разморенные, уставшие, но благодаря стряпне Мерлину сытые рыцари улеглись спать; однако, обоим – юному чародею и его Королю сон оказался неподвластен. Мерлин лежал на спине, суетясь и чувствуя спиной сухие ветки и сырую землю, и бархатный его взор, особенно задумчивый, устремлялся не ввысь, но словно в свою собственную душу, и он столь же безучастными робкими движеньями запястья вырисовывал призрачные круги на белёсом небе. В совершенном безмолвии Артур поглядывал на него из-под полуопущенных ресниц и восхищался даже тем, как с трепетом вздымается его грудь – и кто говорил о невзрачности, когда перед тобою столь завораживающая, волнующая красота? Когда юный маг покидал его, король страшился именно этого – больше никогда не увидеть эти не в угоду пышногрудым южным красавицам робкие распахнутые глаза, порою живые и озорные; податливые рдеющие губы, охотно отвечающие на нежности, с которыми королю было позволено делать всё, что заблагорассудится; нерешительно протянутые руки, острые ключицы и плечи. Страшился более не иметь возможности прикоснуться к ваянию искусства... Было нечто тревожное в тот вечер. И оно чувствовалось – сердцем. — Я даже с закрытыми глазами смог бы почувствовать твой взгляд, — усмехнулся юный маг без прежнего задорства, поворачиваясь к Королю лицом. — Ничего не могу с собой поделать, — пожал он плечами с улыбкой – но губы Мерлина не расплылись нерешительно в улыбке, в ответ, и Артуру оставалось лишь заподозрить нечто неладное. — Ты чем-то расстроен? — Прости, я... — вдруг его прекрасное лицо осунулось, и король, словно желая вернуть всё на свои места, как положено, прикоснулся к его щеке, смиряя его пыл. — Мне просто не по себе от того, что я вовлёк тебя во всё это. Ты, — сердце его разнежилось, — ты и представить не можешь, как я благодарен. И я даже не знаю, как тебя отблагодарить за то, что ты для меня делаешь... — А мне кажется, знаешь, — широкая улыбка короля сказала юному магу о многом, и он безудержно, бессильно рассмеялся, прошептав: — Пустоголовый. — Тебя бы в колодки. — Быть может, у тебя ещё будет такая возможность... — подсаживаясь ближе, шептал юный маг, но в словах звучала – по какой-нибудь причине – неизъяснимая боль. Изумительно – но каждый поцелуй был ознаменован новым чувством. Артур ласкал нежные зацелованные губы неторопливо и, казалось, мог делать это до умопомрачения. Но нечто поменялось – юный маг целовал жадно, почти с отчаянием, и сердце его жаждало бо́льшего, а тело — оно, будучи как никогда податливым, гибким, оно сгорало от желания — и Мерлин поднялся, чтобы устроиться на коленях Артура, чтобы быть ещё ближе, ближе настолько, что чувствуется, как соприкасаются тела и как откликаются на неосторожное ёрзание. Руки, блуждающие, словно очарованные странники, и каждый кусочек чужого тела – словно неизведанная живописная долина, полная таинств. Король отпрянул от любвеобильного чародея и прижался губами к щёкам, носу, трепещущим векам, крохотной пылающей ямочке меж ушком и шеей, и языком проложил нежный путь до виска – и там слышалось сердце, его тихие робкие отголоски, там было чувство – словно целуешь сердце. И вся жизнь Мерлина зависела лишь от того, как поведёт себя Артур и сейчас самым страшным бы было лишь – отвержение. — Артур... — словно пытаясь сказать нечто важное, взмолился Мерлин неслышно, и от его восхитительного тёплого голоса, блаженно наполняющего ушные раковины, у короля потемнело в глазах. От желания, вожделения и от жалости. Такое хрупкое отчаяние было в Мерлине! Как обнажилась его душа! Столько страдания и горя он сумел узреть, целуя его – целиком – когда он сглатывал горькие слёзы и всхлипывал. Так тихо было вокруг – но как же громко внутри. Магия кричала. О, как же было ужасно не иметь возможности — или же страшиться — близости! Это жестокое проклятие – хуже всего в мире. Прижиматься всем телом, покуда не заискрятся кончики пальцев. — Артур, прости... — вновь, сладкий полустон; поцелуй – выше, ниже, ладони на дышащей трепетно груди. Мольба, смешавшаяся с дрожью... И всё кончилось. И, чтобы было спокойнее – Артур прижал к себе беспокойно-мирно сопящего Мерлина, проваливавшегося в полудрёму, для верности, для защиты. Поцеловал в лоб и уснул на боку. * От дуновения ветерка – пока весь маленький отряд странников ещё посапывал — Артур и пробудился, понадеявшись развернуться лицом к своему слуге и узреть очаровательнейшее зрелище, в том мире, где было ни совещаний, ни Альбиона, ни великой тяжести предназначения на плечах... Но вот он поворачивается – и никого. Приподнимается на локтях – все рыцари спят. Тревога овладела им всецело, каждая вибра души задышала волнением. Быть может, Мерлин ушёл за новыми поленьями? Или – по зову природы? Артур поднялся и прошёлся, в надежде заметить хрупкую нескладную фигуру в тенях раскидистых деревец – поднялся ветерок и на озерце неподалёку встрепенулась, оживилась вода, пёстрой рябью поднявшая тихие волны, но птицы, по обычаю наслаждавшиеся водой в утренние часы – их не было. Ни одной. Лишь глухая тишина. Король позвал чародея, и его низкий голос качнул над головою безжизненные сухие ветви, покрытые изморосью, длинные и морщинистые, словно дряхлые руки старухи, прежде выглядевшие словно по-женски осторожные, изящные девичьи запястья. Позвал вновь. И Возглас растворился в тяжёлом росистом воздухе. Надеяться, что некто откликнется – словно размахивать кулаками в воздухе. Артур вернулся к рыцарям и сразу же узрел взволнованные сонные лица. — Где Мерлин? — спросил король рассеянно. — Я не видел его. — Может, ушёл отлить? — попытался пошутить Гвейн, но, когда сознал по растерянным лицам товарищей, что Мерлина и вправду нет, замолчал. — Я обыскал всё в округе, — нервно сглотнув, пробормотал Артур, — но он не отзывается, — и в тот самый момент его бегающий взор пал на богато обшитый, лиловый шейный платок, привезённый им из южных островов. Он лежал на земле. Король быстро поднял его дрожащими руками — смятую шёлковую ткань, источающую запах костра и розмарина — чувствуя, как всё внутри, в душе, переворачивается, выворачивается наизнанку. — Это его платок. Ланселот встревоженно поднялся. — Он вёл себя странно вчера, — заметил рыцарь с нескрываемым страхом. — Заговорил о храбрости, говорил, что должен доказать свою смелость и хоть раз в жизни... Дальше Артур не дослушал. Он всё помнил: отчаянные поцелуи, желание, обнажённая душа – и храбрые задумчивые глаза, которые всегда, и особенно в ту ночь, заговорили о чём-то важном. И король держал в руках хрупкую вещь, что осталась от его безграничной любви – которая ещё может, может быть спасена. Как же упрям порою был Мерлин! — Он сдался ведьме, — король почувствовал, как в нём от осознания поднимается неистовая злоба и, стиснув зубы, промолвил: — Он сдался ей. Пожертвовал собой, чтобы не вовлекать меня в это. — Мы должны найти его, — со всей решительностью Гвейн поднялся, доставая меч, и выступая примером сэру Леону и Ланселоту, — во что бы то ни стало. — Нет, — Артур покачал головой, — я пойду один. Возвращайтесь в Камелот. — Но, милорд... — Это приказ, — и Король был как никогда серьёзен в своём намерении, и все рыцари невольно покорились. — Лошадей я возьму в соседней деревушке у сельских жителей. Мой путь лежит в королевство Ценреда, в леса Меридора. Казалось, Ланселот не раз и не два слышал об этом месте. — Вы говорите о башне, которую видел Мерлин? — уточнил рыцарь, насторожившись. — Думаете, он может быть там? Артур неуверенно кивнул – ведь юному чародею виделась ветхая башня чуть ли не каждую ночь, возбуждая внутри животный страх и предрекая роковое будущее. — Предки в королевстве Ценреда веками использовали эту башню для заточения пленных и провинившихся. Если Мерлин в башне... — он вздохнул тяжело. — Я должен вызволить его. — Сир, это очень опасно, — выступил Леон с озадаченностью, гордо выпрямив стан. — Прошу вас, не идите на рожон; при всём уважении, совсем одному вам не справиться с людьми Ценреда и ведьмой. Позвольте нам пойти с вами. — Нет, — решительно завершил король, опуская опечаленный, поникший взгляд, — это только моя ноша. В дни моего отсутствия вы будете полезны в Камелоте. Благодарю вам за преданность, но помощь мне не потребуется. — Милорд, позвольте мне, — Ланселот был безукоризненно настойчив. — Мерлин – мой друг, и я никогда не прощу себя, если не пойду с Вами, и с ним что-то случится. К тому же, я принёс клятву защищать Вас и не желаю нарушать её. Ланселот, благороднейший, знатнейший – он поразил Артура своей преданностью. Едва ли каждый рыцарь Камелота может прославиться столь сильным мужеством, отвагой и желанием сражаться бок о бок, за бравое дело. — Хорошо, Ланселот, — согласился король не без раздумий, — но остальные отправятся в Камелот. Я не могу рисковать вашими жизнями. Мерлин, может, будь он здесь, возвёл бы глаза к небу и промурлыкал бы не без раздражения что-нибудь насчёт укоренившейся артуровой гордости и упрямства – в данном же случае, некому было внушить юному королю мысль о безрассудности — но, следует признать, храбрости. Может, Мерлин и не желал быть спасённым; но лишь трус поступил бы иначе, лишь трус удержал бы себя от безумства и бросил свою любовь на произвол судьбы. Нет, Артур предпочёл бы броситься со скалистого обрыва – и да, пойти на рожон, ведь потерять юного мага было для него сродни душевной гибели. Леса Меридора король знал прекрасно — однажды даже побывал в одном трактирчике, где ему посчастливилось отведать славной медовухи — и не особенно переживал, ведь лишь полный болван может заблудиться в двух соснах. Лошадей они с Ланселотом могли с лёгкостью и юношеской ловкостью выкрасть из какой-нибудь скромной деревушки, хотя королевская печать и не давала ему права на столь бесстыдный грабёж средь бела дня. Одно-единственное, что волновало его душу – жив ли Мерлин. Или, может, Артур идёт искать прекрасное бездыханное его тело, лежащее в мощах злачной великой башни – забытое и покинутое всеми?.. * Веки распахнулись, и на заиндевевших хрустящих длинных ресницах затрепетала печаль. Под бледной синеватой кожей расцветали мелкие соцветия лопнувших сосудиков, а на коже – только-только высохли струящиеся дорожки слёз. Душу покинуло всякое чувство жизни. Запястья и ноги, исхудавшие от трёх дней голода и мучительной жажды, чуть выше щиколоток были закованы в кандалы, что наложили на юного волшебника табу колдовать. Всё тело было безображено, его очернила грязь, испытал на хрупкость голод и изувечил до каждой жилочки холод. Взгляд же – блуждал по круглым тёмным стенам башни, по которой слонялись, бегали, стуча своими лапками, мерзкие голодные крысы с выпученными глазками; свет пробивался через два крошечных окошка – из которых был виден лишь кусочек ясного неба. Мерлин мог бы даже пошутить — у него оставались силы, подпитываемые любовью Короля, из тридевяти земель — что был принцессой, запертой в башне и выжидавшей своего суженого, но та отвратительная гнилая темница, то прибежище страха губило его. Все жизненные силы юного чародея тратились лишь на то, чтобы не обезуметь наяву, сидя в одном положении, скорчившись на сыром холодном полу, бренча кандалами, слушая тело, что всё сильнее изнемогало и болело, и слушая своё сердце – которое билось едва слышно. Думалось Мерлину, что он достаточно силён, чтобы снять чары с кандалов, высасывающих всю магию — но он так долго не ел, так долго не дышал полной грудью, не двигался, что сил оставалось разве что на хриплый вздох. Худой, беззащитный, жалкий... Нимуэ была довольна, когда Мерлин своевольно, со всей сердечной храбростью открыл ей свою слабость, сдался на её милость ради Артура – и, только оказавшись в башне сознал, что ведьма лишь сбросила его со своего пути, словно жалкую пешку на раздольной шахматной доске, задумала убить юного короля. В первые дни жрица глумилась. Сказала, что подождёт, покуда сердце храброго юного чародея не склюют вороны, а затем – отдаст тело на растерзание волкам. Он остервенело вырывался из цепей, выл отчаянно, – но как бы ни был силён его дух, бессмертна его любовь, он оставался пешкой и даже не ладьёй. Ведьма не пожелала покончить с ним быстро и давала крошки хлеба и воду, которую юный маг пил с жадностью, надеясь продлить свою жизнь – и дать себе сил вырваться из башни. Он боролся. Душу рвали на клочья кошмары – а наяву его грызло чувство волчьего голода, чувство, когда готов был съесть всё, что угодно, будь то крыса или кусочек древесной коры. Но боролся. За то ясное вольное небо, розоватые лучики, пронизывающую круглую темницу очаровательным, живительным светом, чуть лиловые – словно тот платок, привезённый из южных островов. Зачем он оставил платок? Зачем сорвал с шеи в последний момент, когда покидал Артура? Возможно, в глубине души Мерлин желал, чтобы король спас его, по совершенной случайности, напав на столь же случайный след – или всего лишь пожелал оставить ему часть себя. Клочок ткани, пахнущий костром и розмарином. Глупости. Король не придёт. На пятый день, когда он в очередной раз попытался снять с себя кандалы магией, явилась Нимуэ. Мерлин услышал, как с самого низа башни по ветхой скрипучей лестнице она поднималась, медленно, важно и будто бы задорно – и сиюминутно распахнула дверь, смеясь, хохоча, словно безумица. — Моргана – умница, – она продолжала хохотать и подошла к юному магу поближе. — Она сдала тебя на растерзанье без раздумий, мне даже не пришлось подговаривать милую подопечную Утера на дурной поступок. Ну, как ты поживаешь, милый? Мерлин готов был плюнуть ей в лицо со всей злобой, что таилась в нём. Молчал. — Как вижу, не очень, — ведьма заглянула в его храбрые, пылающие глаза с хитрым любопытством. — Ну ничего, вот когда я убью твоего Артура Пендрагона, ты уж точно не станешь молчать. Если, конечно, я оставлю тебе твой несносный болтливый язычок. — Ты... — в Мерлине поднялось столь сильное, ничем не смываемое отвращение, гнев. — Не смей. Если тронешь Артура... — То – что? — жрица легкомысленно вздохнула, почувствовав своё несомненное превосходство. — Ради всего святого, Мерлин, неужто ты думаешь, что какой-то наивный мальчишка способен помешать мне? — Да? — язвительно переспросил юный чародей и, склонив голову, окинул взглядом круглые стены башни. — Зачем же тебе вдруг потребовалось запирать наивного мальчишку в стенах башни? Ради удовольствия? Кажется, твоё бесстрашие слегка преувеличено, Нимуэ. Её лицо вдруг побледнело, но она не растеряла хватки и наклонилась к уху юного мага, прошептав зловеще: — Я бы могла выпотрошить твоё хрупкое тельце в сию же секунду, но я скорее предпочла бы поглядеть, как оно разлагается в этом мерзком пристанище крыс. Поистине прелестное зрелище, не находишь? Цепи зазвенели в раздражении – Мерлин вырывался из их мёртвой хватки, в слепой надежде дотянуться до ведьмы и задушить её, обхватив тонкую шею холодными безмолвными пальцами. — Ну-ну, не сердись, — она желчно усмехнулась, обдавая горячим дыханием бледнеющее от голода лицо, — нам ведь так много нужно обсудить. Тебе было суждено стать великим, Мерлин, но, как видишь, даже мудрейшие, светлейшие умы друидов ошибаются. Не правда ли, изумительная весть? Улыбка Нимуэ, которую она бросила на прощание, не устрашила юного мага, как и её речи, проникнутые ненавистью, вероломством – напротив, ему было сердечно жаль её. Она прогнила до самой души и того не осознаёт. Когда ведьма ушла, Мерлина поглотило отчаяние; он вытянул худые ноги и огляделся мутным взором: нет, он выберется из башни, выберется даже без двух рук и ног, даже с окровавленным кинжалом в груди, – и отправит верховную жрицу в геенну огненную. Ради Артура... До заточения в башне юный чародей не сознавал, для чего дана была ему столь великая сила, для чего был рождён ею, создан ею воочию, но теперь же знал – для Артура и лишь для него. «Для Артура...», — юноша прошептал, почувствовав талую любовь, мирно растекающуюся по сердцу сладкой патокой, и дёрнул за цепи со всей силой. Магия не пробуждалась в нём – но впереди была ещё ночь. Ещё одна ночь. Порознь. * В пути Ланселотом вдруг овладела невыразимая робость, и он постеснялся завести беседу с Королём о его возлюбленном – хотя оное уже не было тайным. Полпути до деревушки они прошли в безмолвии, и именно по этой причине Артур до смерти замучился травящими душу мыслями о Мерлине – и, в чём бы никогда не признался вопреки своей гордыне, молился Богу за его жизнь. Корил за юношеское безрассудство, легкомыслие? Пожалуй. Тайно хвалил за невыразимую, поистине рыцарскую храбрость? Безусловно. Полюбил ещё сильнее, пожалел, что не признался в чувствах ранее? Нет сомнений! Разумеется, Ланселот не тревожил Артура своими переживаниями за юного мага, но по лицу обоих можно было с лёгкостью понять – что говорить им было одинаково тяжело. В захолустной деревушке, к заходу солнца, когда все сельские жители отдыхали после изнуряющего дня в поле, они выкрали двух лошадей – довольно неплохих жеребцов; у одного, чистокровного, были рыжие пятнышки на спине и длинная, вытянувшаяся с задорным любопытством шея. Второй же – тонконогий, резвый, с опечаленными чёрными глазками, обрамлёнными пушистыми, очаровательно вьющимися ресничками, и он — боже правый! — так напоминал Артуру Мерлина. Под предлогом, что королю полагается ездить на более благородных особах, он выбрал первую лошадь, но оное, конечно, не особенно облегчило ему жизнь. Путь предстоял нелёгкий – ведь, если бы рыцари Камелота пересекли границу Ценреда, то это считалось бы актом агрессии. Ланселот предложил снять все эмблемы Камелота, кабы не возбуждать недоверия, и представляться людям Ценреда обычными рыцарями – заблудившимися путниками. На рассвете Король проснулся с одной-единственной мыслью – о том, что без Мерлина он скоро обезумит. Они с Ланселотом сидели у потрескивающего костра, подрумянивая двух пойманных капканом кроликов, молчаливо, не заводя беседы. — Как думаешь, Ланселот, — начал он натянуто, с сомнением, — он справится один? Ланселот тихо улыбнулся. — Вы его недооцениваете. Мерлин – не дурак. — Не дурак, но принцесса, — усмехнулся Артур без укора. — На самом деле, он сильный, но бывает очень наивным. Я переживаю, как бы он чего не натворил. Рыцаря тронула искренность Артура, прежде скрывающаяся за сенью равнодушие и неизъяснимой гордыни, – и, быть может, именно любовь к юному магу растопила его сердце, и душа, скованная силками гнёта бесчувственного Утера, наконец освободилась. — Не волнуйтесь, милорд, — успокаивал его Ланселот с улыбкой, грея руки над костром, —Мерлин сможет за себя постоять. Храбрости в нём предостаточно. — Равно как и глупости, — вновь пошутил Король, но без насмешки, а словно с толикой нежной грусти. — Мерлин – чудо. Может быть не по годам мудрым, а порою... Самым настоящим болваном. Не знаю, что здесь: мудрость или глупость, но знаю, что поступил он по совести, как счёл нужным, как всегда, не ведая о том, меня учил. — Вы любите его, — заметил рыцарь, заставив щёки короля зардеть, — даже если боитесь признать. А вы, верно, боитесь, потому что никогда не испытывали столь сильных чувств. Мерлин это понимает. — В таком случае, Мерлин гораздо храбрее меня, — он поднял смущённый взгляд на Ланселота, с тенью некоторой признательности за откровение, — и я, пожалуй, никогда смогу стать столь же храбрым. Возможно, всё потому, что я так воспитан. Меня не учили открыто выражать свои чувства, моя душа с младенчества – нечто неприкосновенное, безмолвное, будто изваяние; я всегда жил по кодексу, чтил закон, справедливость и долг. О любви и речи быть не могло, ведь я – король, и всегда знал... — Что Ваше сердце закрыто, — закончил за него Ланселот, почувствовав, что порыв Артура откликается в нём с неистовством – и король кивнул. — Но та нежность, которую вы проявляете к Мерлину, то, как вы к нему относитесь, даже не взирая на то, что он – слуга... Это больше, чем слова. Артур горько хмыкнул. — Боюсь, Мерлин ждёт от меня именно признания, именно слов. Я вижу по его глазам. Но вся правда в том, что Артур не мог — именно не мог — пересилить себя, наступить на горло своей гордыне. И так много недосказанности оставалось меж ними – и она останавливала, всегда останавливала от чего-то бо́льшего. — Скажите ему, но для начала признайтесь себе. Признаться себе? Артур усмехнулся: сказать – я влюблён в своего слугу или же, вернее, я люблю своего слугу? Удивительно то, как Артур спокойно проявлял свои чувства по отношению к юному чародею и отрицал их в особо тонкие моменты просветления – как этот. — Не забывай, что я король Камелота, Ланселот. Разве королю подобает, разве это правильно... — К чёрту правила, — отрезал Ланселот смело. — Правильно, неправильно – какая в сущности разница? Любовь не должна делиться на сословия. Нет, она попросту не может делиться на сословия. Любовь вездесуща, она повсюду и неподвластна человеческим законам, порою даже самой нравственности. Её нельзя укротить, вытравить, нельзя вырезать из сердца, как нельзя отделить душу от тела. Поймите же, милорд, что любовь ваша погибнет в неволе, если вы не признаете её, не дадите ей право быть, существовать. Просто... попытайтесь понять, найдите в себе храбрость и дайте же свободу своим чувствам, — наконец он выдохся и произнёс, ложась, уже с чувством лёгкой вины: — Я знаю, что не имею права так открыто выражаться, но всё же использую таковую возможность, кабы внушить в ваше сердце верную мысль. Артур не знал, что ответить. Вся ответственность, возложенная на его плечи со времён становления королём, показалась лёгкой ношей – настолько лёгкой, что её можно было бы водрузить на спину, словно узелок, и странствовать. В сравнение с любовью. Он счёл себя глупцом. О Боги! – никогда он не чувствовал себя таким глупым, что посмел сравнить королевство с любовью, посмел поставить их в одну строку – и судить. Посмел предпочесть быть глупцом, нежели безумцем. Он заснул, опьянённый, думая лишь о словах рыцаря; но теперь, впервые за всю жизнь, был уверен, до крайности уверен, что стать безумцем – не такая уж и плохая мысль. * Розовые лучи солнца и лёгкий пар, туманным облачком окутывавший ноги, ознаменовали новый день, который пришёл, казалось, с приветственным радушием, но Артур всё же считал, что добродушно распахнутые двери не сулят ничего благостного, потому что они постепенно приближались к заветной башне, и всякое безобидное становилось мрачным; даже розовый свет разливался по изумрудным травинкам, пологим холмикам с тревогою. В лесах Меридора рыцари встретились с парочкой разбойников, которые, к счастью, оказались лишь неумелыми воришками и владели мечом кое-как. Люди Ценреда, судя по всему, и не догадывались о том, что Король и его верный рыцарь бок о бок, на лошадях, следовали за Мерлином, наступали на пятки ведьме и опережали её на несколько смелых шагов. Наконец завиднелась башня, поодаль – в верхушках сосенок, на опушке леса, высокая, отчуждённая, безглазая, и странники остановили своих лошадей, учуявших страх. — Кажется, мы нашли её, — сказал Ланселот, заметно напрягаясь и выпрямляя гордый стан. — Думаю, Мерлин внутри. Король ничего не ответил – но лицо его побледнело, выразительные черты будто бы разгладились, а глаза – живо, лихорадочно заблестели; он спешно пришпорил свою лошадь и, чувствуя, как и сердце срывается на галоп, понёсся на всех порах к башне. Уста его всё бормотали нечто неслышное. Вот, до башни – рукой подать, и Артур сжал поводья, удерживаясь в седле, словно юный неопытный мальчишка, прижимаясь к разгорячённой спине лошади, нёсшейся, раздувая ноздри, не чувствуя холода. Протянуть ладони – и спасти его. Целовать его розовые губы, столь же розовые, сколько и рассвет, лившийся животворящим светом по королевским землям, слиться с ними воедино. Не отходить более ни на шаг и защищать, защищать его, глупого, наивного, храброго. Когда рыцари подобрались к башне, лошади замедлились и вскинули мордочки — одна с рыжими пятнышками, а иная – с тонкими белыми полосочками, — вверх, к небу, куда устремлялась могучей стройной великаншей и башня. Зловещие ветра обдували её, она закряхтела, встревожилась и словно накренилась, ложась на землю, и ровный стан её сгорбился, словно у сельской девушки-дурнушки, склонившейся с деревянным ковшом из осины к речной водице – и башня становилась всё уродливее, до безобразия, покуда не сгорбилась. Одна-одинёшенька в пустоши, отшельница. Король слез с лошади, вытащил меч из ножен и стал прислушиваться – тихо, неизъяснимо тихо, словно в гробнице. Жестом приказал Ланселоту осмотреть башню с другой стороны, кабы утишить своё разыгравшееся в нутре дурное предчувствие. Положил ладонь на грудь, словно в надежде удержать своё сердце в узде. Артур подкрался к ветхой дверце с возвышающейся поодаль огромной глыбиной, обрамлённой резной каменной рамой с вырезанными искусным движением запястья рукотворными писаниями. Открыл дверь, робко, неуверенно – и она, с кряхтеньем, неохотно, но поддалась, впуская в узенькую прихожую с круглыми стенами и винтовой лестницей, словно на затерянном маяке на Южных островах без смотрителя, закрученной так и сяк, словно Гордиев узел. Мягкий, наивный лучик солнца, посланный из крошечного круглого окошка в торжественно-мрачные за́лы башни, последовал за Артуром, когда он стал подниматься. Недоверчиво. Казалось, лестница почувствовала, как неистовствует сердце Короля, как оно трепещет, и через два пролёта закачалась. Артуру становилось дурно – нет, не страшился он коварства старых механизмов лестниц, даже не страшился завываний ветра, и, словно под дых – осознание того, что Мерлин или здесь, или нет. А что, если любви его – не существует более? И бренчание кандалов из верхней за́лы – разыгравшееся воображение? Глупец, глупец. Король быстро поднялся на самую вершину и, наткнувшись, на одну-единственную дверь, открывал её с некой нетерпеливостью, выругиваясь, – но она не поддавалась. — Мерлин! — закричал он, стуча, и припал к дверце ухом, узнав в чьём-то тоненьком кротком голоске ту чувственность, умоляющий отклик, отражение тех же ясных чувств, коими вожделел и Артур, и прошептал: — Мерлин? Сначала юный чародей молчал, но, собравшись с духом, позвал в ответ имя своего Короля, неуверенно, как будто в полудрёме, которое, слетев с уст его, спасло от неминуемого уныния. Артуру оставалось лишь выдохнуть с облегчением; он чуть выждал, и волшебные чары, наложенные на дверцу, рассеялись – Мерлин прошептал что-то на валлийском. Он толкнул дверь и распахнул её с нетерпением – и очам его предстало исхудавшее, иссохшее юношеское тело Мерлина и взгляд, сквозь печаль которого зрела душа, едва живая, измученная: тот лежал, раскинувшись, слабый. Боже, что стало с ним – казалось, сквозь тонкий хлопок рубашки проступали тонкие рёбра и можно было коснуться оголённого сердца ладонью! Артур кинулся к юному магу, упал на колени и взял побледневшие, впалые его щёки с багровыми пятнышками — густой румянец — в ладони, в надежде пробудить, и позвал его не раз, но два; пощупал его, погладил, словно надеясь, что он – живой. Мерлин едва ворочал языком, не сумел связать и двух слов, но затем, почувствовав на себе родные касания — только Артур умел так ласкать его, только он знал каждый изгиб его тела — принялся целовать своего Короля, и слёзы лились по его щекам, огибая скулы, выразительный подбородок, и по щекам Артура; и король тоже целовал его, не успевая отвечать с той же пылкостью, и находил его сухие, обветренные губы своими, утыкался в них с жадностью, несмело и словно неуклюже. — Артур... — Мерлин, Мерлин, я здесь. Не вздумай больше так поступать, не вздумай, — бормотал король, прижимая его к себе, лоснясь к нему, тёплым дыханием опаляя изящную лебединую шею. — Вставай, нам нужно уходить. Артур собрался снимать с него кандалы – но они снялись с лёгкостью, потому что не сковывали Мерлина; он изумлённо вскинул голову. — Я снял их... — тихо промолвил юный маг, позволяя Артуру делать с собою всё, что нужно. — Снял и хотел сбежать, ждал подходящего момента. Чары... Чары были сильны, — его взгляд наконец просветлел, и бархатные глаза засияли благоразумием, заботливой тревогой: — Артур, ты не можешь быть здесь. Если ведьма явится... — Она не найдёт нас, нужно спешить, — быстро пробормотал Артур и одним бережным движением поднял Мерлина на ноги. — И не вздумай возражать, я тебя не послушаю. Разумеется, Мерлин возражал — мямлил, вырывался, толкался — но невинный протест его был весьма слаб, для сильных рук Короля и его верного плеча, и он качался, словно пьяный моряк, словно парусный кораблик во вьюжную бурю, что влечёт к утёсам островов. Ноги юного мага едва волочились, но он храбро, крепко держался и ни секунды не позволял себе показывать своей телесной слабости. — Я могу идти, — настаивал Мерлин на лестнице, но Артур и не смел потакать его прихотям – и тащил его на себе, не сознавая, о чём же молит его ушастое чудо; и вот, спускаясь по ступенькам, пробурчал негодующе, насупившись и сморщив переносицу, старательно придавая голосу серьёзность: — Я тебе это ещё припомню. Свобода близилась. Мерлин вздохнул глубоко, прикрыл усталые глаза, почувствовав рассыпающиеся по лицу, расцветающие на носу, щеках и бог знает, где ещё, розовыми тёплыми веснушками лучи первого солнца – и ощутил, как пробуждается, не взирая на стенания, истязания, через которые он был вынужден пронести своё сердце – не растеряв всей доброты и мужества. А обязан своей свободой он был своему Королю. Казалось, за время заточения в башне он обрёл нечто невыразимое важное, нечто пришло к нему, словно житейская мудрость, и юный чародей наконец сознал всю суть своего великого дара. У башни их ждал Ланселот – который тут же улыбнулся и крикнул о том, что лошади напоены, накормлены и готовы к благополучному возвращению в Камелот и, подбежав, он обнял юного чародея со всей сердечностью. — Теперь всё будет хорошо, — улыбнулся Артур, подводя Мерлина к лошадям. — Нужно поторопиться. — Спасибо, что спас мне жизнь, — отозвался Мерлин, бросая отчуждённый взгляд на башню. — Не стоит благодарностей, — отмахнулся король шутя. — Мне ещё нужно доставить тебя Гаюсу в Камелот, и, желательно, живым и невредимым. Больше не смей делать глупостей, понял? Юный маг неопределённо кивнул. — Постараюсь. А то, чего доброго, разобью тебе сердце. — Это у тебя не выйдет, — король ухмыльнулся с мягкой насмешкой, подходя ближе, — уж это точно. Покуда они любовно глядели друг на друга, наслаждаясь, Ланселот покашлял, призывая к себе внимание, и, когда они оба обернулись рассеянно, выдал с некоторой опаской: — Вы не слышали? И верно: за сенью темнеющих деревец таилась, скрывалась чья-та душа, приспешница, юркая и ловкая, оставляющая за собою раскачивающиеся ветви и трепещущие встревоженно травинки; рыцари достали мечи и стали осматриваться, зоркими глазами охотника. Почувствовав веяние сильной магии, какое бывает лишь изредка на острове Блаженных, юный чародей резко обернулся и — боже правый! — верховная жрица в пёстрых лохмотьях. Она усмехалась, озаряя горделивое лицо сладострастным самодовольством. — Не меня ищете? — поинтересовалась она и, ощутив своё совершенное превосходство, смело взглянула на юного чародея, столь немощного, обессилевшего перед нею, готового на коленях молить о пощаде своего возлюбленного Короля – её рук дело. На бледном, словно нетронутый чистый холст, лбу Мерлина проступила складка злости, сделавшая его лицо весьма и весьма храбрым – и он сжал руки в кулаки. Да, он был немощен, но неутомимо крепчал одухотворённый полнозвучный глас его души – по его велению; глас юноши, не сознававшего пределов своей силы, но чувствовавшего, как она крепчает, бурлит, рвёт душу, словно несметные клочья снежной бури, заглатывающей своей исполинской пастью взморье Британских островов. Но ныне юноша не страшился её величия, ведь она более не несла в себе зло, с той поры, как он – полюбил. Любовь в нём оказалась сильнее всего, сильнее проклятия, сильнее самой его сущности, что взяла верх. Мерлин взмолился. Сжал руку короля в своей, как перед прощанием. — Прошу, Артур, не вмешивайся, — он прошептал, выступил навстречу ведьме и крикнул ей: — Давай, чего ты ждёшь! Ты ведь жаждешь расправы, не так ли? Не успел он и опомниться, как Нимуэ усмехнулась вновь, в страхе, быстро вытянула руку – и Артур с Ланселотом по велению заклятья упали навзничь, оземь, и тотчас же в юном маге созрела ярость. Ярость невероятной, невыразимой силы. Как же желал он отправить её на тот свет! О, как желал покончить с нею вовек, раз и навсегда, собравшись с духом! — Теперь мы одни, юный чародей, — она подошла к нему ближе, изящной лисьей походкой, с удовольствием глядя на Артура – безмолвно лежавшего на траве. — Твой король тебе ничем не поможет. А твоя жалкая магия, боже правый, — девушка рассмеялась, — ни на йоту не навредит мне. Проклятье, что я наложила на тебя, пожирает твоё сердце. Ты чувствуешь это прелестное, очаровательное зло, поселившееся в душе? Единственное очарование, которое чувствовал Мерлин в своём сердце, – очарование от сознания того, что верховная жрица заблуждалась и, Боже правый, как же она заблуждалась! Все видения, ниспосланные, чтобы сломить его дух, все стенания – всё пошло крахом. Ни зги страха, ни зги зла не было в его душе: лишь любовь, затмевавшая всё прочее. — Покончу с тобой – покончу с Артуром Пендрагоном, — заявила Нимуэ наконец, даже не догадываясь, как эти слова отозвались в юноше. — Ещё не поздно вымаливать прощение, стоять на коленях предо мною, унижаясь. Ну же, Мерлин. Где же твоё хвалёное величие? Где же? Юный чародей лишь улыбнулся ей, с жалостью; а король, лежащий почти бессильно на земле, наблюдал за ними обоими – кто мог бы по щелчку пальцев всё изменить. Из самого бурлящего жерла его сердца к самому небу устремилась магия, он почувствовал её, слился с нею воедино, став вовек целым – глаза юноши озарились солнцем, и страшные силы вырвались – он вытянул руку, и жрица, не успев промолвить ни слова, не успев промолвить ничего на прощание, была повержена. Разверзлось сердце. Вся сила, что осталась в нём, вместе с жизненной, – ушла. Ведьма, испустив последний вздох, со страшно искажённым выражением лица, испарилась в воздухе. Почувствовав, как жизненные соки покидают его, как колени тянутся к земле, а душа – свободолюбиво улыбается, юный чародей потерял сознание. Он был лишён возможности узреть воочию то, как Артур поднялся и подбежал к нему, крича, хлопая по щекам и нашёптывая что-то заботливое, нависая над ним. Последнее, что почувствовал Мерлин – было теплотою сердца. И вечная свобода. * Король, одетый, увы, не по иголочке, с растрёпанными волосами, которые по обычаю самозабвенно расчёсывал юный маг деревянным гребнем, склоняя голову словно с неприкрытым интересом и любованием, теперь бегал по коридорам замка, цокая языком – дурно он справлялся с обязанностями без своего расторопного слуги. Покуда тот — нет, не лежал безмолвно в подземельях Камелота — копил силы, обильно кушая и отсыпаясь, и, разумеется, кривил нос от зелий старого лекаря. С того дня, как пала жрица и её заклятье, прошло дней пять. Мерлин едва осилил долгий путь, что проделали Артур и его верный рыцарь, и лежал, раскинувшись на лошади, смутно наблюдая, как оба заботятся о нём, дабы доставить в Камелот живым и невредимым. А в особенности, заботился о нём Король – совершенно чуткий, совершенно любящий, и тонкое изменение в нём невозможно было упустить, не позволить устам показать лёгкую, быструю улыбку. Просто, чтобы знал, как признателен. Когда они добрались до Камелота и король на своих руках принёс юного чародея в лечебницу, Гаюс был вне себя от радости. Он уложил Мерлина, уже бредившего, на кровать, напоил его зельем из целебных трав, нанёс мазь на ранки и рубцы. Боже правый, как же его юный воспитанник был изувечен! Как, вероятно, страдал! Не раз и даже не два Артур навещал Мерлина – но, как назло, тот дремал. Уже, быть может, не столь худой, с оживлённо здоровым — не от мороза — румянцем, с приподнятыми уголками губ. Гаюс говорил, что вскоре Мерлин придёт в себя, восстановит душевные силы и сможет наконец свободно говорить, шутить и, собственно, быть самим собою. А пока король пользовался молчанием своего слуги, садился на краешек кровати, дабы не дай Бог не разбудить ушастое чудо и, держа за руку, просто глядел на его разглаженное умиротворённостью лицо, выражавшее всю доброту, всю невинность и чистоту земного мира – и любуясь которым Артур понимал, как сильно он нуждается, чтобы эти губы вновь улыбнулись, как сильно нуждается в тех очаровательных дерзостях, что срываются с желанных уст. Король оберегал сон юного чародея, покуда не приходил Гаюс и, в который раз неугомонно вещал, что за окном – поздняя ночь, и его Величеству пора вернуться в покои. И он всё же покорялся, пусть и скрепя сердцем – но лишь для того, чтобы вернуться ни свет, ни заря. Один взгляд на Мерлина – и кажется, что Бог лишил юношу всего особенного: обычные тёмные волосы, обычные глаза, нос, шея, но для Артура... Он был непокорим. Неповторим. Какой же храбрости должно было хватить Мерлину, чтобы выдержать всё это! Король признавался себе со всей честностью – он бы не смог пронести на своих плечах столь тяжёлую ношу предназначения. Да, его возлюбленный всё же оставался болваном и худшим слугой всех пяти королевств, но то было совершенно оттенено смелостью и невероятной мудростью. И вот, в очередной раз Артур встал на рассвете и до совещания, покуда в замке не зажурчала жизнь, уже распахивал дверь лечебницы. С самого утра старый лекарь был уже на ногах и готовил какую-то дурнопахнущую мазь из полыни и листьев бородавочника – вероятно, для Мерлина. — Милорд? Доброе утро, — едва ли с удивлением произнёс Гаюс, улыбаясь с незаметной хитростью. — Вы к Мерлину? Артур был в хорошем расположении духа и лучезарно улыбнулся – немножко, совсем чуть-чуть выдавая свои мысли. — Как он? Надеюсь, не откинулся? — усмехнулся он. — Вчера он спал без задних ног. — Он в полном порядке, сир. Вы можете зайти вечером и, — лекарь прокашлялся, слегка смущаясь своему положению, — поговорить с ним. Зелья помогли исцелить его. Пообещав, что навестит Мерлина позже, Артур ушёл по делам на совещание, и его всё не смела отпустить мысль – что юный маг наконец в полной безопасности, целый и невредимый, и они двое встретятся вновь после мучительно горестной разлуки. Торжественный час настал к закатному солнцу, тёплому и нежному. Король даже усмехнулся своей лиричности. Оделся за ширмой, дважды поглядел в зеркало, трижды усмирил гребнем непослушные прядки, отпил вина из кубка для пущей храбрости, одёрнул рукава растянувшейся рубахи и вот, через мгновение, уже весело распахнул двери лечебницы. Тут же пахну́ло мазями и благоухающими цветками, но Гаюса не было: кажется, ушёл за водой к колодцу. Тем лучше! Дверь в комнатку Мерлина была зовуще приоткрыта – и Артур прошагал к ней тихо, немножко помедлил, вздохнул тяжело... — Артур, ты боишься войти? — послышался дерзновенный смешок, и король наконец нашёл силы открыть дверь и вошёл несмело. — Не знал, что вы, королевские, такие пугливые. О, это был тот мальчишка-маг, как и всегда! Раскинувшись на кровати, словно тяжело больной, он весело улыбался во весь рот – и было в том задорстве столь сильное очарование, перед коим обычно трудно устоять. — Не знал, что вы, деревенские, такие острые на язык, — отозвался он протяжно, шутливо перенимая любопытную интонацию, а следом более нежно: — Тридцать три несчастья... Ну, как ты? Король присел на краешек кровати, позволяя юному чародею вновь поселить в свою душу желание быть ближе. Голубовато-серые глазки тут же заиграли с плохо скрываемой нежностью – и маг приподнялся с подушек, морщась. — Можно сказать, — улыбнулся юноша, чувствуя, как тает его свободное от чар сердце, — я, как новенький. Гаюс вылечил всё, что можно было вылечить. — Жаль, что зелья от глупости ещё не придумали, — заметил Артур с грустной усмешкой. — Ты пообещал, что больше не будешь совершать глупостей. Что же ты скажешь в своё оправдание? Лицо Мерлина приобрело глубокую серьёзность, но руки и всё иное показывали лишь мягкую любовь – король замечал, как юный маг подсаживался к нему, как ёрзал на кровати и как его руки действовали наугад, по чувству, тянулись, норовясь коснуться. О да, тридцать три несчастья. — Я хотел защитить тебя, Артур, — произнёс он приглушённо, — и нисколько не жалею о том, что совершил. — Я не просил спасать мне жизнь. — А я когда-нибудь спрашивал разрешения? — Ухмылка на губах Мерлина стала несколько печальной. — Ты и представить не можешь, как дорог мне. Я никогда, слышишь, никогда не позволю тебе рисковать жизнью ради меня. Я знаю, что ты не дашь мне обещания, ведь оно невыполнимо, ведь сам бы нарушил его, но... Если я потеряю тебя – потеряю всё. Взгляд Артура был опущен. Он словно страшился – страшился своей уязвимости, что Мерлин узрит в его разнеженных глазах своё отражение, отражение собственных чувств и придётся, придётся раскаяться, признавшись, что это – есть любовь. — Я не осуждаю тебя, — наконец промолвил он, — потому что сам поступил бы так же. Но, если ты сделаешь это вновь... — Что, закуёшь меня в колодки? Оставишь в прачечной на ночь, стирать грязное бельё? — улыбнулся юный маг с задорством, и его Король не сдержал смешка – больше похожего на раскаяние. — Ты уже делал это однажды. Артур, нет нужды думать об этом сейчас, когда всё кончено. Нет причин волноваться, ты уже нашёл меня. «Уже нашёл», — прошептало его сердце, глухим отзвуком чувств, и королю открылось – что, подобно леди Митиан, жизнь пожелала в одночасье забрать у него любовь, отнять её, оторвать от души, в одночасье сделать несчастным. Но он нашёл её. И как можно было не сметь признаваться себе в том, что любишь – как можно отрицать было то хрупкое, то незримое, что могла страшной ценой отнять жизнь – когда это всё, что имеешь? И Артур прозрел. Никогда столь пылко не любя. — Если бы ты не обронил свой платок, — промолвил Артур, глядя ему в глаза с чистой любовью и даже не сознавая, как осчастливил тем, — мы бы могли и не встретиться вновь. — Но ведь встретились. А это значит, что мы, — юный маг подкрался к нему с игривой улыбкой, робко притянул за пояс, — просто не можем существовать, — почувствовав, что более ничто не служит им досадной помехой, коротко поцеловал в подбородок, и Король, схитрив, опустил голову, чтобы упоительно осторожный поцелуй пал на губы – за что его прозвали бы любителем подразнить, — порознь. И тут к королю пришло озарение – раз жрица повержена, то и наложенные ею чары рассеялись, что могло значить лишь одно: Мерлин свободен от их страшных сил. Он вдруг встрепенулся и взглянул на юного мага смело, хлопая ресницами в изумлении. — Это значит, что чары... — Да, чары разрушены, — со вздохом облегчения ответил Мерлин и пожал плечами, — и всё позади. А ты разве не верил в меня? — Не глупи, я всегда в тебя верил, в том числе, и в то, какой ты болван, — Король повернулся к юноше лицом и ласково коснулся его изящного плеча костяшками пальцев, послав в сердце блаженное тепло – любил же он осторожничать! — Таких болванов я вовек не встречал, — и начал оставлять тёплые крошечные поцелуи на руках, потянулся к его губам с восторженным стеснением в груди так настойчиво, что Мерлин начал опускаться на спину, но встретил лёгкое сопротивление – юноша сморщился, замешкался. — Что-то не так? Заметив румянец на ушах, Артур насторожился – неужели, осторожничает потому, что чувствует страх? — Просто Гаюс должен был обработать раны у меня на спине, — честно признался юный чародей извиняющимся голоском, закусив нижнюю губу в задумчивости. — Больно? — Немного, — он слабо качнул головой, — но я переживу. — Так давай я, — вызвался король невозмутимо, не желая бездействовать, когда юный маг морщится и кривится от боли, упрямо отрицая, что нуждается в помощи – и, боже правый, с каким же завидно деликатным простодушием он объявил о своём желании, словно и не догадываясь – что совершенно случайно поощряет прихоть Мерлина и ведёт их к неминуемому. Он чуть улыбнулся – и улыбка показалась растерявшемуся юному магу столь завораживающей, что всё его тело задрожало, приходя в неописуемый восторг, затрепетало от волнения, окатив волною пылкого жара и залив пёстрым румянцем, в розовых пятнышках, словно от мелких укусов колючей крапивы, изгиб шеи. — Ч—что? Ты? — заикнувшись, позвал он трусливо. — А не хочешь? — вкрадчиво, с обворожительной улыбкой зашептал король и уже потянулся за лечебной мазью, налюбовавшись власть рассеянным, оробело-влюблённым, уповающим на продолжение Мерлином. Неужели – поддразнивает? Тот уже желал было перехватить его руку и остановить с мольбой о пощаде, но грудь задышала вольнее, предвосхищая события – которым, быть может, суждено было сбыться, и он отдался. — Поворачивайся. Отдаться, отдаться – нужно ли? Мерлин обречённо вздохнул, послушал неволею свой душевный порыв и повернулся, борясь с искушением поторопиться, начать всё – сейчас, покуда не умерла ещё храбрость в сердце, но лишь покорно ждал желанной близости. Следующим нежным приказом было – «снимай», и сладкая дрожь объяла его своими кандалами, становясь томительной, сердце блаженно робело в истоме, а меж лопаток расцветал жаркий румянец. Мерлину доводилось обнажаться перед Артуром и всегда, всегда он чувствовал себя нелепо, потому что был с юношеской поры неладно сложен, а оголение собственного тела воспринималось им, как нечто, достойное порицания – или же то, что совершенно недостижимо меж ними. Но теперь король верно, тонко внушал его сердцу мысль – что нет нужды сомневаться, и чудеса случаются. И теперь, Мерлин стягивал с себя заветную рубашку, открывая королю и свою душу, и тело — нараспашку — и эта открытость, это доверие за долю мгновения стали невыразимо простыми. Чувствовал, что им восхищаются, и был не прочь растаять безвольно в руках своего Артура. — Сейчас, — позвал его король шёпотом, и это прозвучало столь же мучительно, сколь и «подожди», и сомкнул губы в томлении. — Не обещаю, что будет приятно. Мерлин неопределённо кивнул и блаженно прикрыл веки; и вот, готов был поклясться, что маленькая, узенькая кровать — на которой он некогда спал, а теперь возжелал предаться плотским утехам — скрипнула, взвизгнула крохотными пружинками, как только Артур залез на неё, смяв под собою одеяло и приближаясь. Ближе, ближе... Не решившись протянуть руки, он взамен, словно в маленькое невинное утешение-извинение, наклонился и приник нежными губами к обнажённому угловатому плечу. Под неизбывно-нежной лаской Мерлин слегка прогнулся в пояснице и отвёл плечи назад, сводя лопатки, подаваясь навстречу и чувствуя, что король вздыхает в ответ и прижимается бёдрами. Умиротворение теплотою откликалось в душе юного мага, о чём король непременно знал – потому что любил изучать, дёргать за струнки, узнавать и впредь наслаждаться своим разомлевшим любовником. И, конечно, благодарить судьбу за совершившееся чудо. Оставалось лишь ловить воздух ртом, доверчиво льнуть в ответ, распаляясь и постанывая от блаженного жара, разливающегося в животе, и звука жарких поцелуев – в расслабленные плечи – и особенно долго и сладко в шею, обнимая тонкую талию. Губы, увы, не продолжили свой путь – но разочарования не последовало, потому что губы сменили безвинные, чуть огрубевшие ладони, по ощущениям раскалённые, словно бледная кожа – которой они намеревались дарить прикосновения. Король осторожно наносил мазь на спину, всюду усыпанную ранками и рубцами, и, поглаживая нежную атласную кожу под своими пальцами, миновал ложбинку меж расправленными от наслаждения лопатками, проследил с заботою линию хрупкого позвоночника, каждый позвонок, и завершил свою прелюдию, опустившись к тазовым косточкам, чувствуя, как юный маг в его руках вздыхает, шипит и дрожит, лишь одно будучи не в силах стерпеть – эти нежные ласки, не имевшие продолжения. Мерлин почувствовал сердцем, с каким довольством собою Артур улыбнулся, когда увёл ладонь вниз – и просто в душе не чаял, чем утолить жар внизу живота, где всё, сплетаясь в тугой Гордиев узел, творило с ним нечто невероятное – и просто проглотил свой язык. Только Артур мог сотворить подобное, только он. — Потерпи, ещё немного. — Ты уведёшь меня в могилу, — пробормотал юный маг, лишённый дара речи и распалённый до предела, уже не чувствуя пощипывания от травяной мази. Артур усмехнулся, но наконец закончил, с быстрым поцелуем в макушку; конечно же, чего не ожидал Мерлин – потому что невольно подался назад, хныча, в надежде, что вновь доверится сильным рукам. Он развернулся и узрел с грустью, как король уже слезает с кровати. — Скоро совещание. Может, ты хочешь что-нибудь ещё? Я всё сделаю, — спросил Артур, чувствуя, как пощипывает лечебная мазь на кончиках пальцев – или это кожа Мерлина, искрящаяся, распалённая желанием. Юный маг не смел отпустить Короля вновь и перехватил его за запястье, разворачиваясь лицом. — Хочу, — улыбнулся он несмело и, кабы утопить свою печаль, ласково погладил руку короля большим пальцем. Артур посмотрел на него с лёгким изумлением, смешанным с предвкушением. — Что? — Тебя, — наконец произнёс юный маг, чувствуя, как сердце срывается и трепещет – вместе с артуровым, — и всегда хотел, всегда желал только тебя. Больше мне ничего не нужно. Артур замер и покраснел – и, о Господи, впервые в своей жизни он разделял с другим человеком одно желание, восхитительное, вызывающее радостное томление в сердце – желание, затмевающее всё прочее. Желание быть ближе, желание быть целым. — Но Гаюс может вернуться... — замешкался король, озираясь с недоверием на приоткрытую дверцу. — Не вернётся... — пылко прошептал Мерлин на вздохе, подкрадываясь к нему со спины на коленях, и чувственно целуя в шею, утыкаясь в неё кончиком носа с невыразимой нежностью и упиваясь родным запахом. — Но, Мерлин, — Артур, с тяжело вздымающейся грудью от жарких поцелуев, вынудил юного чародея чуть прерваться и повернулся лицом, — ты ведь говорил, что не готов, ты говорил, что боишься. К тому же, ты ещё не до конца поправился, тебе нужно... Мерлин закатил глаза в раздражении. — Прошу тебя, просто заткнись и займись со мной любовью, пока я не передумал, — прошептал юный маг как можно нетерпеливее и, уловив хитрую улыбку медленно возбуждающегося Артура, пылко обхватил ладонями его лицо и вовлёк в невинный, целомудренный поцелуй, растопивший сердца обоих. Король целовал жадно, лаская языком, скользя им меж желанных влажных губ — диву даваясь, изумляясь тому, как тосковал по ним, разнеженным и доверчиво-податливым касаниям, и чуткости, что умиротворяла — а юный чародей вжимался всем телом и, не умиряя свой пыл, не унимаясь, увёл ладони на клокочущую грудь и без стеснения опустился ниже, к животу, забираясь под рубашку... Артуру даже приходилось отрываться от его губ, чтобы сиюминутно взглянуть на его расцелованное, очарованное лицо, упиваться прелестными его очертаниями – безусловно, уповать и на изящные ловкие руки, бесстыдно блуждающие под рубахой, оглаживающие округлые бока и чуть втянутый от возбуждения живот. Юный чародей то приподнимался на коленях, суетясь, то вновь приникал к бёдрам с жадностью и, на долю мгновения отстраняясь от губ, дабы отдышаться, целовал с ещё большей любовью. Мерлин, милый Мерлин... И вот они, чутко угадывая желания друг друга, сидя на корточках, целуясь на маленькой кровати с открытыми сердцами, свободными, словно полёт журавля – под мирное стрекотание цикад и сверчков... Чары более не владели Мерлином – и он прекрасно понимал, что желает отдаться целиком, и всё, что ему нужно, – чтобы принц принял его. Не было более той преграды – когда они страшились касаться друг друга. Надо сказать, Артур был в восторге от раскрепощённости юного мага — не взирая на всё, тело его было изумительно отзывчивым, пленительно влекущим к себе в постели — что с восхитительно расцветающей на припухших губах улыбкой, начал потихоньку опускаться на спину, увлекая короля за собою. Он не ощущал себя, раскинувшись под Артуром, целующим в шею отрывисто, беззащитным, безвольным – напротив, сознание того, что всё в руках его короля, что он наконец даст себя чувствовать, волновало, одурманивало пуще прежнего, до умопомрачения. Воздух меж ними заискрился, когда Мерлин, захныкав от накатившего волною желания, беспомощно вскинул бёдра, а разгорячённое дыхание у виска распаляло кожу, и юный маг сознал, что возбуждается – и, что хуже, почувствовал пахом, что и король... — О Боже, — щёки его раскраснелись, когда он взглянул на их переплетённые меж собою тела. — Ты правда хочешь этого? Мерлин закивал яростно, шепча без конца: «Да, да...», сливаясь со стонами Артура. Желая большего, чародей со страстным полустоном развёл колени, позволяя королю устроиться меж его раскрытых ног и приникнуть ближе — и Артур огладил внутреннюю сторону его бедра и неторопливо, но с чувством толкнулся вперёд, на полпути целуя обнажённую, вздымающуюся неровно грудь – и вновь возвращаясь к шее, полюбившейся ямочке меж ключицами и румяным ушам с чувствительным хрящиком – и вновь, вновь рвано толкался. Мерлин запустил пальцы в волосы короля и спустился ладонями к спине, сжал ягодицы; одну ногу он закинул ему на талию, жаждая слиться с ним воедино. — Ах... — юный маг лепетал в блаженной истоме, поджимая ноги и сминая простыни – ещё толчок бёдрами, и его искушённое тело исчерпает своё терпение. — Артур... Сними. Сквозь пелену нежности король всё же кое-как воспринял просьбу, стянул с себя рубашку — волей случая сорвав парочку пуговиц — и освободил своего возлюбленного от брюк – чуть приспустил подрагивающими руками и, сняв, отбросил небрежно на другой конец комнатки. Артур окинул обнажённого Мерлина потемневшим, совершенно очарованным взглядом – и принялся осыпать мокрыми поцелуями грудь, живот, вылизывать языком солоноватую кожу, чувствуя, как юный маг извивается, усладой для ушей постанывает сладко и невольно подкидывает бёдра, ибо низ живота приятно тянет, как гулко отзывается его разомлевшее сердце, как сами собою закрываются веки и распахиваются на судорожном выдохе ресницы – и как всё выше закидывает ногу, обнимая крепко, выше по талии. И ниже, ниже... Ниже... Артур был там. С уст сорвался короткий стон. Ради всего святого, Мерлину даже и в голову бы не пришло, что Артур, бывший принц и нынешний король, способен вытворять подобное языком – приближая к неминуемой разрядке, что ему подобает уметь ласкать так, мучительно медленно. Юный чародей, чуть приподнявшись на локтях, блаженно запрокинул голову и прикрыл глаза, силясь не вскидывать бёдра — для того нужно было неплохое самообладание — и коснулся волос короля, аккуратно перебирая прядки: просто, чтобы было, за что держаться. Вся кровь отхлынула к паху, а сердце – оно неистовствовало, нисколько не жалея. — Артур, я сейчас... — и вновь с протяжным, особенно громким стоном наслаждения откинулся на подушки, а Король быстро отпрянул, дабы не предвосхищать близкий конец, с пылом прижался к губам Мерлина, издающим столь сладкие, нежные, жалостливые звуки, похожие на ласковый лепет, в награду за терпение, и вспотевшими ладонями прижал тонкие запястья его к кровати. Все мысли его и желания сошлись на одном, разом, слившись, и он взмолился: — О Господи, прошу, давай... Не могу больше... — Приступим к делу? — хитро улыбнулся Артур и коротко поцеловал его в кончик носа. — Как скажешь. Всё существо Мерлина заликовало и задрожало в сладостном восторге, всем сердцем позволяя Артуру опустить руку ниже, так низко, насколько возможно, переходя всякие границы – но, боже правый, как же он переживал, что сделает что-нибудь не так, как нужно – и он тихо захныкал, как только пальцы шепчущего успокаивающе короля одним плавным движением уже скользнули меж их разгорячённых жаждущих тел. Дабы унять дрожь юного мага и постараться утешить, Артур покрывал крохотными, нежными, любовными поцелуями всё податливое его тело, и тот доверчиво откликался, забываясь, захлёбываясь в стонах, что хотелось ловить с его губ, и поощрениях – шепча благодарности, мурлыча под нос литания «как хорошо», отчаянно касаясь короля в ответ, с удовольствием ощущая под ладонью сильные мышцы, жадно, в порыве, находя его губы своими и сминая их в чутком поцелуе. Артур бережно растягивал его – Мерлин даже пытался торопить, хитря, подаваясь навстречу пальцам, узкий, как игольное ушко, потому что сила удовольствия становилась невыносимой, и внутри всё расцветало, но король был неумолим и совершенно аккуратен – и пресекал все маленькие попытки баловства: дразнил, замедлялся, доводя тянущейся, томительной лаской до блаженного, полусознательного состояния... Ладони юного мага плавно переместились на спину — но никогда не находились в одном месте, а путешествовали, что, безусловно, распаляло Артура, принуждало двигать пальцами быстрее — а ноги нетерпеливо сжались где-то на талии, дабы король прижимался глубже, и они оба смогли почувствовать друг друга сполна. Раскрасневшийся юный маг недовольно запыхтел и на одном дыхании, в сердцах воскликнул: — Если ты сейчас же, сейчас же не... — и спустя мгновение злость Мерлина как рукой сняло, и он замер, хлопая ресницами рассеянно, ощутив, как всё начинается, и позвал короля немножко испуганно, ища его округлившимися бархатными глазами: — Артур, ты... Но Артур был прямо над ним – и одновременно в нём. — Я здесь, здесь, — целуя в макушку, чуть трепещущие веки, сжимающиеся от непривычных ощущений, озарённые розовым румянцем скулы, гладя по щеке заботливо, шептал король, устроившийся меж его бёдер и медленно, аккуратно, поступательными движениями, со стоном заполнявший его. — Ты как? — Н—нормально? — чуть рассмеявшись, отозвался юный маг, не вовсе осознавая, что происходит, с лёгким вопросом и приподнялся на локтях, чтобы дотянуться до губ, которых столь желал, и вновь опускался обессиленно. — Ты уже?.. — Уже, — улыбнулся Артур – и чародей почувствовал его изнутри, то восхитительное, живительное чувство полноценности, и мелко задрожал; король вдруг склонился над его лицом и выдохнул со смешком, уткнувшись носом в шею, не прерываясь ни на короткое мгновение: — Но, если расслабишься ещё, буду тебе очень благодарен. И юный маг, улыбнувшись, постарался, ради их же блага, в надежде, что сможет принять его до конца – и почувствовал свои старания; Артур заполнил его. О, эти первые ростки удовольствия от близости запомнятся ему надолго и будут ещё заставлять краснеть и глупо улыбаться! Как он ранее жил без чувства – что целый, с незаполненной чужой плотью пустотою? Разлившийся в животе жар прошёлся по линии позвоночника сладостной, изумительной дрожью, залил ушные раковины и расправил сжатые королём безвольные плечи, и он выгнулся на постели, вскинув бёдра, словно расцвёл изнутри, и оторвался от неё. Он притянул талию короля ещё ближе — обхватил руками его шею, немо взмаливая о поцелуе, что заглушит, утишит, усмирит бьющееся в унисон сердце — и тот приник к нему животом, рвано, в порыве пылающей страсти целуя. Толчками врываясь – и вновь уходя, оставляя за собою столь же неутихающее, щемящее желание вернуться. Он раскрывал грудь, словно бутон розы, с чувством, как внутренности разжигает волна удовольствия, вынуждая просить у Артура большего, двигаться быстрее, раскрывать колени, запрокидывать голову, открывая прелестную шею. С уст его просилась мольба, сливающаяся со слезами. Артур перенёс дрожащие ноги Мерлина к себе на плечи и вошёл вновь, резко, задевая клочок нервов, вызывая у чародея целую вереницу новых стонов и расшатывая несчастную кровать – а на этот раз прижимая запястья его к постели — и нежной грубости той юный маг был несказанно рад. — О Боже, Артур... — Мерлин не сдержался; он уже чувствовал, как близится к разрядке, и стонал. — Скажи, — бессвязно бормотал король ему на ухо, дыша разгорячённо и чуть кусая очаровательно оттопыренную мочку, — скажи, как ты хочешь... И юный маг точно знал, что хочет «быстрее», и желание его совпало с желанием Короля – и они оба слились в едином порыве, становясь единым целым. Король – отдавал, а возлюбленный его – принимал и неумело, с прелестной наивностью отвечал, чувствуя себя желанным, позволяя сильным рукам раскованно блуждать по его хрупкому телу, сцеловывать с пухлых губ стоны – и отзывчивостью, чуткостью своей разжигал обоюдно их вырывающиеся из груди сердца. И создана была ли близость лишь для низменного слияния двух грешных тел, создано ли тело для тела? Или, быть может, она – лишь тонкая нить, лишь щедро дающая возможность сполна почувствовать души друг друга, быть ближе? Артур замедлялся – и широкие напряжённые бёдра его двигались напористо, с пылом, и он задерживался глубоко-глубоко внутри и приникал жаркими губами к вздымающемуся трепетно животу, словно сходя с ума от его запаха; он вздохнул глубоко, прижался к юному магу и, поглаживая его хрупкие руки, целуя их в запястье и ложбинку меж в предплечье, крупно задрожал. Мерлин выгнулся в пояснице – и, выкрикнув заветное имя, распахнул глаза. И даже если бы всё кончилось для обоих чуть позже – юный маг бы пожелал, чтобы король остался там вечно. Не для того, чтобы вновь пережить маленькую смерть, вновь пережить то, как Артур излился в него – а лишь, чтобы остаться целым. И расцвёл. — Мерлин, — обмякнув, прошептал Артур с любовью, опускаясь с юного мага на кровать, совершенно обессиленный и ещё долго исступленно обнимал, целовал его, разомлевшего, блаженствующе улыбающегося, запыхавшийся, куда придётся, в светлую грудь и сияющие щёки. — Боже, Мерлин... * О, очаровательнейших очей утро!.. Прежде оно неизменно начиналось с ворчаний и увещеваний старого лекаря и сулило дурное расположение духа на весь день служения у Артура – но, к своему счастью, юный чародей с улыбкой ощутил, как его со спины оплетают крепкие, но в меру нежные артуровы руки – и оба они, не обременённые будущностью забот, тонули на большой и мягкой королевской кровати, с макушки до щиколоток окутанные в рассветные лучи солнца. О Боже! Мерлин едва вспоминал, как они от его комнатки добрались, целуясь, по стенам, до королевских покоев и продолжили незавершённое. Всё существо Мерлина занежилось, засветилось от счастья, что так кстати легло на его уныло опущенные плечи – быть может, и в сердце его разливалась отрада от проведённой ночи, и искушённое близостью тело его затрепетало; всё, он более нет его девственной невинности, от чар которой юноши в своё время, в самый расцвет души, так старательно пытаются освободиться. Артур всё ещё дремал и беззаботно сопел в его шею; юный маг аккуратно снял с себя руку, кончиками пальцев щекотавшую живот — отчего король нахмурился во сне и заёрзал, в надежде вернуть свою драгоценную пропажу на излюбленное место — и развернулся к нему лицом. — Артур, уже утро, — чародей погладил его тыльной стороной ладони по щеке, но король лишь тоскливо потянулся к нежности в ответ и, вздыхая и ворча, перекатился с бока на спину с ленцой; Мерлин надул губы обиженно и легонько потряс Артура за плечо. — Вставай. Король замычал – а юный маг был очарован и зол одновременно. — Осёл, — процедил сквозь зубы неискренне; он желал расцеловать каждую складку на его прелестном, волевом лице и стукнуть по голове за неподобающее поведение – но выбрал лишь одно, сиюминутною тревогой, мукой занимавшее его влюблённое юношеское сердце. Склонился и принялся с животрепещущей увлечённостью целовать его полудремающие веки. Неужто даже проявленная забота ненаглядного слуги не сможет пробудить его? Забывшись, порхая губами по коже, не целуя, по скуластым щекам, носу с бугристой горбинкой, бездумному челу, с чуть ниспадающими на него светлыми прядками, виску и волевому подбородку – а потом, словно очарованный любопытный созерцатель, потёрся кончиком носа о скулу и прильнул к шее; сжатые в плотную линию губы короля тут же разомкнулись, и — Мерлин почувствовал — Артур воздержался от желания завершить своё напускное лицедейство. Каково же самообладание! Укусил за ключицу и, поглядывая из-под полуопущенных ресниц с лукавством, проложил дорожку по животу – к распускающимся, словно послушные цветочные лепестки, бёдрам, и паху. Артур сжался – и, когда юный маг уже сел на его сверху — прекрасно понимая, что это будет весьма действенно — рассеянно распахнул глаза. — Попался, — возликовал Мерлин, не покидая бёдер принца, а с какой-то мятежной игривостью, льющейся чрез край, ёрзая на них — и возбуждая тем не самые благородные чувства — склонился над его лицом с упоением, весело улыбаясь. — Ты не спал, так ведь? Милый, милый Мерлин... — Мне было любопытно, — сплетая пальцы у него на затылке, говорил король, но старательно не глумясь, — насколько далеко ты зайдёшь. — Всем твоим прихотям я потакать не обязан, — защебетал юный маг, вмиг столкнув разыгравшуюся манию величия своего принца с отвесного обрыва, и открылся, словно сознав по чьему-то повелению, что следует раскрыть свою суть, краснея с благоговейным, теплящим щебетанием в груди, водя кончиками пальцев по волшебной дорожке от шеи до мужественной скулы: — Но, надо признаться, вчера я был согласен на что угодно, лишь бы это случилось. Артур вообразил, будто Мерлин и прежде имел то обманчиво-невинное выражение лица, что было нечестным с его стороны, а таил за ним – распаляющееся желание, возмутимо-сильное и возмутимо-сдержанное. Даже когда купал короля в чане с водой: омывал светлые волосы, рисовал круги на широкой груди с завороженной улыбкой, словно и не замечая, как Артур вздыхает, в удовольствии тянет ноги, сжимает бортик ванны покрасневшими от горячей водицы руками; в завершении же оного действа он лишь со страшным сожалением смывал всё водой. — И случилось это не однажды, — ухмыльнулся Артур с запозданием. — Я надеюсь, ты не жалеешь? Жалеть! Мерлин расхохотался. — С чего бы мне жалеть? — подивился он. — Стал бы я жалеть о том, чего так долго желал? Глупости. Артур улыбнулся и вдруг на мгновение взял руку юного мага в свою, на что тот откликнулся с немым вопросом на устах, чуть помедлил, самозабвенно поглаживая её большим пальцем, и нахмурил переносицу, словно в думе. — Я хочу кое-что сказать, — неуверенно произнёс он, не поднимая глаз, будто с лёгким вопросом-разрешением. Мерлин с любопытством вскинул брови и ответил на особенно яркое прикосновение руки короля лёгкой улыбкой. — Что? — с лукавой дразнящей интонаций спросил юный маг. —Всё-таки хочешь посадить в колодки за вчерашнее? Помотал головою, подсадил к себе ближе и, не отпуская руки, с осторожностью заглянул в его бархатные, кроткие глаза, словно неосознанно подчёркивая важность того, что он собирался — или же нет, решился — произнести, что пугало его дотоле. — Я люблю тебя, — тихо признался Артур, усаживая юного мага себе на колени, – и, казалось, губы его, в плену страшных терзаний, даже не пошевелились, словно говорила одна лишь его душа; а взгляд – он вызывал нескромную жалость, сжимающуюся вот здесь, в ямочке поодаль от сердца, жалость и безграничную любовь, которую королю столь долгое время не хватало храбрости выразить. — Ты такой нелепый, Мерлин, такой немыслимый, непроходимый болван – но я люблю тебя. Я устал отрицать это чувство. Я устал отрицать то, что уже давно живёт во мне и не даёт покоя. Юный маг застыл в нерешительности, не ожидавший услышать заветных слов, тешивших его сердце лишь в грёзах – и из глаз его брызнули слёзы: столь сильным оказалось его впечатление, когда он взглянул на Артура, с таким жалостливым, раскаивающимся выражением лица. — Ради всего святого, — прошептал Мерлин, улыбаясь счастливо, целуя Короля в губы и веки, прижимаясь всем телом, — я тоже... — и почувствовал тёплый вздох облегчения на своей шее, когда Артур принял его в свои объятья, когда обнимал с любовью, на кровати – и никогда в жизни они оба не нуждались так в другом человеке; когда это становится единственным, чего ты желаешь. — Я тоже... * Свежие воспоминания об утре в чистой королевской постели озарили лицо поглощённого рутиной юного мага нелепой улыбкой – которая возникала на его губах невзначай, напоминая о незримом счастье быть любимым, неравнодушная и кроткая, прелестно сочетавшаяся с хлопающими тёмными ресницами и завораживающе одурманенным взглядом. Столь долгое время он щеголял по свету, ища этого окрыляющего признания, а оно жило рядом – в человеке, которого он столько раз отвергал в сердцах, сочтя глупцом, в мужчине, которому поклялся служить — за кольцом гор, за тысячей Британских морей, кишащих чудовищными существами — защищать ценой собственной жизни, оберегать ценой своего сердца, которое ныне разделил с ним и которое отдал бы без раздумья, словно безделицу, лишь бы исполнить свой долг. Да, Мерлин мог бы назвать своё рвение глупым и даже посмеялся бы над своим неблагоразумием в мгновения помутнений – но оно шло от души, а то, что идёт от души – заведомо – не ложь. Оно есть самое правильное, то, что ведёт и то, что не подводит. И юный маг осознавал, со всей глубиной и самой что ни на есть сильной, божественной верой, что это порицаемое всеми безрассудство однажды спасло ему жизнь – и любовь, очутившись на распутье, пересилила проклятье, сразила злые чары. Что, в сущности, делало Мерлина великим, отчего воспылало его львиное сердце? — вовсе не Божественное предназначение, которое суждено было исполниться по предречению друидов, а – любовь к королю. И сейчас Мерлин ждал его, ждал сильнее, чем когда-либо, словно нищий нуждающийся на Рыночной улочке, – ждал, покуда не распахнётся дверь и Артур, утомлённый совещаниями, не бросит ему в спину колкое, но столь признательное и любовное замечание о бардаке в покоях. А Мерлину, пожалуй, придётся вновь выслушивать недовольное бормотание о худшем и наибезобразнейшем слуге в пяти королевствах, а потом ловить то ворчание губами с родных уст и смеяться в поцелуй – потому что иначе Артур не прекратит свою болтовню о грязных сапогах и об «ушастом проказнике», которого следовало бы заковать в колодки, в целях воспитания. Но, конечно, король никогда не говорил всерьёз, даже когда после поцелуев бросал короткое – «займись делом», с едва скрываемой улыбкой благодарности за нечеловеческое терпение. Потому что упрямства у короля Камелота было не занимать. И вот сейчас – Мерлин протирал стол неряшливого Артура, неспособного привести свои собственные покои в относительный порядок, дабы облегчить задачу своему слуге: скажем, в поиске сапог. Он так увлечённо проводил тряпкой по столу, напевая песенку робким, мелодичным тембром, так увлечённо смахивал пыль, приподнимая чернильницу, бумаги и пылающий канделябр, протирал, наклоняясь и крутясь, стройные резные ножки, что не заметил, как король вернулся – и долго, пользуясь своим счастливым положением незамеченного, следил за изящными, суетными движениями своего нерадивого слуги. — Если хочешь, можешь на этот стол залезть, — наконец фыркнул Артур, с ленивой неторопливостью закрыл дверь на ставни и подошёл к нему со спины с расслабленной улыбкой. — Ну, чтобы было удобнее. Улыбка Мерлина становилась всё шире – но он не поворачивался и с невозмутимой увлечённостью продолжил свою уборку. — Мер-рлин, — позвал Артур, растягивая согласные в единый мягкий, дразнящий лепет, и оплёл талию юного мага сильными руками, утыкаясь носом в шею, — заканчивай. В покоях и так чисто. Ты всё вычистил до блеска. Мерлин не удержался, без тяжести в сердце поддаваясь искушению, и ощутимо коснулся ладонями тёплых ладоней Артура, на своём животе — которые явно блуждали там неспроста — и блаженно расцеловал пальцы, пересчитал все до единого. — На что-то надеешься? — хитро прищурился юный чародей, чуть повернув голову к королю – чей взгляд тут же по велению воспылавшего желания заискрился. — Я вижу тебя насквозь. Как тебе всё с рук сходит? — он вновь вернул ладони короля на свой живот, по сиюминутной нужде. — Что бы сказал Совет, если бы узнал, чем мы здесь занимаемся? Артур задумался. — Даже не знаю, — улыбка и поцелуй в плечо, — они бы сочли своего короля завоевателем сердец – даже сердца такого круглого болвана, как ты, — Мерлин прыснул со смеху, невольно запрокинув голову, и случайно ударился о лоб Артура; тот ойкнул, сощурился и потёр ушибленный лоб. — О Господи, зачем я в тебя влюбился? Всё понять не могу. Мерлин повернулся и рассмеялся обречённо – лицо у его короля было жалостливое. — Знаешь, — юноша умиротворённым, успокаивающим жестом приник губами к его лбу — Богом клянусь, вовсе не неуклюжая нежность — и кротко взглянул в глаза, смирённые лаской, — мне кажется, это судьба, Мой Король. Артур приподнял бровь недоверчиво. — Ах, а ты, значит, у нас в судьбу веришь? — Порою мне кажется, что ты непроходимый осёл. Что ты невыносим, — король усмехнулся, опустив голову, словно подумал: «Хорошее начало». — Но со временем я полюбил это в тебе – потому что, если любить, то любить всего человека, со всеми несовершенствами, вопреки всему. И по какой-нибудь любопытной причине сейчас я начинаю осознавать, что полюбил тебя именно несовершенным. Я полюбил болвана, неисправимого, беспомощного болвана, белоручку, не умеющего даже одеваться, и нисколько о том не жалею. — И ты дальше будешь терпеть это во мне? — с неверием взглянул на него король, но ладонь, что легла на его щёку, и бархатный взгляд тотчас развеяли все его былые сомнения. Умел же Мерлин убеждать – ах, как умел, без особого усилия. Со всей своей нелепостью мог внушить сердцу любую, даже самую бесстыдную, самую глупейшую глупость. — Буду, — улыбнулся юный маг, зная, как ответ невыразимо важен для Артура. — А ты – ты будешь? Невозможно было противостоять этому очаровательному созданию – ставшему всем самым светлым, добрым на свете, воплощённым в одном изумительном теле, по скромному прозвищу – «Мерлин». — Куда же я денусь? — прошептал Артур, обольстительно улыбаясь, и нежно притянул млеющего юного мага к себе – и посмотрел точно в его голубовато-серые глаза с пёстрой радужкой в сердцевинке, тихо наливающиеся слезами. — Я никогда не отпущу тебя, слышишь? Мне ничего не нужно, ничего, только ты, Мерлин. Делай, что пожелаешь, но я всегда буду рядом. — Когда же ты успел стать таким чувственным, Артур Пендрагон? — чуть дрожащим шёпотом спросил Мерлин, не утаивая счастливой улыбки – и помня, каким бесчувственным, чёрствым чурбаном был его Принц ранее. И Артур знал ответ – и был он до смешного прост. — Когда встретил тебя. Всё затмили слова Короля – которые столь долгие годы стремились высвободиться и лишь благодаря юному магу, благодаря его чуткости и нежности, сердце юного наследника растаяло. Оно поддалось. И в том разоблачении — Мерлин чувствовал душой — крылась его маленькая победа. Они долго целовались той ночью, не позволяя ни одной живой душе нарушить их покой. И в продолжение всего их вечера – и, быть может, всей оставшейся жизни – их сердца вспоминали мягкий напев, прелестный мотив:

Скажите ему, пусть он соберет с него урожай кожаным серпом, Петрушка, шалфей, розмарин и чабрец, И сложит все в связку вереска, Тогда он будет моей настоящей любовью.

— Артур? — позвал его юный чародей. — У тебя так сердце бьётся, — заметил он безошибочно, с улыбкой. — Это оно так на меня реагирует? Король хитро улыбнулся – но не ответил. — Знаешь, о сердце, — прошептал Артур нежданно-негаданно, наклоняясь к его губам, никогда прежде не бывшим столь податливыми, после жарких поцелуев и короткого мига блаженства, и прикрыл глаза, позволяя мыслям танцевать под своими веками. — Кажется, я ошибся. Я не обладаю львиным сердцем, нет, я ошибался с самого начала. Оно находится здесь, — он ласково положил руку на грудь Мерлина, где безутешно билось сердце – влюблённое, чистое и свободное, и улыбнулся. — Оно у тебя, Мерлин. Лишь у тебя. И Артур знал — ох, как же знал — что ту настоящую любовь он ни на что не променяет, не будет столь глуп, столь самонадеян. Он будет любить до скончания своего века, покуда души их ещё живы и прах их тел не развеян над скалистым побережьем. А они – это всегда — навечно — Король и его храброе Львиное сердце.

Конец.