Львиное сердце

III

«Колыбельная для Принца»

В холодном поту, с именем принца на иззябших сизых устах — прежде негласным, словно запретным — Мерлин распахнул глаза и беззвучно закричал, не помня себя от невыразимого, жгучего ужаса, не сравнимого даже с благоговейным страхом перед собственной смертью. Он словно проглотил собственный язык, беспомощно шевелил губами и лепетал одно лишь имя – Артур, будто боялся, что оно растворится в воздухе, если не позвать его отчаянно, не воззвать с любовью. Сознание заполняла звенящая ночная тишина, пустота и тошнотворный, суеверный, волчий страх. Юный маг, не переставая, чувствовал призрачные поцелуи Артура — распаляющие раздразнивающие — оставившие незримые следы на тонкой левой руке, на плечах, ключицах и шее – и безвольное мёртвое тело, упавшее на его грудь чудовищным грузом тысячелетий. Тот, кого любил Мерлин, тот, кому его ненаглядное сердце всецело было отдано – умирал, умирал на его руках. Лишь когда юный маг нашёл наяву горячечными глазами живого Артура, нежно прижимающегося к нему во сне и сопящего умиротворённо, сердцебиение его начало потихоньку выравниваться. Он провёл ладонью по вспотевшему лицу и, не сдержавшись, с чувством коснулся руки принца, словно желая убедиться в том, что с ним всё хорошо – неосознанно повторяя то же ласкающее движение, что проделывал и Артур. — Это только сон, — убаюкивал и утешал Мерлин себя надеждами, тихим неслышным шёпотом, глядя на тлеющий костерок. Принц слегка засуетился, нахмурил переносицу и, разбуженный суетой своего слуги, приоткрыл слипшиеся веки. С улыбкой облегчения, но с неутихающим в душе страхом, юный маг подумал – жив, он жив. Артур жив, и ты будешь оберегать его, отдавая всю любовь без остатка, делясь ею без желания получить нечто столь же робко-откровенное взамен. — Мерлин? — хриплым сонным голосом позвал его Артур и, увидев на лице того необъятный испуг, обеспокоенно тронул за плечо. — Мерлин, что случилось? — Кошмар... — юный маг потряс головой, не желая ведать принцу о всех подробностях сна — как и любому другому — и тщетно пытался улыбнуться. — Ничего особенного, просто... сон. — Не бойся, я здесь. Не дам в обиду беззащитную барышню, — улыбаясь краешками губ, поддел его Артур и лёг обратно, на согретый теплом тела плащ. — Спи. Но Мерлин более не нашёл в себе сил уснуть: всю ночь кряду он провёл, защищая сон своего Принца, жизнь коего оказалась важнее его собственной – готовый закрыть своим телом и погибнуть, борясь за будущее юного короля. * Королевство расцветало к лету, урожайному и оживлённому, готовившему перемены, а к зиме, угрюмой и промозглой, сулившей разорение, – досадно увядало. Мерлин, словно чуткий лютик-цветок, очарованный июньскими пейзажами и несносной знойной жарой, когда даже походы с принцем Артуром благоприятнее — и совершенно невозможно словить простуду — также немножко увядал, но душевно. Близилась зима – а значит, снам, кошмарам, что не давали ему покоя почти каждую ночь, суждено было сбыться уже к декабрю. В туманных Британских островах, конечно, редко выпадал снег, разве что на самом севере и в ненастную непогоду, часто нападавшую на королевство Ценреда: он ведь по натуре колдун, заговорщик, завоеватель, и даже погода, невзлюбив короля, посягает на его владения. Быть может, та башня – именно в его королевстве? Так что же с душой Мерлина? Дурные сны не покидали юного мага несколько долгих месяцев, заставляя его чувствовать себя беспомощным и уязвимым, без устали оттачивая его сердце, словно коварная морская волна. Башня и смерть Артура – вновь и вновь. Сродни муке. Он рассказывал старому лекарю о тех кошмарах и с суеверным страхом счёл их вещими, промолвив, что сбудутся они, если не завтра, то ближайшей зимой. Гаюс, конечно, не унывал и надеялся на лучшее, всячески отрицая пророческую сущность этих самых снов – но повторялись они довольно часто, словно предостерегая, оберегая! Безусловно, Мерлин умолчал о последнем сне, с участием принца — очень участливым участием — иначе бы сгорел со стыда при лучшем раскладе. Прикосновения, поцелуи и вновь прикосновения, чувственные и распаляющие... Неужто и этот вещий сон может сбыться наяву? На расспросы лекаря он, потирая полыхающий затылок, бурчал о том, что «Артур просто умер и всё», в силу своей невозможности лгать и сочинять прекрасные длинные речи, что могли бы убедить человека, а не поставить его в дурацкое положение. Во снах было всё одно и то же, хотя более всего они напоминали видения – яркие, живые, что легко можно спутать с явью. Они заманивали юного мага на самое дно его души, словно сирены, лукавые девицы, утаскивающие заблудших моряков на морскую глубину. После раздумий о своей судьбе и о видениях Мерлин вышел из комнатки, решив не испытывать стальные нервы Артура и прийти к нему вовремя, и встретился взглядом с Гаюсом, который, кажется, ждал, пока он проснётся. Юный маг устало провёл ладонью по лицу, вздохнул по обычаю, запустил пальцы в спутанные неряшливые волосы и попытался изобразить счастливое выражение лица – но выглядел Мерлин всё же так, словно всю ночь пробыл в таверне, утоляя жажду элем, а вернее, целыми бочками эля. — Ну, что у тебя на этот раз? — лекарь надел очки и принялся толочь травы для зелья. — Всё та же самая башня... — пожал плечами юный маг, со столь сокрытым равнодушием, словно его это совсем не трогало. — Ничего не меняется, Гаюс. Я словно заперт в собственном теле, эти сны не дают мне покоя. Гаюс отложил пестик и внимательно проследил за отвернувшимся Мерлином, тихонько менявшим равнодушие на рассеянную обеспокоенность. — Мерлин, послушай, — обратился к нему лекарь с бо́льшим участием — а если быть точным, к его спине. — Мне кажется, ты от меня что-то скрываешь. Ты ведь знаешь, что можешь мне всё рассказать, я не осужу. Одна голова – хорошо, а две – лучше. Ты точно всё рассказал? Задумчивая спина Мерлина выразила искреннюю признательность за заботу и соизволила развернуться. От кончика носа до лопаток юный маг заливался румянцем – нет, не мог он рассказать Гаюсу! Слишком, слишком стыдно! — Да, Гаюс, — вздохнул он, стараясь не потеть и не заикаться. — Зачем мне что-то скрывать? Мне и так не по себе. У тебя есть какие-нибудь новые мысли по поводу этих снов? Лекарь сначала выразил недоверие, но затем смирился, зная, что этого нерадивого мальчишку не так-то просто раскусить, даже учитывая то, что он – совершенно неумелый маленький лжец. — Давай для начала проясним, — начал Гаюс, усевшись за обеденный стол. — Что за башню ты видел? — Я думаю, это была башня в королевстве Ценреда, в лесах Меридора. Ветхая, полуразрушенная. Я был там почти полностью обнажённым и поминутно чувствовал страх. Всё это происходило словно наяву, — с досадой добавил Мерлин, крутя в руке ложку с понурым взглядом. — И ощущения... Они были такими яркими, что я чуть не спутал явь с реальностью. — Я хочу верить в то, что это всего лишь сны, но... — нагнетая, произнёс лекарь. — Вероятно, это видения. — Видения? Мерлин вскинул голову и на мгновенье замер с вопросом на устах, будто осмысливая и обдумывая произнесённые Гаюсом слова. Видения... Если сны вещие, пророческие, значит ли это, что Артур – на волоске от гибели и погубит его... близость? Или нечто иное? Мерлин не мог убежать от этой мысли, она преследовала галопом, опережая его собственную тень. Неужто он станет погибелью Артура? В видениях, с участием принца, он чувствовал страсть меж ними и неизменно разжигающуюся в нём самом, и когда оставалось лишь одно касание до полной близости, одно-единственное – магия в нём взбушевалась и сожгла бы дотла всё вокруг, если бы Мерлин ей покорился. Выходит, именно он стал погибелью Артура. — Ты думаешь, они вещие? — с испугом переспросил он. — Я не думаю, Мерлин, я боюсь этого. Быть может, сны каким-то образом связаны с твоим проклятьем. Чары его сильны, они могут пытаться воздействовать на твоё сознание. — А что, если магия оберегает меня? Пытается предупредить? Гаюс мрачно вздохнул и заключил неутешительно, словно вынося приговор: — В любом случае, Мерлин, нам остаётся лишь ждать. Ждать смерти Артура – нет, Мерлин ждать не намерен! Быть может, пришло время Мерлину защищать Артура? Но... Как бы ни сложилась судьба, куда бы не послал Мерлина его жребий — за кольцо гор, за тысячу Британских морей, кишащих чудовищными существами, — он поклялся себе защищать наследного принца даже ценою собственной жизни и заботиться так, как никто и никогда не заботился. Даровать всю любовь и, если потребуется, предать тело и душу, принести себя в жертву. Ведь Артур переживал тяжёлое время – его отец, Утер, занемог месяцем ранее, и даже придворный лекарь не смог помочь ему. Именно сейчас Принцу, ослабленному душой и сердцем, нужна поддержка. Ему нужен Мерлин. * Болезнь Утера пошатнула Артура и вселила в его душу отчаяние — в душу сильного, храброго принца. И случилось всё по воле случая одним осенним утром, без особой на то причины; и даже придворный лекарь не смог понять истинную природу недуга короля. Король лежал на высоких подушках, бредил в горячке, рука его не шевелилась, и с губ срывалось бессвязное бормотание. Один-единственный Мерлин, стоящий подле принца, словно хрупкая тень, его второе сердце, правая рука, слышал, как Артур чуть плакал, сидя у изголовья кровати. Болезнь Утера возложила на него большую ответственность – ответственность за королевство, и должен был стать заменою отца, в столь юном возрасте. Мерлин впервые видел Артура таким сломленным и даже возгордился привилегией, что смог заглянуть в его душу ещё глубже. Обычно Артур не открывал свою душу навстречу другому человеку, не ведал никому её тайны, и был достаточно скованным в выражении чувств — в чём, несомненно, сыграло роль воспитание Утера — но Мерлин не был дураком и замечал крошечные проявления треволнений сердца. В коротком кивке благодарности, в добром слове... Или в действии, не нарочно показывающем изнанку того, что таится внутри. Вот, например, как Принц не с того, ни с сего подошёл к юному магу и поправил соскользнувший с его шеи платок, тонко подметив, что ему следовало бы купить новый, потому что этот совсем износился. Забота ли? Дружеское замечание? Или, вместо мягкого намёка на то, что у Мерлина руки растут не из того места, вежливо просил того, чтобы, под стать слуге, был поаккуратнее и не гремел посудой. Порою Артур, конечно, срывался и прогонял Мерлина, но тот терпеливо сносил все его выходки, зная, что вскоре всё образуется, и просто ждал. Ждал, когда столь привычный ему Принц, отзывчивый и верный, вернётся вновь. Он и ныне сидел и ждал, когда закончится тренировка принца. И если обычно он следил за движениями меча в руках Артура безмятежно, бегло, исподтишка, то сейчас взгляд его был сражён любовью, блуждал по самому Артуру. Сердце-предатель, взор-предатель! Артур был силён, делал рывки и выпады с невыразимой юношеской силой, волей, духом, что, казалось, была в избытке, распаляла — отчего у Мерлина возникало глупое желание ловить каждое движение взором, ничего не смея упустить — и рождала мысль о безупречности его тела во всех отношениях. Юный маг восхищался принцем, желал одного его. Каждой клеточкой своей души, своего тела. Да, именно желал, а не хотел: «хотеть» – можно вещь, но человека, всего и целиком, – лишь «желать». Сны пробудили в Мерлине страх, равно как и влечение: ласки запомнились ему навечно и всплывали в сознании ненароком, вселяя трепет – и нежность, резко контрастирующую со страстью. Как же, верно, глупо он выглядел, улыбаясь вот так! Ни один рыцарь – даже Гвейн, Леон или Персиваль – не мог возбудить в нём подобных чувств. Мерлину было бесконечно жаль Артура, но тот не сдавался, вопреки всему. Казалось, вот-вот он падёт на колени и разрыдается, словно девчонка, но, сколько ни жди, этого не случается. Артур продолжал размахивать своим мечом и даже улыбался – правда только Мерлин знал, что именно скрывалось за этой улыбкой. Ленивые мысли отвлекли юного мага, и он позволил себе раствориться в них, как в липкой патоке, пока не почувствовал тёплую ладонь на своём плече – словно первый волнующий глоток сладкой, опьяняющей медовухи. Он вздрогнул от неожиданности, как будто его застали за каким-нибудь бесчестным, постыдным занятием, и обернулся – ему улыбался рыцарь, статный благородный юноша Ланселот. Разумеется, это был не Артур, подкравшийся незаметно, чтобы ласково обвить шею Мерлина руками. Как же ему хотелось, чтобы тонкие мозолистые пальцы Артура коснулись его шеи, а затем бы их сменили ласкающие прикосновения влажных губ. Но разве мог он мечтать о том, что никогда не будет ему принадлежать? — Ты как? — спросил он с улыбкой, заметив некоторый интерес Мерлина, неизменно обращённый к принцу. — Ты какой-то задумчивый. Мерлин потёр затылок в смущении и намеренно перевёл взгляд вдаль, кабы не выдать свои потаённые чувства и не обнажить душу; ничего, ничего не ускользало от проницательности его друга. — Просто... смотрю. — На своего Артура? — с ухмылкой уточнил рыцарь. — Да... — забывшись, прошептал Мерлин и тут же опешил, мягко возмутившись и всплеснув руками: — В смысле, нет! Почему на своего? Ланселот рассмеялся беззлобно; нет, ну лопоухое чудо, конечно, скрытное — любит прятаться в норке, зарываясь в неё при появлении принца — но совершенно неопытное во лжи. — Брось, Мерлин, я всё прекрасно вижу. Ты – единственный во всём мире, кто так заботится об Артуре. Мерлин был так же польщён, как и смущён. — Неправда, я плох в этом, — скромно возразил маг. — Что я в сущности делаю для Артура? Я лишь его слуга, что меня вполне устраивает, — сгоряча солгал он, — и мы не можем быть друзьями и не сможем никогда поладить, потому что он – пустоголовый болван, грубиян и... — А он бы не прочь поблагодарить тебя, — прервал его притворный порыв желчи Ланселот, — только вот гордости у него гораздо больше, чем искренности. Но даже не взирая на это, он ценит твою заботу. Сейчас Артуру нелегко, и только ты находишься рядом с ним. — Не только я, Ланс. — Только ты любишь его, — он улыбнулся, когда Мерлин вздрогнул, словно осиновый листочек, услышав это коварное слово. — Думаешь, он слепой и совсем ничего не замечает? — Лучше бы не замечал. Иначе это станет очередным предметом его насмешек. — Думаешь? — неуверенно переспросил рыцарь. «А ведь замечает», — подумал Мерлин и всё же убеждал себя, что Артур лишь усмехнётся и будет глумиться над его чувствами, даже если сам испытывает то же самое. Прикрываясь тем, что стыдится. Боится. Упрямится. Да, теперь Мерлин помнил того сочувствующего заботливого Артура, с которым познакомился годами ранее, но всё же в глубине души понимал, что быть со слугой ласковым, нежным и внимательным принц не намерен, ведь не дай Бог отдать своё воспламенившееся сердце какому-то нелепому безродному мальчишке, когда на плечах такая ответственность, когда он должен — да-да, должен — противостоять своей душе. Сердце Мерлина находилось на краю обрыва и, если бы он позволил ему биться ещё чаще, ещё исступлённее и неистовее, оно скатилось бы по склонам и угодило в бушующее море, на растерзание Артуру. Мерлин даже не мог знать, сбудутся ли его видения, что случится – вдруг смерть действительно таится в нём самом? Мерлин почти схватился за голову – настолько разрозненными были его мысли и чувства, настолько глупыми и непонятными они казались. — Я боюсь за него, — признался юный маг. — Сам погляди: в своих видениях я понял, что он может погибнуть от моей руки. Как это произойдёт и когда – я не знаю. Я даже не знаю, произойдёт ли вовсе. И если всё это – блажь и нелепица, то нет никакой надежды на то, чтобы мы были вместе. Артур не пойдёт на это. Он никогда не будет ставить долг превыше чувств, но он всегда будет верен народу, королевству. Ланселот поджал губы. — Но, а как же ты? — А что я? — Мерлин улыбнулся грустно, посматривая на Артура, что тоже метнул на него искрометный взгляд. — Я буду рядом. Я буду смотреть, как Артур становится королём, и не сделаю ни шага, пока он сам того не захочет. Я буду верен ему до скончания века, буду защищать его или умру за него. Мерлин замолчал; в его глазах блеснули слёзы. — Нужно ли мне больше? * Тренировка была кончена, и Мерлин следовал за Артуром по коридорам замка. Он глядел ему в спину и думал: а нужно ли ему больше, нужно ли? Душа юного мага всецело принадлежала Артуру, и то, пожалуй, было взаимно – но телесной близости у них обоих так и не случилось, хотя тело и жаждало, не желая уступать сердцу и сдерживать свои вожделенные порывы. Обладающий чьей-либо душой, имеющий привилегию держать её хрупкое тельце на своей ладони, казалось, имеет всё – владеет всем. Но может ли человек прожить без телесной близости, без прикосновений – может ли удержаться от вожделения, что дал ему сам Бог, и навеки разорвать все связи, лишь бы не разрушить ту тонкую грань, разделяющую два любящих сердца? Нужно ли Мерлину это, нужно ли? Артур вряд ли обладал чуткостью и способностью читать людей по глазам, чтобы разгадать Мерлина – когда тот с трудом снимал доспехи, мешкался, изящными пальцами цепляясь за застёжку на латной рукавице, которая не поддавалась и выскользала, и цокал языком, сердито вздыхая. — Прости, — пробурчал Мерлин, почти сдавшись и оставив непослушную застёжку в выигрыше, — сейчас. Под пристальным взглядом Артура, который то ли усмехался, то ли улыбался со снисходительным добродушием, застёжка всё же поддалась старательным пальцам юного слуги, и он отбросил несчастную рукавицу на стол – не с небрежностью, но будто с желанием раздеть принца и избавить его от тяжести доспехов как можно скорее. Затем – вторую, которую он в сердцах возненавидел за неподатливость, потому что она дала повод Артуру усмехнуться и прикоснуться к пальцем мага, чтобы помочь, с шёпотом: «Давай я». Ответом на касание, не значащее ровным счётом ничего, была дрожь – которая, в свою очередь, давала юному магу понять, что он нуждается в телесной близости даже сильнее, чем в душевной. Одна неосторожная, небрежная мысль приводила в трепет, а невозможность близости заблуждала душу ещё больше, приводила её, девственную и невинную, в неописуемый восторг. — Что это с тобой? — лукавым голосом спросил принц. — Ты какой-то нервный. Трудно было сосредоточиться на доспехах, когда мысли – далеко, за тридевять земель, а сердце – трусливое, жестокое, обманчивое, на пути туда же. Всё, чем смог ответить Мерлин, — пожать плечами, вверх-вниз, с показным равнодушием. «Не дай Бог скажет ещё что-нибудь», — молил Мерлин про себя и, не дыша, принялся за нагрудник и наплечники, подойдя к Артуру вплотную. Ладони на его груди. И сердце замирает. Спуститься бы ниже, к округлым бёдрам, талии, вновь выше, к лопаткам, а затем ещё ниже – и навсегда перейти черту. Как себя поведёт принц, если он сделает это? — Мерлин. Мерлин не услышал и снова увлёкся другим. Любопытно, как себя сейчас чувствует принц — в столь тяжёлую пору, когда отец его на смертном одре, когда более всего нуждается во внимании? Руки не дрожат, заметил Мерлин, ещё снимая латные рукавицы, сердце не замирает — как бывает у юного слуги, когда принц стреляет в оленя на охоте — но в веках маленькими складками лежит необъятная грусть, которую не развеять даже утешительным словом – или поцелуем. — Мерлин, — позвал принц в третий раз. Пожал плечами. — Я не с твоими плечами говорю, — хмуро пригрозил Артур, вынуждая юного мага оторваться от раздевания и поднять глаза и встретиться со взглядом, будоражащим его кровь. — Я так понимаю, говорить ты мне ничего не хочешь. Мерлин кивнул и покончил с кольчугой, стянув её через поднятые руки Артура, и почти ощутил облегчение, словно ныне получил в своё распоряжение всего принца – без одежд, покорного, готового на всё... Глупости, глупости. Артур вновь, испепеляюще взглянул на юного мага, и тот с лёгкостью отпарировал взгляды — один взгляд равнялся одному уколу, как в фехтовании — и ни один не поразил сердце. — Как твой отец? — в печальной задумчивости спросил Мерлин, зная, что даже не тело принца, недоступное, недосягаемое, обуревало его душу, а трагедия, случившаяся с королём. — Как будто ты не знаешь, — беззлобно отозвался Артур, разворачиваясь к нему спиной, словно запирая все свои сердечные тайны на замок. — Гаюс не может найти лекарство, а до тех пор, всё неутешительно плохо... — он чуть развернулся полубоком, и юный маг смог разглядеть его выразительные черты лица, нос-полумесяц, которые выражали такую хрупкость, такую безнадёгу. — Я не могу потерять его, Мерлин. Не могу потерять так же, как и мать. Он не может уйти сейчас. Слова звучали твёрдо, неколебимо, но в них таилось волнение. Мерлин, не дыша, едва шевеля не вздымающейся грудью, подошёл к Артуру с осторожностью, боясь спугнуть момент, и ласково положил ладонь на плечо, чем ещё сильнее сломил принца, участливым прикосновением заставив сознать свою беспомощность и хрупкость перед недугом отца. — Я понимаю... Добрые глаза юного мага, выражающие сочувствие и понимание, утешали его сердце, равно как и волновали; и как же он желал коснуться тех полураскрытых бархатных век губами, осыпать поцелуями бледные лоб, кончик носа и щёки, лишь в благодарность, лишь бы быть способным выразить признательность. Эта рука, покоившаяся на его плече, стала первым негласным признанием, выдавшее всё, но которое оба – не до конца приняли всерьёз. — Знаешь, Мерлин, ты вдруг стал таким... — Артур подбирал нужное слово, — чутким. Не могу выразиться иначе. Ты ни на шаг от меня не отходишь, не грубишь, молчишь. Я тебя не узнаю. Ты даже перестал опаздывать. — Я должен быть польщён? — улыбнулся Мерлин, с неким довольством собою, но на деле лишь хотел раззадорить принца. — Возможно, хотя мне и не хватает твоей глупой болтовни. Но не думай, что я собираюсь осыпать тебя комплиментами, — добавил Артур. — Просто хотел поинтересовался, почему ты вдруг стал таким. Произнёс Артур это едва ли с вежливостью – и сам не был тому рад. — Я забочусь о тебе, разве не заметно? — Заметно, — согласился принц. — Просто ты так быстро превратился из расторопного слуги в заботливого слугу, что я едва ли поспеваю за тобой. Зачем это тебе? Вновь грубость. Мерлин, по правде говоря, стал внимательным и заботливым к принцу, оправдывал каждую грубость, проступок, что прежде вызывали мягкие всплески негодования, приносил чудесные завтраки — и кувшинчик с душистыми цветами — и беспрекословно выполнял все прихоти. Потому что знал в глубине души, как Артуру тяжело, и желал облегчить его ношу, разделить её на двоих, водрузив на спину, словно походный узелок. — Хочешь, чтобы я ушёл? — с лёгким разочарованием в голосе спросил юный маг, словно его ранили, и уже собрался уходить. — Если ты не хочешь, чтобы я... Артур опешил – слова его прозвучали резко, необдуманно, словно призыв: — Нет, нет. — Тогда скажи это, — поддел его Мерлин, улыбнувшись не без лукавства, но лишь ввёл принца в замешательство. — Что? — Просто скажи, — нарочно растягивая слова, поддразнивая, вымолвил юный маг и подошёл ближе, ближе, не щадя, — чтобы я остался. Попроси меня, и я останусь. Напряжение меж ними росло дюйм за дюймом, и если бы Артур отказался от близости, которую даровал ему Мерлин, то воздвигнул бы стену и не молил бы о пощаде. Но ушёл бы он по-настоящему? Покинул бы? Как же принц был горд, чтобы сказать это, с каким трудом давались слова – юный маг не глумился, но дразнил! — Останься, — натянуто попросил Артур, стиснув зубы. — Искреннее. Сколько лукавства в мальчишке! — Мерлин, ты... — злобно, но мягко прошипел он и, приблизившись, подкравшись и встретив бархатный взгляд, в котором сокрылось столько любви, смешанной с мольбой, прошептал, словно все двери были открыты нараспашку, и их беседу подслушивали и подхватывали хлопающие о рамы окна: — Я хочу, чтобы ты остался. Мерлин улыбнулся так, будто сейчас же добился поцелуя; но на деле его губы, открываясь лениво и прикрываясь, лишь лепетали благодарность, уголки их ползли вверх, образуя складки, морщинки, ямочки, которые делали юное лицо живым, цветущим, с почти младенческой чистотой. — Хорошо. Я останусь. Артуру напомнило поведение Мерлина его собственное – дразнит, увиливает от прямого ответа, улыбается со столь сокрытой нежностью, едва уловимой и таящей в себе особенное значение. Он бы назвал это «таинством улыбки», будучи тем, кто находится с Мерлином от рассвета до вечерней зари, и может догадываться о том, что скрывает юный маг за семью печатями своего загадочного бархатного сердца. Он даже пожалел о грубости, которой его одарил. — Прости, что был груб с тобой, — смягчившись, сказал принц. — Я не хотел задеть твои чувства. Обещаю, что не буду больше давить на тебя. — Ничего, я привык, — слегка растроганный раскаянием Артура, пожал плечами юный маг и добавил для пущей убедительности: — Кстати говоря, обещаний ты не выполняешь... — Это почему? — Я помню... Ты говорил, что поцелуешь меня, если я вдруг перестану опаздывать и стану лучшим слугой в пяти королевствах. — Ну, последнее условие ты пока не выполнил, — поддел его Артур с ухмылкой, — хоть и стал в сто крат внимательнее ко мне и перестал ронять кувшины и подносы, портя королевское имущество и превращая покои в бардак. — Вряд ли, сир, — с коварством протянул Мерлин, расправляя стиранную постель и даже вдохнул аромат мыла, пота и розмарина, что источали простыни. — Скорее, вы превращаете покои в бардак, а мне приходится всё это убирать, словно я – мальчик на побегушках, лишь бы не понизили жалованье, которое и так никуда не годится. «Нет бы встать и помочь», — каждый раз думалось юному магу — когда вновь потакал его прихотям — но затем сознавал, что его глубоко уважаемый Принц – ленивая задница, не смыслящая ничего ни в манерах, ни в вежливости, ни в хозяйстве, а умеющая только помыкать и управлять, словно несчастной марионеткой. Гвен жилось гораздо лучше – ведь у леди Морганы не было потребности в чистке доспехов. — Справедливо, — признал Артур, рассмеявшись. Мерлин подготовил Артура ко сну, и помня о своё обещании, прильнул спиной к запертой двери в королевские покои, чтобы принц не чувствовал себя таким одиноким. Он нёс это обещание до полуночи, а то и до первого восхода солнца, словно крест, словно долг, от которого зависела вся его обетованная жизнь, сознавая, что может понадобиться принцу в любую минуту. Это было, может, и глупо, но Мерлин знал, что не способен нарушить данное обещание. Потому что любил. А Артур знал, что Мерлин останется — он никогда не уходил — и слушал убаюкивающее мерное дыхание за дверцей, и тихую возню; слушал до тех пор, пока дыхание не превратилось в умиротворённое сопение и, прежде, чем отдаться нежным снам Морфея, ещё раз подумал – как же сильно он любит юного мага. Тот пробудил в нём нечто, что спало веками, то, что давно, ещё с рожденья, замуровали в стенах его души, — осознание любить и быть любимым, и чувствовать другого человека, и говорить всё, не взирая ни на что. Артур уснул, а Мерлин – просидел под дверью всю ночь. * Он узнавал покои принца и узнал бы их, даже если бы они пустовали и выглядели, словно темница, с окошками без глазниц: знал каждый уголочек в паутинках, каждый кирпичик, каждый кувшинчик, столик и резной шкаф – ведь находился он в них дольше, чем в собственной комнатёнке. Он шагнул в покои и приступил к уборке, не зная, когда вернётся Артур с совещания. Протянул руку к тряпке, намочил в ведре и, смахивая со столика бумаги и чернильницу, бережно провёл мокрой тканью по пыльной поверхности. Здесь Принц проводит большую часть своего времени. Протёр многочисленные шкафчики — и ручки шкафчиков — ящички, полки, на которых возвышались золотые фигурки и многорукие канделябры свеч. Помыл полы. А затем – сухой тряпкой, начистив покои до блеска. Сменил простыни и заправил кровать, не забыв провести влажной тканью по балдахину. Взбил подушки. Ладонью коснулся прохладной свежей постели и улыбнулся; в груди возник необъятный трепет – ведь здесь был Артур. Здесь он спал. — Что, захотелось присвоить себе мою кровать? — стоя в дверях, лукаво спросил принц. Мерлин резко обернулся и покраснел до пяток – кажется, принц стоял здесь всё это время — и по лицу Артура можно было бы догадаться, что он хочет посадить своего слугу в колодки за неподобающее поведение. — Я убираюсь, — сдавленным голоском оправдался юный маг, продолжая невозмутимо приводить постель в идеальный порядок. — Неужели? — с волнительным шёпотом Артур подошёл сзади, почти бесшумно, столь близко, что Мерлин почувствовал дыхание на своей шее, жар, разливающийся в стеснённой восторгом груди – и подрагивающие коленки. — Ты – убираешься? Мерлин забыл, кивнул ли, промычал ли разоблачающее – «да», потому что остальное стало неважным, когда разнеженный Артур прижался к нему бёдрами сзади, чувственно целуя в растрёпанную смоляную макушку и утыкаясь в затылок, и обвил руками талию, словно заранее сознавая, какое движение, какое поглаживание неминуемо вызовет у Мерлина дрожь. Ладони, блуждающие по податливому телу, по животу, затем по груди, оставались везде, рисуя круги – словно существовал не один Артур, а два, а то и четыре. Юного мага, что старательно скрывал свою невозмутимость, выдавали не только подрагивающие коленки, но и то, с каким усердием он пытался прижаться к Артуру в ответ, лишь бы сполна ощутить тепло его тела, и кусал губы. Принц улыбнулся, когда положил ладонь на ямочку под сердцем – и оно забилось безутешно, безудержно – Мерлин буквально таял, плавился в руках, безгранично наивно доверял. — А у тебя уши краснеют, — прошептал принц, слегка задирая рубашку, а затем вновь опуская, словно поддразнивая, спешно поцеловал своего любовника за ушком и, снова дразня, прикусил румяную мочку. Мерлин воспламенился ещё сильнее: жаркий румянец залил половину спины, прошёлся по позвоночнику и свернулся клубком там, где сжималась ласковая ладонь Артура: она невзначай коснулась чувствительной кожи на шее. Не смея медлить, проказник-принц припал к шее губами — мягко прикусил и зализал языком — зная, что почувствует под рукой, как сжимаются и дрожат мышцы. — Невероятно, теперь у тебя краснеют щёки. Если уведёт ладонь ниже, Мерлину – конец. — Если ты сейчас же меня не поцелуешь... — прошипел Мерлин, не сдерживая нетерпеливых вздохов. — Что? — улыбнулся тот ехидно. Нет, больше он не позволит Артуру вести – Мерлин развернулся, высвобождаясь из медвежьих объятий принца, и, возбуждённый и разнеженный ласками, прильнул к губам любовника поцелуем, больше похожим на неуклюжее соприкосновение губ, – страсть была юношески невинной, но едва ли сдерживаемой. Артур ответил, не без улыбки – но нежно, умерив его пыл, посасывая нижнюю, особенно полюбившуюся ему губу, и вовлёк в осторожный, целомудренный, сладкий поцелуй. Укусил, чуть рассмеялся, услышав ответный звонкий смех в полунеге, – и вновь поцеловал, бережно придерживая за шею. Мерлин ощущал, как страсть — и магия — разгорается, бушует внутри, словно норовится вырваться наружу. Но прежде, чем Мерлин сумел осознать то, сколь же он счастлив, принц разорвал поцелуй и подтолкнул его, не желавшего более серьёзной близости, к кровати. Словно ненавязчиво и всё же резко. Хищный взгляд не выказывал прежней нежности и любви – напротив, был наполнен похотью и вожделением. — Артур... — позвал его Мерлин подозрительно, немножко замешкавшись, и через мгновенье, по милости принца, повалился на кровать, а Артур, позаботившись о юном маге, надёжно прижал его запястья к постели так, чтобы тот не смог в случае чего пошевелиться и воспротивиться. Нежность и возбуждение – всё исчезло. Мерлин предпринял попытку воспротивиться – и встретил злобный, сковывающий душу взгляд, предостережение. Устроившись меж бёдрами мага, принц прижался губами к его шее, но поцелуи более не ласкали, они отравляли душу. — Артур, пожалуйста... — Молчи. Юный маг пошевелился ещё раз, не унывая, захныкал и зашипел от боли – принц оставлял синяки на запястьях — вздёрнул бёдрами вверх, пытаясь вырваться и убежать – убежать, плача, рыдая, роняя слёзы, как девчонка. Как он мог довериться? Как мог поверить? Тело было Артура – но не душа. — Я же сказал, — приказывал принц сквозь стиснутые зубы, уже стягивая рубашку силой, — молчи. Артур отпрянул от полюбившейся ему шеи и, усмехнувшись, словно дьявол, схватил Мерлина за шею обеими руками — отчего того пробрало на дрожь, а сердце пробивало грудную клетку — принявшись душить. Поначалу слабо, словно играючи, ёрзая на бёдрах и блуждая рукой по податливому — и отдающему, отдающему себя без остатка — телу. Юный маг начал брыкаться, кашлять и уворачиваться, но был слаб, хрупок и не мог даже защититься, дать отпор, и лицо его и губы, целованные принцем, посинели, словно у утопленника; нежность в груди увяла, и её заполнил вяжущий страх – но в большей части, смирение. Его душили, и он задыхался. Мерлин умирал от рук Артура. * Даже проснувшись, даже наяву, Мерлин задыхался и чувствовал призрачные руки Принца на своей тонкой, неприкасаемой прежде шее – обвитые, словно петлёй, и чувствовал такую грязь, отвращение к себе и к тому Артуру – к бездушному грешному телу Артура и к прикосновениям; он желал вымыться с мылом, вытравить и содрать с себя две кожи – лишь бы забыть, забыть то видение. Юный маг чувствовал, будто его тело осквернено, будто оно изнасиловано, вожделением, страстью и похотью, а душа – вывернута наизнанку; глаза его загорелись золотым янтарём. Гаюс будил, держал Мерлина и успокаивал, пока тот пытался восстановить дыхание и откашливался: воздуха было мало. — Гаюс, Гаюс... — он шептал в страхе и хватался за шею, боясь обезуметь. — Что я... — Ты задыхался во сне, Мерлин, — перепуганный старый лекарь даже схватился за сердце, обнимая мальчика за плечи, словно собственного сына. — Я едва разбудил тебя, а когда мне наконец удалось, у тебя загорелись глаза. — Я... я – что? Гаюс осторожно коснулся шеи юноши и обомлел – обводя красные пятна и болезненные синие следы, словно у мертвеца-утопленника. — Господи, у тебя на шее... — Мерлин вскочил с кровати и подбежал к зеркалу: тонкая, лебединая шея была бледной, в синяках и следах от пальцев, которые душили его. Сердце угодило в бушующее море – с обрыва, вниз. — Боже мой, нельзя допустить, чтобы Артур этого увидел., — Артур? Нет, — юный маг помотал головой, оборачивая вокруг шеи платок и завязывая на три узла дрожащими руками, — я не пойду к нему. Ни за что. — Мерлин, что тебе снилось? — уже серьёзно спросил лекарь, отчаянно добиваясь ответа. — Тебе нужно мне рассказать, нет, ты должен мне рассказать. Твои видения выходят из-под контроля. Если мы не предпримем меры... Как бы юный маг не старался укрыть всю правду в тайне, утаить её в маленьком укромном кулёчке – она лишь причиняла ему безмерное зло. Нужно было выговориться Гаюсу, даже если ему бы стало неимоверно стыдно за свои чувства. Они уселись на кровать, и Мерлин, избегая внимающего чуткого взгляда лекаря, принялся описывать свои видения – и кто же знал, что в конце концов начнёт безостановочно рыдать, словно слёз в нём накопилось с самого рождения, с самого начала времён. Удивительно, но Гаюс воспринял чувства Мерлина вполне нормально и даже заверил в том, что в них нет ничего постыдного и достойного порицания. — Гаюс, это глупо, очень глупо, — шмыгая носом, сказал юный маг, — но я... люблю Артура? Так глупо, ведь он – принц, к тому же... — Не стоит недооценивать силу любви. Я видел, как она многое меняла, — улыбнулся лекарь понимающе и, после паузы, он продолжил: — Я слышал, что верховные жрицы вместе с заклятьем насылали подобные видения, чтобы вызвать страх, ослабить, даже довести до безумия – проще говоря, свести с ума. Сны выражают истинные желания, а затем, когда ты поддаёшься им, эти желания превращаются в кромешный ужас. — Постой... — Мерлин нахмурился. — Ты сказал, истинные желания?.. А потом – подавился. Гаюс усмехнулся. — Да, Мерлин, то, в чём ты даже себе с трудом признаёшься. И, — юный маг уже было открыл рот, чтобы возразить, но лекарь его остановил жестом руки: — не вздумай отрицать. — Га-аюс, — жалостливо взмолился он и намеренно ударился лбом об стол – пару раз хватило. — Я ни о чём подобном не думаю. Кажется, Мерлин не мог и догадываться о коварстве старого лекаря до сих пор — а ведь он глаголил истину — он ни за что не признался бы себе в том, что хочет Артура, в некотором щекотливом смысле, ну или просто желает его. — Неубедительно. Говоря простым языком, твои желания оборачиваются против тебя. Но самое страшное, — Гаюс затаился, — я никогда не встречал подобного. Сбудется это или нет – не знаю, но до тех пор мы обязаны думать, что видения опасны. — И как же их прекратить? Гаюс сложил руки у груди и задумчиво вздохнул, словно душевно подготавливая себя к худшему из худших. — Убить ведьму. — Ты глумишься надо мною, так ведь? — Мерлин приподнял бровь, а затем добровольно опустил её, сознав, что лекарь не шутит — тот всегда брезгает шутками в подобных случаях. — Увы, нет. — Я даже не знаю, где она может быть, и, тем более, не знаю, как её убить, какие у неё слабые места! Я ведь ничегошеньки не знаю о своей силе, а ты предлагаешь убить ведьму, моей неопытной рукой. Должен быть другой путь, он всегда есть. — Не в этот раз, Мерлин. У нас нет другого выбора, — обречённо вздохнул лекарь. — Вполне возможно, что она искала тебя, когда пещеру друидов нашли, но ты сбежал в Камелот. Если она узнает, что ты здесь, она явится, в третий раз. Ты ведь помнишь башню? Мерлин кивнул и склонил голову, старательно угадывая ход мыслей Гаюса, но только заполучил головную боль. — Я имею смелость полагать, что та женщина, что шептала на валлийском, и была ведьмой. Если видение вещее и ему суждено сбыться, ведьма нападёт на твой след зимой. Нам нужно быть готовыми. До зимы — прежде столь долгожданной гостьи — оставалось чуть больше месяца, но унывать и тихо ронять слёзы в предвкушении сбывшихся наяву видений было нельзя – и, тем более, того видения, где Артур душил Мерлина. — И к чему же мне готовиться? — Вероятно, — заключил лекарь, — к чему-то ужасающему. * Мерлин поддержал леди Моргану – ведь и он невзлюбил охоту с первого дня в Камелоте, когда принц по чистой случайности выстрелил в него из арбалета, и строго-настрого запретил над тем глумиться (Безусловно, Моргана немножко хихикала, но не глумилась, кабы не рассердить чувственного и в редкие мгновения обидчивого Артура). Когда принц убивал несчастного оленя — или оленёнка — юный маг зажмуривался или отворачивался в сторону, только вот от глаз Артура его поведение не ускользнуло, и он не преминул возможностью обозвать своего слугу «девчонкой-недотрогой». Артуру вздумалось идти на охоту сразу же после видения Мерлина, которое не только вызвало у мага слёзы, но и слегка сломило веру в любовь. Он глядел на руки принца – и вспоминал, как они поначалу ласкали его доверчивое тело, самыми нежными и невинными способами, а затем – душили. Он даже уже сомневался, сможет ли прикоснуться к Артуру после подобного и позволит ли ему распускать руки, переходя границы дозволенного, ведь каждый раз будет вспоминать одно и то же – и по кругу. И если Артур был в день охоты весьма разговорчив и вёл бессмысленную беседу с Гвейном, то у Мерлина словно отняли язык; он то и дело поправлял платок на шее, обматывал трижды, где красовались отметины, чтобы — не дай Боже — не выдать того кошмара, что он скрывал, даже Ланселоту и тем более – принцу. Ни у кого не вызывало подозрений это поведение, пока они не сделали привал после убийства оленя и парочки кроликов. Пока рыцари бесцельно болтали друг с другом и совсем некстати дурачились, принц и подопечная Утера затеяли разговор. Мерлину удалось — уж точно не посчастливилось — подслушать беседу леди Морганы и Артура, которая чуть ли не смогла развеять все надежды на какие-либо отношения с принцем. Артур очень долгое время не обсуждал с Мерлином личные вещи, не подлежащие огласке, потому юный маг не мог и предполагать о том, что принц может скрывать от него нечто значительное. — ... Значит, ты намерен жениться? — спрашивала девушка шёпотом. — У меня нет намерения жениться, но мой отец хотел бы, чтобы я нашёл себе невесту, ради моего же блага и блага Камелота, — с некоей грустью заключил принц. — Я говорил с ним вчера, и это была его воля... В любом случае, принцесса Митиан скоро будет в Камелоте и, так или иначе, мне предстоит с нею встретится. Я либо женюсь, либо – нет. — Это слова Утера? Мерлин подумал, что ответит Артур, но не мог догадываться, что он ответит столь пронзительно холодно, словно плюнул в душу: — Нет, это мои слова. — Но твоё сердце отдано другому, Артур, разве ты на это пойдёшь? — разумно спросила она, почему-то колеблясь. — Ты всегда поступал по велению сердца, почему же сейчас поступаешь по-иному? — У меня нет выбора, Моргана, я будущий король, — оправдывался Артур, и в голосе его скрывалась горечь, которую с лёгкостью можно было принять за покорность своему жребию. — Вдруг отец погибнет?.. Мне придётся возложить на себя серьёзную ответственность за королевство, а женитьба – весьма выгодный вариант для создания крепкого союза. Девушка покачала головой. — Ты ошибаешься, Артур, выбор есть всегда. Это не ты говоришь, это в тебе говорит Утер. — Ты не можешь знать этого, Моргана. В любом случае, вне зависимости от твоего мнения, я уже назначил прогулку с ней на завтра, — словно пропустив мимо ушей слова Морганы, обозначил принц и продолжил говорить, как ни в чём не бывало: — После приезда она устанет и наверняка захочет прогуляться, я также попрошу устроить её в лучшие покои замка... Дальше Мерлин не слушал; он был разочарован – не то чтобы он мог претендовать на роль возлюбленного принца, но он не сознавал, что всё может кончиться, так и не начавшись, столь рано. Всё мешало их любви – и видения, и проклятый королевский закон, и внутренние душевные сомнения. Кажется, Артур не готов бороться за них – быть может, ему уже всё равно. Он ведь даже не поделился вестью о женитьбе! Он не делал первые шаги потому, что был намерен жениться? Что же. — Мерлин, да на тебе лица нет, — присвистнул Гвейн и, присев рядышком на земле, потрепал его по волосам, чтобы слегка приободрить. — Ты из-за оленя обиделся? Я знаю, охота тебе не по плечу, но, если будешь киснуть, Артур обязательно назовёт тебя девчонкой. Ты же не хочешь злить нашего принца? Гвейн возвёл глаза к небу и улыбнулся – Мерлин тоже улыбнулся, душевно поблагодарив своего друга за отвлечённую мысль. Гвейн никогда над ним не подтрунивал – лишь дружески и по-доброму шутил. — Да я в порядке, просто плохое настроение, — натянуто улыбнулся он. — Я лучше пройдусь. — Только ненадолго, а то Артур с ума свихнётся и примется тебя искать. Мерлин кивнул рыцарям и отошёл в сторону речки, слушая тишину и поминутно прикрывая глаза. Столько ответственности на его юных плечах! За время пребывания в Камелоте с ним случилось столько вещей и странностей, что не счесть. И не было ничего и никого, кто смог бы понять и сполна прочувствовать тяжесть его бремени. Пока Мерлин размышлял и наслаждался мгновением умиротворения, сзади подкрался Артур. Вновь, словно невольно, маг поправил платок, надеясь, что сзади не открывается прелестный вид на его мертвенные, болезненные синяки и пятна. Как же он возненавидел принца в тот момент! Как же сильно! Так и хотелось высказать всё в его самовлюблённое, горделивое лицо. — Мерлин, ты чего, прячешься от меня? — поддел его Артур, вынуждая повернуться лицом. — Я не прячусь, я предаюсь тишине, — он закатил глаза и снова отвернулся. Не дай Бог, подойдёт ближе. Шаг ближе. — Тебя что-то беспокоит? — со рьяно скрываемой заботой спросил принц – и ближе, ближе и, казалось, вот вытянет руку и сорвёт с шеи платок. — Я не с твоей спиной говорю. — С моей спиной вы говорите не менее надменно, так что нет принципиальной разницы в том, что... На «вы», — подумал Артур и заволновался пуще прежнего. Ближе. — Мерлин, — слова «заткнись» не последовало. — Не скрывай от меня ничего. — Я не обязан вам всё рассказывать, я – лишь ваш слуга, — резко выпалил юный маг, краснея то ли от негодования, то ли от чего-то неопределённого, но быстро пожалел о сказанном, потому что был – бо́льшем, нежели обычным слугой. — Вы ведь мне тоже ничего не рассказываете. Артур почувствовал, что в нём нечто пошатнулось – болезнь отца, женитьба, которая полностью пошатнула его надежды, а затем Мерлин, молвивший, что лишь его слуга, и принц не обладает правом лезть в его сердце и помыкать им, как заблагорассудится. Мерлин, оставшийся ждать у двери всю ночь кряду, лишь бы защитить сон Артура, потому что – обещал и любил. — Ты не прав. — Разве? — колко отозвался маг, ощущая, как распаляется. — Я думал, вы так это называете: лишь слуга и принц и ничего более. Вам ведь глубоко плевать на мои чувства и чувства иных людей, вас интересуете только вы сами. А я – лишь мальчик на побегушках, что выполняет каждую вашу прихоть. Артур прервал его недопонимающей улыбкой и переспросил, словно тотчас же на дюйму приблизился к разгадке потаённых закоулочков его души: — Твои чувства? — Я думал, — не растерялся он, увильнув от признания, и вновь неосознанно коснулся своего платка, — мы друзья. — Брось, Мерлин, мы уже давно не друзья, и ты прекрасно это понимаешь. Мерлин залился румянцем. — Это ничего не меняет. — Ты так думаешь? — с трудом скрываемой досадой переспросил Артур. — Думаешь, чувства здесь не играют роли? — Да, я так думаю, — твёрдо и хмуро отозвался он, лишив принца всех сомнений насчёт женитьбы. Здесь-то Артур и ощутил подвох, некий курьёз – в жесте, вызывающем и тихое любопытство, и раздражение: Мерлин поправлял свой платок всю их прогулку и вряд ли не нарочно – он скрывал, скрывал, не желая признаваться, а когда юный маг нечто скрывал, он злился, пыхтел и краснел. — Что ты делаешь? — Что? — Ты думаешь, я ничего не замечу, да? — без ехидства, весьма осторожно вопрошал принц, приблизившись уже с целью; он кивнул на злосчастный платок: — Не хочешь его снять? Мерлин возмутился. — Это ещё зачем? Хочешь надо мною поиздеваться? Не успел юный маг и опомниться и защититься руками, как Артур сорвал с него шейный платок, можно сказать, обнажив его сердце до единой жилочки – незатейливую вещь, что хранила его негласный секрет. И обнажил он не только тайну, но и шею, полностью обезоружив, – тонкую, изящную, израненную и усыпанную синяками, кровоподтёками, пятнами, тоненькими полосами, касающимися всего её изгиба, обвивающие её, словно змея. У Мерлина осунулось лицо, и он почти с мольбой взглянул на Артура, который был испуган – испуган до смерти. — Кто сделал это с тобой? — с поднимающейся яростью к обидчику и необъятной жалостью, он протянул руку, но юный маг вырвался и не позволил; ему хотелось ответить – «ты», но он преданно молчал. — Мерлин, я повторю: кто это с тобой сделал? — Никто, это неважно, я просто упал и... — Не лги мне, — мягче попросил принц и вновь потянулся; только тогда юный маг позволил прикоснуться к себе, но касание не вызвало ни дрожи, ни трепета – ничего, кроме дурных воспоминаний о видении, затмившим всё в его душе, и физической боли. — Никогда не лги мне. — Это неважно, Артур, всё пройдёт. Артур почти расхохотался, с горечью – Мерлин был неисправим, он никогда не признался бы в том, что некто напал на него или покалечил, лишь бы не вовлекать принца в свою беду. — Это сделал кто-то из рыцарей? — Нет, — он помотал головой. — Тогда кто? Он опустил глаза и пробормотал: — Никто, это чистая случайность, — и лишь когда встретил переживающий взор, отвернулся от него, словно желал отмыться, забыть его проницательность, и попытался уйти, но Артур крепко схватил его за руку. — Артур, пусти! — он выкрикнул раздражённо и, высвобождаясь, словно никогда не обладал той любовью и доверием к принцу, позволил глазам вспыхнуть равнодушным янтарём – и, надевая по пути свой шейный платок, вернулся к рыцарям. Артур почувствовал себя совершенным болваном — и потирал запястье, которым небрежно удерживал Мерлина — и готов был погнаться вслед за юным магом и вручить свои извинения, раскаяться, но он так переживал, так переживал – ведь Мерлин не рассказывает ему ничего, обрекает себя на опасность. Вдруг его изнасиловали, обесчестив – или пытались убить, что хуже? Многих извращенцев в Камелоте, в самых злачных местах, привлекают худые темноволосые юноши, и они душат своих жертв, если те сопротивляются ласкам. Или то сделала ведьма, вновь она! Когда же этот загадочный цветочек раскроется и покажет свои юные тоненькие лепестки? — Мерлин... — прошептал принц скорее себе, угасающей надежде. Он знал, что между ними впредь ничего не может быть – и убедился в этом ещё сильнее, когда Мерлин сгоряча сказал ему, что здесь чувства – не имеют значения. Быть может, он прав? * Мерлин пожалел о том, что поддался уговорам проказника Гвейна, и попробовал на вкус эль – который его друзья-рыцари, впрочем, любили заказывать бочками, на одну большую дружную компанию. Да, он решил залечить свои сердечные раны в таверне – и непременно осуждал себя за безрассудность. Быть может, юный маг даже танцевал на столе – настолько много он выпил. Он искренне, всей душой, не сознавал, что он, мальчишка, никогда не пробовавший эль, забыл в обществе весьма дружелюбных и весёлых отпетых пьяниц всея Камелота – в особенности, бородатых, волосатых мужчин, так и норовивших влезть в пьяную драку. Желал забыть принца? Разделить своё горе с сэром Гвейном и Леоном? Впрочем, Гвейн-то, возможно, и натолкнул его на весьма полезную мысль. — Мерлин! — Гвейн широко улыбнулся и сел за столик. — Не ожидал тебя здесь увидеть. — Чего не могу сказать о тебе, — усмехнулся Мерлин дружески и с недоверием покосился на кружку с медовухой в своей руке. — Артур, верно, сильно разозлится, если узнает, что я был в таверне. — Не бойся, — отмахнулся рыцарь небрежным жестом, залпом опустошая кружку, — я ему ничего не скажу. Что же привело тебя в это богом забытое местечко? Скука? Чревоугодие? Разбитое сердце? Да, Гвейн был определённо пьян – но вопросы задавал отрезвляющие, и попал последним точно в яблочко, в самое сердце. Тогда-то юный маг и поделился своим горем – и выпил, затем ещё и ещё, пока не закончилось золото у всех его товарищей. Кажется, он даже вспомнил дельный совет Гвейна — о том, что чревоугодие и эль – плохо, а жениться не по любви ещё хуже, — а дальше, лишь пьяный танец на столе и жуткое похмелье. Мерлин готов был поклясться – он не смог спокойно глядеть на покои и королевскую кровать, где его, не жалея, сначала осыпал нежностями, а вслед душил принц. Он знал, что Артур никогда не сделает подобного, никогда не обесчестит его и даже не прикоснётся без особого на то разрешения, однако сознание сущности самого видения его всё же пугало и склоняло ко страху. Как и всегда, Мерлин принялся заправлять кровать, но делал то будто наскоро, спустя рукава, потому что не желал лишний раз прикасаться к постели, пока не вошёл Артур. Принц ничего не сказал, он был чуть измученным, и нежное лицо его опухло от слёз и стало даже безобразным – был у отца в покоях. — Освободи соседние покои, — сухо приказал он, проходя вглубь комнаты и невзначай перебирая бумаги на столе – хотя ничего не искал. Мерлин сознал без труда: покои должны быть приготовлены для принцессы Митиан, что приезжает в Камелот к полудню, по словам Артура на охоте. Безусловно, юному магу о том не упомянули, даже словом не обмолвились. Словно его не должно это волновать. Отнюдь. — Для кого? — с хмурой надеждой спросил Мерлин, веря, что Артур всё же признается, что, безусловно, также ничего не поменяет. Артура вопрос затруднил, и он предпочёл увиливать от прямого ответа. — Для... одной важной особы. Если бы особой непременно звалась будущая жена принца, то юный маг принял бы пояснение Артура как весьма доходчивое, но в данном случае оно его не устроило – и поразило в самое сердце. Мерлин не мог видеть, как Артур лжёт ему и своим чувствам, но и не имел права совать нос в его личные дела. Он ничего не терял и потому подошёл к принцу с вопросом на губах, а беспокойный взгляд его был немедля устремлён в пол, потому что даже пол – лучше, чем глаза Артура, в которых можно было с лёгкостью утонуть. — И когда ты собирался мне сказать? — Артур лишь облокотился на стол и покосился на мага непонимающе. — Ты ведь женишься, я разве не прав? Женишься на ней. Он желал сказать – женишься на ней, а любишь меня, но быстро закрыл непослушный рот. На лице Артура не дрогнул ни один мускул, но его выдавали руки – они дрожали, и блеск в глазах. — Это касается только меня, — твёрдо произнёс он и уткнулся в свои бумаги, не читая. Мерлин почувствовал, как закружилась его голова. — Вот как ты считаешь. — Мерлин, — тяжело ворочая языком, вымолвил Артур, ощущая, как сердце катится в бездну, и мир рушиться под ногами, — ты же знаешь, что между нами ничего не может быть. Ты прав, мы не можем быть вместе и... Лучше займись делом. Принцесса Митиан скоро будет на месте. — Артур... — Иди, Мерлин, — приказал он грубее, с болью во взгляде. — Не заставляй меня применять силу. На глаза навернулись слёзы, намочив рубашку, и душили его пуще видений – юному магу стало дурно, дурно, словно ему прокололи сердце кинжалом — с тем лишь была сравнима боль, разливающаяся внутри, почти невыносимая — дурно, словно пронзил его Артур, и он выбежал из покоев. * Последующие дни прошли для юного мага, как в тумане. Митиан была чудесна и затмила всех и, пожалуй, принц был недостоин её красоты, равно как и доброты. Девушку невозможно было невзлюбить – это удалось лишь Мерлину, но он втайне проклинал себя за чёрствость и дурное поведение, потому что во всех бедах теперь винил её – и, конечно, ревновал. А ведь относилась Митиан к Мерлину с уважением, что весьма редко для избалованных самовлюблённых принцесс. Оба они, принцесса и принц, покинули прелестный Камелотский сад, дворик и отправились на прогулку. Казалось бы, на прогулке можно говорить лишь о погоде и об очаровательных пейзажах окрестных лесов и полянок, но Артур нашёл столько тем для бесед, что и сам удивился. Все принцессы, с кем он общался прежде, были жуткими занудами и в большинстве своём – пышногрудые красавицы без толики ума. Ни грудь, ни ум его в них не привлекали, потому что, сколько себя помнил, интересовался мужчинами. А Митиан была иной. Лучом света, прелестным цветком, но не обычной девушкой из обычного королевства. Тёмные волосы струились ниже плеч, лучистая улыбка трогала, казалось, не только губы, а щёки, лоб и даже глаза. Артур не испытывал к ней никакой любви и никакого чисто мужского интереса, но она была той, с кем ему бы хотелось проводить больше времени. Ей хотелось любоваться. Её хотелось слушать часами. Лишь одно не нравилось в ней принцу: она не была Мерлином. Юный маг был единственной причиной, останавливавшей его от брака. — Вы когда-нибудь любили по-настоящему? — спросил неожиданно Артур, пришпоривая лошадь. Митиан улыбнулась загадочно и бросила на него взгляд из-под длинных полуопущенных ресниц. — Вы застали меня врасплох, — призналась она, смеясь. — Но должна сказать, да, я любила одного человека. Только мы не могли быть вместе. — Почему? — Вы, верно, ожидаете, что то был какой-нибудь принц. Но он был из простой семьи, — вздохнула она обречённо, но не растеряла своего обаяния, и в глазах её всё же появлялись морщинки. Артур изумился. — Правда? — Как помню, работал он в королевских конюшнях. Мы встретились, когда отец подарил мне на семнадцатилетие пегую лошадь; тогда я уже умела ездить верхом. Как же я была счастлива! Но стала ещё счастливее, когда увидела Люция – и влюбилась до беспамятства. Он подвёл ко мне лошадь, скромно улыбаясь и поклоняясь, и я тотчас же поблагодарила его и протянула руку для знакомства. Он кротко пожал её, потому что его рука была грязной, и я знала, что он тоже нечто испытал ко мне. Этот случай поразил принца до глубины души – неужто он не единственный из королевских, кто полюбил человека из простой семьи. — И что же дальше? — Как всегда бывает, жизнь преподносит нам курьёзы, которые полностью меняют нас и нашу судьбу, — горько усмехнулась Митиан и вновь погрузилась в купель воспоминаний. — Мы встречались с ним тайно ото всех, в конюшнях, а порой в королевских прачечных. Да, он любил меня, как и я его. Я была вне себя от счастья, однако боялась, что отец не поймёт моих чувств, отвергнет. Я мало понимала в любви и мало ценила моменты, проведённые с Люцием. К сожалению, у нашей любви не было будущего: в королевстве случилась осада, и он пропал без вести. До сих пор я его не видела. Девушка замолчала и вдруг поникла печальным взглядом. — Даже не знаю, жив ли он сейчас. — Мне очень жаль, — искренне признался Артур, углубляясь в свои чувства, — правда... — Вы сочли меня безумной, так ведь? — она вновь рассмеялась, словно над собой и своим прошлым, но любовь к Люцию в ней нельзя было заглушить ничем. Артур помотал головой. — Нет, я восхищён вами. — Восхищены? — казалось, она была удивлена. — Знаете, я мало что видела в жизни, но мне есть, что сказать вам. Воспримите мои слова всерьёз. Понимаете... Вот, взгляните туда, — Митиан нежным жестом руки показала на озерцо неподалёку. — Видите озеро и камыши, склоняющиеся над водой? Они склоняются к нему в надежде коснуться кристально чистой поверхности, безмятежной, простодушно доверяющей ветерку, но они неподвижны, их стебли безвольны. Понимаете? Я была такой же, как эти камыши. Я тянулась, но была безвольной. Я никогда не касалась этой воды, потому что боялась её, ведь всякий раз ветер поднимал волны и мне казалось, что они сломят меня, что они опасны. Я боялась той любви, что испытывала, и не делала ни шага. Ведь я – принцесса и мой священный долг – блюсти закон и справедливость и думать о королевстве. А затем я стала несчастной. Потому что потеряла эту любовь. Я предала собственное сердце. Митиан внушила в душу Артуру неколебимую истину, она вразумила его, сама того не понимая, – нельзя предавать собственное сердце, иначе потеряешь своё счастье. Он желал тотчас развернуться и поехать к Мерлину – и отказаться ото всего, отречься от всех сомнений. Митиан заметила задумчивость Артура и словно всё схватила на лету. Когда они приехали во двор замка, она всё же поинтересовалась: — О чём вы задумались? — Простите, — неловко улыбнулся принц, направляя свою лошадь в конюшни, — я просто размышлял над вашими словами. — И что вы думаете? — Я думаю, вы правы, — кивнул он, вылез из седла и подал руку девушке, кабы помочь слезть с лошади. — Я думаю, я бы отдал всё, что имею, за любовь, если бы обладал достаточной смелостью. Девушка понимающе взглянула на него и слишком скромно для подобной смелой речи произнесла: — Я бы отдала королевство за любовь. Зачем королевству несчастная королева с разбитым сердцем, сами посудите? — Вы очень мудры, леди Митиан, — заметил он. — Люди, как вы, необычайно редки. Я рад, что встретил вас. Наклонившись и поцеловав руку принцессы, Артур улыбнулся ей и даже попытался побыть с ней предельно ласковым и – чего никогда не делал прежде – заботливо заправил выбившуюся тёмную прядь её волос за ухо; но в мыслях его не было отбоя от Мерлина; и о том, как же глупо он поступил, отказавшись от своей любви. Ведь Мерлин явно сказал те обидные слова сгоряча. Разве Артур сделает себя счастливым, если женится не по любви, а по велению долга? Слова Митиан не отпускали принца до самой полуночи, и он уснул, грезив о том, чтобы когда-нибудь — а может, и на утро — стать смелее и признаться Мерлину в чувствах. Чего бы то ему ни стоило. * Пикник на лесной полянке в октябре – вот о каком уединённом местечке помыслил Артур, когда пожелал отказаться от женитьбы и объяснить принцессе Митиан, открывшей ему глаза на суть вещей, свои чувства. Ведь он – не предатель собственного сердца и не хочет быть им. К тому же, было бы подло и дальше лгать принцессе о том, что его сердце – свободно и ранить её. Весть о пикнике и новой порции работы не вдохновила Мерлина: он продолжал преданно думать, что принц намерен всерьёз жениться на Митиан, и был глубоко разочарован. Но как он мог выступить против воли наследного принца, будущего короля – кто он такой, чтобы помешать этой свадьбе? Благороднее было смириться. В конце концов, если им не суждено быть вместе или, по меньшей мере, хотя бы поцеловаться, Мерлин пообещал, что всегда будет с Артуром, даже на смертном одре. И он исполнял свой долг, движимый неземным чувством, затмевавшим и страх, и сомнения. Это то, что делало его живым изо дня в день, и душило в то же мгновение. Это – было целью всей жизни. Всё было приготовлено к пикнику: кушанья, одеяло, столовые приборы и, конечно, особые одежды – которых, не дай Бог, своими руками коснётся принцесса Митиан и снимет, по-женски осторожными и нежными движениями... Мерлин помотал головой. — Ты в порядке? — спросил Гаюс. — На тебе лица нет. — Артур всего лишь женится, — пробурчал юный маг, собирая свою сумку. — Конечно, ничего не случилось, всё в полном порядке. И к лучшему – незачем будет меня душить. Лекарь не взглянул на своего ученика, как на влюблённого болвана, но, кажется, что-то подразумевал своей сочувственной улыбкой. — Он ещё не женится, не паникуй раньше времени. — Но зачем-то же он пригласил леди Митиан! — Мерлин всплеснул руками и устало провёл ладонью по лицу. — Я – полный идиот, я влюбился в наследного принца. О чём я думал? Гаюс подошёл и ласково погладил его по волосам. — Ты не идиот. Однажды, Мерлин, — улыбнулся он, — однажды ты поймёшь, что любовь не выбирают, она приходит сама, хочешь ты того или нет. И если ты ещё дорожишь своей работой слуги, то поторопись, Артур тебя заждался. Мерлин утомлённо вздохнул. — Он заждался не меня, а своего слугу. Того, кто стирает, убирает и исполняет каждую его прихоть. — Не теряй надежды, Мерлин, — подбодрил его старый лекарь. — Он и знать не знает, что ты чувствуешь сейчас, как тебе тяжело. Ко всему прочему, он – принц. — Понимаешь, я делаю всё, что нужно, бросаю всё ради Артура, я заботливо и понимающе к нему отношусь. Но я — я хотел бы выразить чувства совсем иначе, мне этого недостаточно. Я не хочу требовать бо́льшего потому, что понимаю его. Королевство для Артура важнее, как бы то ни было, и я не имею никакого право осуждать его выбор, — тут он вздохнул, оставаясь навечно с разбитым сердцем. — Мне остаётся лишь смириться. Мерлин вышел из лечебницы и выбежал во двор замка, где уже были приготовлены три лошади – одна из них пегая, а наездницей оказалась леди Митиан. Темноволосая девушка заметила юного мага и поприветствовала его улыбкой. Он сдержанно поклонился и слегка приподнял уголки губ – но глаза его не улыбались. — Тебя Мерлин зовут, да? — спросила Митиан добродушно, поглаживая лошадь по гриве. — Да, миледи, — он кивнул и отвернулся от неё, подтягивая подпруги жеребца Артура, отчего девушка на него не обиделась – но задумалась, почему же слуга принца так к ней относится. К тому времени спустился Артур, в расшитых золотом одеждах — и в чуть распахнутой рубашке, с расстёгнутой верхней пуговицей — статный, мужественный, чем поразил одновременно и Мерлина, и леди Митиан. Юный маг даже чуть не выронил из рук багаж, куда сложил посуду, кушанье и прочее важное, и смутился так, будто узрел нечто неприличное. — Всё готово? — уже не так отстранённо, мягко поинтересовался принц – он заметно волновался. Что, если он волнуется насчёт предстоящей женитьбы и уже собрался делать девушке предложение? В этот самый солнечный октябрьский полдень. — Да, Артур. Лишь один раз сердце Мерлина улыбнулось, когда принц едва слышно, одними губами прошептал ему: «Спасибо» и сам взобрался на лошадь, оставив мага в неведении о чувствах, его обуревавших. Дорога предстояла недолгая, неторопливая, но для юного мага она показалось целой вечностью – он со своей лошадью плёлся позади, силясь закрывать уши на каждый смех принца и не слышать их с виду милой беседы. Когда они нашли идеальное место для пикника и разложили одеяла на чуть выгоревшей траве, Мерлин понял, что Артур попросит его отойти – тот подошёл к нему, ненавязчиво коснувшись рукой его предплечья. — Ты можешь оставить нас наедине с леди Митиан? — что звучало не как приказ, а скорее, как вежливая просьба, и Мерлин, конечно, не возразил, хотя его до сих пор одолевало желание признаться во всех своих чувствах, до свадьбы Принца, и навсегда разорвать ту тонкую душевную нить, сдерживавшую их сердца на безопасном расстоянии, служившую и мучением, и благом. Пикник был чудесным и явно пришёлся леди Митиан по вкусу – она выглядела бескрайне счастливой. Девушка была искренне заинтересована в принце и всю их встречу ждала от него тех самых решительных слов, пока Артур не заявил, что устроил встречу вовсе для иного — и, по всему виду, очень сильно переживал. Она тут же перестала улыбаться и зажмурилась, не от солнца, но словно ожидая, что то была лишь шутка. Нежно взяв её за руку, Артур произнёс: — Простите, но я должен был признаться вам во всём раньше. Прошу, выслушайте меня и не осуждайте, — он почти взмолился, и в глазах его блеснуло волнение, и Митиан покорилась. — Я не могу бороться со своими чувствами. Поверьте, вы самая прекрасная девушка, которую я когда-либо встречал, и я уважаю вас всем сердцем. Я желал, чтобы мы объединились в союзе, и наши королевства смогли бы процветать, но затем вспомнил ваши слова. О том, что вы предали собственное сердце и стали несчастной, о том, что отдали бы всё за любовь. Я думал, я не обладаю достаточной смелостью, но понимаю, что не могу совершить такой же ошибки... Митиан выглядела грустной, но она понимала Артура и, возможно, жалела о том, что понимала. — Вы влюблены, так ведь? — Да, именно я и пытаюсь вам сказать, — улыбнулся он с сочувствием. — Я хочу попросить у вас прощения за эти слова и эту встречу, за то, что поставил вас в такое непростое положение и расстроил женитьбу, которая должна была... — Не извиняйтесь, я всё понимаю, — кивнула она и успокаивающе улыбнулась. — Я бы поступила так же. — Так же? Она выглядела серьёзной. — Я вас понимаю, Артур, — убеждала его девушка, — и не могу заставить вас женится на мне, противиться вашим чувствам. Понимаю, это глупый вопрос, но... Кто же она? Кто же превзошёл принцессу? Артур покраснел до ушей – о да, юный маг точно не был женского пола, если он, конечно, ничего не скрывает. Но он столь сильно доверял леди Митиан, что подумал, ей стоит знать всю правду. — Это не она, — уклончиво ответил принц, чувствуя, как нещадно горят щёки рдеющим румянцем. Митиан вдруг задумалась и улыбнулась так, словно догадалась, кто превзошёл её и завоевал непокорное сердце принца, без доли осуждения или изумления. — Это Мерлин, да? — Как вы... Боже, я ведь даже не давал вам никаких догадок, — чересчур эмоционально и несдержанно воскликнул Артур и рассмеялся с облегчением. — Я ведь женщина, — деловито отметила девушка, подняв палец к небу, и звонко подхватила смех. — Не подумайте, я ничуть не осуждаю вас и даже не обижаюсь, что мне несвойственно. Он знает о ваших чувствах? — Нет, — замешкался Артур, потирая затылок, — я не говорил. И, кажется, неправильно поступил, когда не сказал о вашем приезде. Мерлин имел право знать. Я поступил, как полный болван. С чего я взял, что он не желает быть со мной, что не испытывает никаких чувств? Она кивнула и вдруг поднялась, придерживая подол пышного жемчужного платьица. — Я оставлю вас, — и вновь улыбнулась, так, словно душа её вмиг освободилась от всех сомнений и пустилась в пляс. — Не думаю, что Мерлин ушёл далеко. Вы просто обязаны признаться ему во всём, пока не поздно. — Подождите, мне неловко, что я вот так вас бросаю... — Не переживайте, — Митиан подтянула подпруги своей пегой лошади и взобралась безо всякой помощи, — я найду, чем себя занять. Когда принцесса пришпорила лошадь и весело понеслась в Камелот, у Артура не осталось никаких сомнений – они все развеялись. Если раньше он стеснялся, медлил, то теперь это было позади: он знал, что делает, и знал, зачем – и, что важнее, знал, что горячо любит Мерлина, и вновь следует треволнениям своего сердца. Он поднялся и сошёл с полянки, где они расположились, и далеко-далеко завидел Мерлина: невероятно, но он колдовал. Маленький, ещё не выросший цветок потянулся к его руке и, овеянный солнцем, излучающим светящиеся ладони юного мага, начал потихоньку расти ввысь. Стебелёк вытягивался к небу плавным движением, извиваясь: на нём появлялись крохотные юные листочки, а затем возник бутон – и, когда ладонь Мерлина коснулась скрывшихся лепестков, он засиял и распустился, выпуская на свет беленькие цветки, похожие на звёздные соцветия. Юный маг вздохнул с облегчением, но цветок срывать не стал. — Раньше ты превращал цветы в жаб, — улыбнулся Артур беззлобно. Мерлин хмуро взглянул на него. — Могу и тебя в жабу превратить, только дай повод. Но Артур не унывал, даже если от ныне не бархатного взгляда мага и цветок вполне мог завянуть. — Хватит дуться, идём, — он позвал Мерлина жестом. — Ты, как ребёнок, честное слово. Цокнув языком, юный маг поднялся и последовал за Артуром, а руки его так и чесались превратить недоумка-принца во что-нибудь наподобие жабы или маленькой гусеницы. — А где леди Митиан? — недоумевал он. — Неужели оставил её одну? — Она уехала в Камелот. — Уехала? Мерлин непонимающе нахмурился, увидев, что на их полянке не было никого, а пегая лошадь, привязанная к деревцу, пропала. — Постой, ничего не понимаю... Ты сделал ей предложение? — поинтересовался юный маг, надеясь наконец утолить желание найти все ответы на свои вопросы – и спокойно умереть от неразделённой любви. — Не совсем, — уклончиво ответил Артур, удовлетворённый реакцией своего ненаглядного слуги, странно улыбаясь и усаживаясь на одеяло. — Сядь. — Это ещё зачем? — Просто сядь, — настоял принц, и сердце его забилось ещё сильнее, когда Мерлин ему покорился и оказался рядом, на расстоянии вытянутой руки, возмущённо вздыхая. — Понимаешь, она чудесная, Мерлин, она красавица, я никогда не встречал подобных ей, все, с кем я общался, были иными. Казалось, у них не было ни души, ни ума. А Митиан... она дала мне понять многие вещи, открыла глаза на истину, к которой я не осмеливался даже приблизиться, которой никогда бы не коснулся. Но... Мерлин замер на полувздохе, слушая все эти похвальные слова, то, с каким восхищением их произносил Артур, но не понимал, к чему он ведёт – к глупости или чему-то важному? — Но что? Прекрасно понимая, что не должен упустить свой шанс, Артур улыбнулся, дрожа изнутри, всем сердцем, и сказал: — Она – не ты. Мерлин оцепенел. — Что ты... имеешь ввиду? — Болван, ты прекрасно понимаешь, о чём я. Очаровательное лицо Мерлина оживилось, и он почувствовал — в самом деле почувствовал — как душа его, словно откликаясь на слова, плавится, тает, подобно реке в тёплые зимние деньки, окутывающие прелестный северный Альбион в купель солнечного света; с неё сходит весь лёд. Он почувствовал, что счастлив и смущён одновременно, и всё его существо, ликуя, верило тем словам. Что-то затрепетало внутри, твердя, чтобы он не упустил свой шанс, и Мерлин потянулся, словно цветок – тот, что он оживил. Не помня даже о своих видениях, которые были связаны с Артуром. Здесь и сейчас, здесь и сейчас. На полпути Мерлин остановился, с прикрытыми глазами, а затем распахнул их, словно спрашивая, потянешься ли ты в ответ, захочешь ли принять меня – Принц только улыбнулся и нежно коснулся костяшками пальцев его щеки; удовлетворённо провёл вниз, к длинной шее, что всегда казалась неприступной — изувеченной пятнами — и зарылся в непослушные пряди волос. — Почему ты такой красивый? — спросил Артур, глядя точно в глаза, с силой преодолевая желание коснуться розовых пухлых губ своими – никогда они не были столь близко. — Не знаю, — Мерлин пожал плечами и провёл тыльной стороной ладони по плечу принца, — для тебя стараюсь. Артур подался вперёд и, нежно обхватив лицо Мерлина ладонями, вовлёк его в лёгкий, дразнящий, сладкий поцелуй. Совсем ненавязчиво, желая побыть ближе, он перетянул юного мага на себя, отчего влюблённые вдруг неуклюже столкнулись носами. Поцелуй был не более, чем простым соприкосновением губ, но ему предстояло стать бо́льшим. Губы Артура оказались сладкими, будто он только что выпил чуточку медовухи, и ласкали так, что душа Мерлина уходила в пятки и махала пухлой ручкой – жди, жди, будет ещё больше. Принц целовал с осторожностью и, не забывая поощрять неумелые старания, гладил по волосам. Сердце юного мага замерло и заколотилось с новой силой, и лишило его всякой возможности пошевелиться в руках Артура, которые держали его с такой бережностью, словно боялись, что он вдруг исчезнет и утечёт, будто песок, сквозь пальцы. Через мутноватую пелену нежности Мерлин почувствовал, как принц оттягивает его нижнюю губу, словно пытается присвоить её себе, словно дразнит, и улыбнулся в поцелуй. Артур, конечно, за такую вольность попытался его укусить, но юный маг только сильнее рассмеялся. Он чувствовал, что заводится не на шутку, и прильнул к губам принца с жадностью и безграничной любовью – и, кажется, желанием опрокинуть своего любовника на траву. Он знал, что желает Артура, пусть к тому и вовсе не готов, и делал всё, лишь бы коснуться, попробовать, стать ближе и прижаться вплотную с отчаянием. Он выгибался навстречу и блуждал руками по телу, касаясь самых разных мест и жаждая выведать, какие из них окрасят щёки принца в смущённый румянец. Руки Артура осторожно соскользнули на плечи, вызвав дрожь удовольствия, чуть попутешествовали по тонким предплечьям и крохотным ключицам, а голова чуть склонилась набок, и губы принялись ласкать с напором, почти жадно. Пытаясь ответить страстью на страсть, юный маг подсел ближе и завёл руки ему за шею, не вовремя сознав, как неловко он это сделал. Артур даже охнул от неожиданности. Желая изведать ещё неизведанные границы, Артур слегка надавил на подбородок Мерлина, вынуждая его приоткрыть рот и углубить поцелуй. И только когда юный маг позволил языку принца скользнуть меж желанных губ, он понял, как же далеко они зашли – и заходят уже множество мгновений. Но это «далеко» оказалось ему по нраву. Внутри разливалось приятное, блаженное тепло, посылающее в счастливое сердце глупое желание довольно мурлыкать в поцелуй, не взирая на затёкшую шею. — О, — только и смог вымолвить Мерлин, когда с невыразимым трудом отпрянул, слизывая со своих губ сладкий вкус губ Артура. Его щёки раскраснелись, а губы очаровательно припухли от страстных поцелуев, которые дарил принц без остатка. Он был совершенно... зацелованным. — Тебя как будто пчела укусила, — усмехнулся Артур и провёл указательным пальцем по его влажным губам, вверх-вниз, словно желая вновь разжечь огонёк внутри. Мерлин был очарован этим любовно-самозабвенным движением. — Ты такой... — Какой? — Нелепый, — повторил Артур, — всё ещё нелепый, — и вновь поцеловал его, не сдержавшись, сначала в кончик носа, затем в щёку, подбородок и заласкал языком краснеющие уши, которые всегда казались ему слишком привлекательными, отчего млеющий от ласк Мерлин чуть прошептал на полувздохе нечто близко напоминающее «о боже», молясь, чтобы это не перешло в нечто большее. А следом, не устояв, и вовсе ласково опрокинул Мерлина на траву и устроился меж его бёдер, чтобы найти нужный уголок и осыпать тёплыми поцелуями шею, где были... — Стой, стой, — остановил его юный маг, немножко отстраняясь, и Артур быстро покорился, взглянув на него с волнением. — Прости, я просто... Не готов. — Я ничего такого... — Я знаю, знаю, — Мерлин готов был заплакать и прикусил губу, — прости. Просто не надо. Артур пожалел о том, что позволил себе чуточку вольности, и ещё сильнее распереживался из-за отметин на шее своего Мерлина, которые его давно приводили в ужас. — Ты точно не хочешь мне рассказать? — ненастойчиво переспросил Артур, задерживая пальцы в его волосах. — Я не могу спокойно смотреть на то, как ты страдаешь. Ты же знаешь, что всегда можешь довериться мне. Мерлин приподнялся на локтях, вынудив Артура прерваться и вернуться на траву. Он боролся с желанием рассказать принцу, потому что не знал, к чему приведёт эта честность – он поведает ему ту часть души, что прежде была скрыта. Он взглянул на Артура, поджав губы, и боялся потерять его ещё сильнее, чем прежде – ибо до поцелуя их связывали лишь невысказанные чувства. — Мне нужно время, — наконец произнёс юный маг, — просто дай мне время. — Я волнуюсь за тебя, — Артур коснулся ладонью его плеча и повёл её ниже, и повёл бы ещё ниже, если бы только Мерлин попросил. — Просто хочу, чтобы ты знал. — Ты такой нежный сегодня, — усмехнулся Мерлин и улёгся на бок, словно решил поглядеть на своего Артура под другим углом. — Никогда бы не подумал, что ты можешь быть таким. Но... что дальше? Артур удивился. — Что? — Ну, мы... — Мерлин замешкался, вновь облизал пощипывающие губы, всё ещё ощущая касания Артура, — целовались. — Спасибо, что напомнил, — с ухмылкой поблагодарил его принц, — а то я как-то пропустил этот момент. Но Мерлин был как никогда серьёзен, хотя то и оказалось весьма трудным, ведь они только что делали нечто новое, и ему хотелось мурлыкать от счастья и кататься по траве. — Мы просто не должны забываться. Нужно быть осторожными. Ты – принц, и сейчас я кажется, перешёл границы, которые не должен был переходить. Артур закатил глаза. — Мерлин, не занудствуй. Ты хоть знал, — он приблизился к его лицу, — как краснеешь, когда целуешься? Нелепый, нелепый. Мерлин шутливо стукнул его по голове и рассмеялся, краснея. — Болван. Поцелуй. — Ну вот, смотри, снова, — и погладил по скуластой щеке, которая воспламенялась, словно тлеющая свеча. Юный маг подался навстречу незамысловатой ласке и задумчиво вздохнул, не пряча блаженной, мечтательной улыбки. — Хотел бы я, чтобы этот день никогда не кончался. — Думаю, это можно устроить, — промолвил Артур, взял Мерлина за запястье и притянул к себе; когда они оба утонули в ещё одном поцелуе, разжигающем их страсть, полдень уже убегал, оставляя двух влюблённых в предвечерней тени деревьев. * Кажется — или не кажется — в Мерлине проснулась невероятная чувственность и пылкость (хотя, второе по большей части заметил Артур). Бывало, он заходил в покои принца не для того, чтобы их убрать и выполнить свои прямые обязанности слуги, а для того, чтобы вдоволь нацеловаться с Артуром и уйти. Принц не возражал, но всё же бурчал о том, чтобы юный маг больше думал об осторожности и наконец вычистил покои до блеска, а потому позволял себе немножко дразнить его – доводить до умопомрачения желанием поцеловать, а потом вдруг резко вставать и уходить на скучное совещание. Они прятались и скрывались, как могли, потому что их чувства должны были оставаться лишь их чувствами. Их поцелуи никогда не заходили чуть дальше дозволенного, но чувствам давали цвести и невинные, изучающие прикосновения – порою губами, мучительно сладко, влажной дорожкой ниже или левее, порою – руками: кончиками пальцев или тыльной стороной ладони. Мерлин сдерживался с невыразимым трудом, чтобы нарочно не раскалить страсть и не позволить магии вырваться наружу: принц распалял его, словно был поленьями, что подбрасывают в костерок, изучив все слабые места и изгибы тела – вовсе не нелепого и нескладного, а, как оказалось, весьма податливого, гибкого и любвеобильного. (В тихом омуте, как говорится...) Они всегда балансировали на грани — никогда не раздевались, никогда не подавались сиюминутному желанию — и, пожалуй, это-то Мерлина и возбуждало каждый раз, осознание всей опасности близости. — Привет, — улыбнулся Мерлин, когда Артур вошёл в покои, но сразу же понял, что что-то не так – принц даже не улыбнулся ему в ответ, его твёрдое волевое лицо нахмурилось, и в складках легла печаль. Он плакал, вновь плакал над болезнью отца, не в силах смириться. — Что случилось? Принц простоял в дверях, не поднимая взгляда, словно не желал показывать своих разрозненных чувств, и посмотрел на юного мага лишь тогда, когда тот приблизился к нему. Глаза его наливались горечью. — Гаюс сказал… — Артур поджал губы, хмурясь, — сказал, что моему отцу осталось несколько дней. Он ничего не сможет сделать. У Мерлина не было сил смотреть на такого Артура – слабого, сломленного, обозлённого на свою судьбу. Маленький мирок принца рушился, он терял своих родных, близких, которыми столь дорожил — мать, погибшую при родах — казалось бы, при чудорождении — и отца, и неизменно винил себя, злился за то, что ничем не сумел им обоим помочь. Оставался лишь Мерлин. Он не мог заменить нежность матери и твёрдость отца-короля, не мог затмить их, но мог стать чем-то бо́льшим – и заполнить мирок Артура благодатным, живительным светом. — Артур, — взмолился он, почти плача, — мне очень жаль. Может, всё же можно что-то сделать? Использовать... магию? — Мерлин, — успокаивал его принц, гладя по плечу, и отошёл к окну, где во дворе замка проходило ночное бдение – люди готовились к худшему, — он никогда не простит мне этого. Я не смогу использовать магию, пойдя против него. Всё кончено. — Не говори так, всегда есть надежда! Артур улыбнулся дрожащими губами. — Возможно, она есть, — предположил он тихо, не особо вникая в свои слова. — Но а если нет? Мне остаётся лишь ждать его кончины? Я не могу смириться, Мерлин, он – мой отец, я не могу его потерять. Я не вынесу этого, — тут его голос задрожал, и его спина содрогнулась, и сердце юного мага упало, — не вынесу... Он – всё, что у меня осталось. Руки его сжались в кулаки, и он в порыве отчаянной злости смахнул со стола всё, что на нём было. Рыдания вырывались из его неровно вздымающейся груди и внутри, в сердце, зияла – пустота. Когда он наконец успокоился и обессиленно сел на холодный пыльный пол, Мерлин опустился перед ним на колени и осторожно взял его руку в свою. Принц поднял взор и разглядел в бархатных глазах напротив такую заботу, любовь и доброту, что его грудь заполнила тёплая, трепещущая благодарность. — У тебя есть я, — пожал он плечами с улыбкой, пытаясь немножко приободрить. — Верно, — грустно усмехнулся он и в ответ вплёл свои пальцы в его густые беспорядочные прядки, перебирая их с нежностью, понимая, как глупо это выглядит со стороны. — Ты всё ещё здесь. А я не ценил этого, пока не совершил ошибку, самую большую ошибку в своей жизни. Теперь я буду слушать только, — он положил ладонь Мерлина на своё сердце, — сердце. — Что я могу сделать для тебя? Артур улыбнулся и коснулся пальцем его особенно полюбившейся пухлой нижней губы, так и просящейся на поцелуй – совсем простые, но всё ещё столь непривычные ласки, вызывающие у Мерлина один лишь румянец. — Ты и так достаточно сделал для меня. — И всё же? — Просто поцелуй меня, — попросил он совсем тихо, но юный маг и так до всего догадался и чувственно прильнул к его губам, со всей пылкостью, которой обладал, прижавшись всем хрупким телом и приобняв за талию. Он чувствовал бёдра принца, подающиеся ему навстречу, и ладони, скользящие по шее, словно заблудшие души, спускающиеся по плечам к груди и животу, меж их тел, оглаживающие тазовые косточки, и ниже, ниже, изучая. Мерлин знал, что мало чем может ответить — учитывая некоторую его скованность — но любое, даже самое неуклюжее движение вызывало у Артура не смех, как изначально ожидалось, а лишь поощрение. Утешительный поцелуй перерастал в нечто большее. Мерлин с трудом оторвался от жарких губ и, медленно, мучительно медленно, почти игриво целуя, начал потихоньку перебираться к шее, желая оставить свой след на каждой клеточке солоноватой белой кожи. Маленький уголочек рая. Без труда он нашёл пульсирующую венку и с улыбкой припал к ней губами, разжигая страсть меж ними до предела, – Принц блаженно вздохнул и пристроил ладони на острые лопатки юноши, лишь бы чего-то немедленно коснуться. Это было неповторимо прекрасно – довольный, распалённый Мерлин, льнущий к нему, словно виноградная лоза, нежными касаниями невинных губ и языка вылизывающий кадык, ключицы и впадинку меж ними, и каждый, каждый мельчайший изгиб – дважды. Артур потерял дар речи – он не мог ни поблагодарить, ни издать звука и просто дышал, ловил ртом воздух, которого не хватало, и трогал юного мага везде, где только было можно. Лишь когда он отпрянул, чтобы с игривой улыбкой взглянуть на Артура, тот вымолвил: — Я просил поцеловать меня, а не возбудить, — не без упрёка сказал он – и Мерлин совсем некстати посмотрел вниз. Что-то он увидел. И покраснел ярче, чем прежде. — Прости, — заикнулся он, неловко слезая с его бёдер — и снова случайно поёрзав на них — и исподволь замечая, как выдохнул принц с облегчением, — я не хотел. — Что же, теперь тебе придётся... — Артур с улыбкой поиграл бровями, заставив Мерлина напрячься — теперь его юное лицо горело и искрилось, словно он был огоньком — но сразу же рассмеялся, не выдержав: — Расслабься, я пошутил. Мерлин вновь стукнул его по голове со смешком – кажется, невольно сделав это традицией. Лицо у принца более не было столь угнетённым, хоть грусть и не убежала далеко, и он подумал, что юный маг для его сердца – словно то зелье для лечения ранок, что хранится у старого лекаря в склянках, с ромашкой и полынью – вот только после утешительных поцелуев Мерлина ранка не пощипывает, лишь заживает и больше не тревожит, а вкус – пожалуй, сладкий, почти медовый. — Останешься? — коротко спросил Артур, словно боялся этого вопроса – он всегда имел ввиду то, чтобы Мерлин был рядом, за дверями покоев. — Конечно, — улыбнулся он, — только закончу все свои дела. — Нет, ты не понял, — покачал головой Артур, — я имею ввиду, останься здесь. Мерлин изобразил сложное лицо. — В твоих покоях? — Да, в моих покоях и, если хочешь, — принц запнулся и задумчиво провёл по лицу ладонью, словно никак не решаясь, — в моей кровати. Я просто хочу... Я хочу, чтобы ты был здесь и всё. — В твоей... кровати? Юному магу льстила мысль о том, что Артур с сердечной лёгкостью наступил на горло своей гордости и выразил то, что имеет на душе – но был ли готов Мерлин? Кровать – всего лишь кровать. Бок о бок, всю ночь, до восхода солнца. Пожалуй, он согласился бы на что угодно — кроме той близости, которой он боялся по какой-либо причине — лишь бы принцу было спокойно. А что, если к нему явятся видения, что тогда? — Ну так что? — переспросил Артур нетерпеливо и покосился на кровать с опаской – которая не разделила бы на две половинки, а сделала бы целым, ведь... Нет, глупости, обычная кровать. — Плохая затея, да? Мерлин потёр затылок в нерешительности. — Но я же твой слуга, и это было бы немного неправильно. Только если... — Да, да, — согласился он, — я же знаю, что ты не готов. В смысле, я и не думал... — Я имею ввиду, — пояснил юный маг, смеясь звонко, — только если до рассвета, чтобы нас никто не заметил. Как и всегда, Мерлин завершил уборку в покоях, подбросил немножко поленьев в полыхающий камин, что в одночасье стали его маленьким домом на короткую ночь, и подготовил Артура ко сну, всячески продумывая затуманенной головой, с какой стороны ему лечь и до какой одежды раздеваться – и раздеваться ли вообще. Зачем раздеваться? И так можно. Неловко подкравшись к двери, юный маг тихо запер её на щеколду и на мгновение замер, вдыхая и выдыхая – с принцем в постель, ну не болван ли. Не в силах скрыть волнение и унять дрожь в коленках, Мерлин дождался, пока уже раздетый Артур заберётся под одеяло, и вопрошающе взглянул на него. — Ты будешь смотреть на кровать или всё-таки ляжешь на неё? — усмехнулся принц, насмешливо. — Ладно, я отвернусь. Проклиная свою никчёмность, юный маг погасил все свечи, сел на другой край кровати, стянул с себя сапоги, шейный платок и только затем – несчастную рубашку, ничуть не понимая, что вообще происходит, и надеясь, что принц не глядит на его полуобнажённое тело исподволь. Закинул одну ногу на кровать, вторую, вздохнул обречённо – он желал быть к Артуру ближе, ближе и в то же время держаться на расстоянии — и только после всей этой томительной прелюдии улёгся на мягкую подушку. — Я лёг, — зачем-то произнёс Мерлин вслух и почувствовал, как разорвал звенящую тишину. — Я уже понял, — вновь послышался добрый смешок – голосок принца, но ночью, на одной кровати, он прозвучал по-иному, словно загадочно. Нет, не мог он выносить того холодного расстояния, которое оставалось меж ними, меж их телами, столь желанными друг для друга – и Мерлин подвинулся ближе, остановившись лишь тогда, когда почувствовал тёплое плечо Артура. Удивительно, совсем недавно они целовались, совершенно не стесняясь, а сейчас – боялись пошевелиться. Близость обнажённого тела пугала юного мага и искушала одновременно – вот, одно движение, раскованное прикосновение плечом, неверный жаркий поцелуй, и сердце внутри бьётся, полыхает, обливается кровью требует, требует бо́льшего. — Так просто теплее, — озвучил юный маг и прикрыл глаза, вникая в умиротворённое дыхание принца, которое стало для него чем-то похожим на симфонию – дарившую его бархатной душе невероятное спокойствие. К полночи, когда, казалось, все заснули, Артур что-то сказал ему о том, что вряд ли сможет заснуть, потому что всё время думает об отце. — Раньше, в детстве, мать пела мне колыбельную, — улыбнулся юный маг, вспоминая тихий её напев. — Я могу попробовать. Смешок. — Колыбельную? — и юный маг почувствовал горячее дыхание на своей шее – принц повернул голову. — Мерлин, ты с ума свихнулся? — Возможно. Но я подумал, это может помочь тебе заснуть, — и Мерлин запел, шёпотом, тонким, мягким голоском, вспоминая своё милое детство, когда мать напевала колыбельную, убаюкивая:

«Вы едете на ярмарку в Скарборо? Петрушка, шалфей, розмарин и чабрец, Передайте привет человеку, который там живет, Когда-то он был моей настоящей любовью...»

Артур улыбался – не потому, что колыбельная показалась ему забавной, не потому, что Мерлин со своей очаровательной манерой всё портить толком не умел петь, а потому, что впервые его так полюбили. Полюбили. Впервые эта неравная, столь хрупкая любовь оказалась сильнее всего на свете, сильнее жизни и смерти, души и тела – и затмила его собственное сердце, непокорное, твёрдое, отважное... Они так и уснули, боясь прикоснуться друг к другу – и вдруг нечаянно поведать своему возлюбленному тайну о своём теле. А «они», как оказалось, значило — принц и его львиное сердце.

«Скажите ему, пусть он найдет мне акр земли, Петрушка, шалфей, розмарин и чабрец, Меж соленой морской водой и побережьем, Тогда он будет моей настоящей любовью...» Настоящей любовью...

* Душит, душит – не защитил Принц, не защитил, дал в обиду! Юный маг покорялся каждый раз, и сон был ему неподвластен – лишь в спящем сердце пробуждалась неприязнь, отверженность, он узрел в видении, какой грязной может быть близость меж двумя людьми – или, может, только их бездушными телами. Целуясь с Артуром там, в своём истерзанном сознании, он ощущал лишь губы, руки, ноги – тело, лишь плоть, и никаких иных чувств более возвышенных, невинных. И Принц душил своего любовника, прижав к постели, словно кандалами, осыпая жгучими поцелуями, и искушал его тело страданием, мучитель, глядя голодными, почти волчьими глазами. Лишь сознав, что задыхается, Мерлин проснулся, пробудился от страшных колдовских чар, осознав, что он – на кровати принца, и тут его душили, схватив за шею, здесь и сейчас. Он силился зарыдать, беспомощно ловя воздух ртом, пока не почувствовал, что его касалась рука настоящего Артура — его прелестного Артура — защищая, тряся, он в страхе пытался его пробудить. — Мерлин! — он будил его, будил, не прекращая – и глаза юного чародея открылись, озарившись свечением, а ваза с цветами, наполненная доверху ключевой водой, разбилась вдребезги. — Мерлин, я здесь, всё хорошо... Ладони принца были на его груди. Слушали сердце, что билось безудержно. Артур увидел следы на шее, появляющиеся в одночасье – ещё свежие, красные, мертвенно-синие следы от пальцев, его пальцев, словно рука дьявола коснулась его и принялась душить. Когда Мерлин наконец обрёл способность говорить, он зарыдал, дав волю всем чувствам, и позволил принцу себя обнять. Он слышал утешительные слова, которые шептал Артур ему на ухо, и чувствовал себя в безопасности, полностью защищённым; ему не нужно было даже нежных прикосновений, которые дарят любовники по обычаю, чтобы понять, как сильно принц любит его. — Я... я, эти видения... — лепетал он бессвязно и понял, что пришла пора всё рассказать Артуру. Он не мог скрывать от него ничего, в том числе и видения, что являлись его частью, потому что вся его душа и всё прочее принадлежали принцу. И рассказал – от начала до конца. Принц слушал внимательно, не отпуская его руки, заботливо сжимая её в своей. Видения Мерлина ранили его до глубины души, и он даже принялся извиняться за то, чего никогда не делал и не сделал бы – причинил боль. Юный маг вновь заплакал, задрожав в руках принца, а тот успокаивающе целовал его веки, и щёки, и губы, солоноватые от слёз, и оголённую израненную шею, словно пытаясь заживить ранки. — Каждый раз, когда я видел эти сны, — успокоившись наконец, по милости своего Артура, произнёс он, — просыпаясь, я думал о тебе. Мне хотелось сбежать в твои покои, чтобы просто убедиться в том, что ты в полном порядке. Я не могу этого выносить. Мне снилось подобное ещё в детстве, в четырнадцать лет, но я не помню большую часть видений. Сейчас же я помню всё. — Ты говорил с Гаюсом? — спросил Артур. — Он знает, как их остановить? — Знает, — Мерлин усмехнулся горько, отводя взгляд, — нужно убить ведьму, которая наложила на меня чары. Это единственный путь. Принц изумлённо поднял брови. — Убить ведьму? — Она наверняка будет искать меня... Но я не знаю, Артур, смогу ли одолеть её в одиночку. Мне неподвластна столь сильная магия. В отличие от юного мага, принц не терял в своём возлюбленном надежды, ведь Мерлина он считал храбрейшим из всех живущих. В предрассветных лучах его лицо выглядело столь обречённым и рассеянным, а бегающие глаза столь прекрасными, что Артуру тотчас захотелось подбодрить его и показать свои чувства. — Честно признаться, я боюсь этих видений. Боюсь, что они сбудутся, хотя и знаю, что ты никогда не причинишь мне вреда. Но когда у меня возникает желание зайти с тобой чуть дальше... — Мерлин вздохнул, чувствуя лёгкий стыд за искреннее признание. — Я останавливаюсь. Потому что вспоминаю, что проклят и не знаю, к чему это может привести. Я, возможно, даже могу убить тебя этим. — Ты этого не знаешь. — Верно, — с грустью согласился он, — но мне приходится так думать. — До тех пор я рядом, — улыбнулся принц, мягко целуя в плечо. — Я никогда не оставлю тебя. А иначе, кто будет стирать мою одежду? — вновь хитрая улыбка и поцелуй ниже. — Полировать доспехи? — снова и снова. — И приносить завтрак? Мерлин рассмеялся. — Ну да, конечно, всегда мечтал убирать покои беспомощных принцев. Ты бы хоть научился набирать ванну без моей помощи. — Не-а, — хмыкнул он, — меня и так всё устраивает. Хотя у меня и худший слуга на свете, но я не жалуюсь. — Ещё как жалуешься, — возразил Мерлин с улыбкой, — постоянно. Мерлин ещё недолго побыл в покоях Артура, а затем, наскоро одевшись и подарив нежный поцелуй на прощание, убежал к старому лекарю, кабы тот ничего не заподозрил и не построил свои догадки насчёт его исчезновения. Когда он вбежал в лечебницу, а вернее выразиться, вломился, Гаюс преспокойно варил зелье. — Я ночевал у Артура, — признался он на ходу, с трудом сдерживая счастливую улыбку, норовившую расплыться до ушей; краешки губ так и подрагивали. — Ну, в смысле, просто был у Артура. Гаюс подозрительно прищурился. — Какой-то ты взбудораженный. Но юный маг и того не расслышал, ведь ему нужно было забежать в оружейную и подготовить всё к утренней тренировке принца. По пути он встретил улыбающегося Гвейна с наполовину съеденным яблоком в руке — наверняка украл его с королевской кухни — сэра Леона и Персиваля, уже в доспехах, который тоже был в прекрасном расположении духа. Он был безмерно счастлив и не только тому, что кругом видел лишь радостные лица, но и потому, что и сам заполучил свой уголочек отрадного счастья, которым мог тихо, втайне ото всех, гордиться. * К ужину в лечебницу заглянула леди Моргана – довольно нечастая гостья, ведь её уже второй год не беспокоили кошмары – естественно, она не нуждалась в зельях Гаюса. Она была одета в длинную ночную сорочку, словно только-только проснулась и вырвалась из покоев — и волнистые смоляные волосы струились ниже её белоснежных плеч — и выглядела слегка напуганной. Гаюс вскинул голову, поймав обеспокоенный взгляд девушки. — Моргана, что случилось? — спросил он, вставая из-за обеденного стола, и поцеловал девушку в обе щёки. — Давно ты не заглядывала в этот тёмный угол. — Мне снова снились кошмары, — она жалостливо вздохнула и потёрла запястье, где красовался золотой браслет, исподволь поглядывая на Мерлина. — Не понимаю, почему они вернулись. У тебя есть что-нибудь посильнее? Гаюс взглянул на свою пациентку с сочувствием и, надев очки, осмотрел её – кожа её была бледна и болезненна, как и прежде, когда леди беспокоили кошмары. — Дай-ка взгляну, — лекарь отошёл к полкам и, покачивая головой, принялся искать среди зелий нужное. — Есть у меня одно... Надеюсь, что поможет. — Я тоже надеюсь, — улыбнулась она с кротостью, удивительно спокойная для человека с кошмарами. — Завтра во дворце церемония, не хотелось бы прийти на неё не выспавшейся. Он нашёл зелье, закупоренное в маленькую колбочку, и протянул Моргане, порекомендовав ей принять его сейчас же и что-то пробормотав про целебный браслет. Мерлин расслышал далеко не всё да особо и не придал их беседе значения. Только спустя несколько мгновений, когда девушка покинула лечебницу, Гаюс стукнул себя по голове и понял, что дал ей вовсе не то лекарство, и попросил юного мага лично наскоро заглянуть в покои леди и передать новое. Мерлин закатил глаза на рассеянность лекаря, взял колбочку и выбежал в коридор, надеясь застать Моргану поблизости. Он ненадолго замешкался, вглядываясь в темноту, в надежде заметить краешком глаза изящный женский силуэт в платьице – но увидел в конце коридора замка лишь развевающийся красный плащ. Плащ Морганы. Юный чародей изумился, но тихонько последовал за девушкой, которая направлялась совершенно точно не в свои покои. Она, не оглядываясь, завернула, бесшумно, приподнимая плащ, спустилась по лестнице, и Мерлин услышал — женские голоса. Сердце его на мгновение прекратило биться: с кем же встречается Моргана в полночь? — ... Ну что, сестра, какие новости? — неожиданно произнёс один, загадочный, с коварным любопытством, на что леди Моргана отозвалась смешком, – и всё смолкло. Мерлин, в страхе быть замеченным, прижался спиной к холодной стене и, затаив дыхание, с трудом шевеля губами, промолвил: — Сестра?..