Я никому тебя не отдам

Курт стоял во внутреннем дворе замка и наблюдал, как его рекруты упражняются в фехтовании. Солнце клонилось к закату. Шорох гравия под ногами, звонкий лязг клинка о клинок, глухие удары по манекенам наполняли теплый, нагретый за день воздух. — Отто, это меч, а не ляжка твоей поварихи! Крепче хват! — окрикнул Курт нерадивого ученика. Новобранец виновато пожал плечами и посильнее сжал рукоять. «Еще часок — и отбой!» — подумал Курт, внимательно следя за тем, чтобы рекруты правильно выполняли приемы и не отлынивали от упражнений. Вдруг послышался стук копыт, и к дворцу подъехала карета. Слуга распахнул ворота, и экипаж, вздымая клубы пыли, вкатился во двор. «Кого еще принесло?» — едва подумал Курт, как дверца кареты открылась, и на пороге показался Константин. — Курт, старый вояка! Как я рад тебя видеть! — радостно завопил юноша и кинулся к нему с распростертыми объятиями. Курт, несколько опешив от такого напора, похлопал его по спине, отстранился и оглядел своего бывшего ученика с ног до головы. — Константин, ты ли это? Не верю своим глазам! Вырос! Возмужал! — А ты совсем не изменился, как я погляжу, — воскликнул тот. — Как вы тут без нас поживаете? Что новенького? Как там мой папаша? Еще не преставился? Константин продолжал радостно щебетать, отчаянно жестикулируя, как вдруг взгляд Курта привлекла стройная женская ножка в высоком сапоге, показавшаяся из распахнутой дверцы кареты. «Надо же, какая!» — едва успел подумать он, как следом появилась вторая. Небольшие ступни легко коснулись земли, и глаза Курта скользнули на изящные бедра и тонкую талию, туго обтянутые темно зеленым дорожным костюмом. Он с трудом оторвал взор от этого привлекательного зрелища и взглянул на лицо девушки. Глаза ее были скрыты тенью от широкополой шляпы, зато красиво очерченные губы четко выделялись на смуглом лице, ярко освещенном лучами заходящего солнца. Курта будто ударило обухом по голове. Сердце на миг замерло, а затем отчаянно заколотилось, лицо полыхнуло жаром. Тут он заметил темное пятно на гладкой коже левой щеки и судорожно вздохнул. Черт! Не может быть! — Гринблад! — имя само сорвалось с его губ. Ее взгляд прожег его насквозь. Улыбка озарила ее лицо. Какая же она… красивая! — Курт! Она подошла. Какая же она стала! В ушах отдавался каждый удар сердца, он будто утонул в ее янтарно-зеленых глазах. Курт вдруг осознал, что уже целую вечность стоит и пялится на нее как идиот с открытым ртом. Надо взять себя в руки! На них все смотрят! Надо что-то сказать! Глубокий вдох. — Ну что, неженки, еще не забыли, с какой стороны держать меч? — ляпнул он первое, что пришло ему в голову. — Хочешь проверить? — воскликнул Константин и кинулся к стойке с учебным оружием. — Ты со мной, дорогая кузина? Эвелина встрепенулась, будто выходя из глубокого оцепенения. — А? Что? Конечно с тобой! — Давай покажем старому ворчуну, чему мы научились за три года! — улыбнулся Константин и схватил со стойки затупленную саблю. Курт одинаково хорошо владел как одноручным, так и двуручным оружием, но в бою предпочитал двуручник, полагаясь на мощь ударов и возможность держать врага на расстоянии. Но для Эвелины такое оружие было слишком тяжелым, да и Константин не отличался богатырским телосложением, поэтому его ученики отдавали предпочтение легким клинкам. Эвелина выбрала шпагу, а Курт — двуручный меч. — К оружию! Сражайтесь с честью! — и они сошлись в неистовом танце поединка. Кузены кружили вокруг Курта, как молодые волки вокруг матерого, щелкая зубами, выискивая слабое место, примеряясь, и тут же отскакивая, в страхе напороться на острые клыки. Курт, вращал меч вокруг себя, заставляя их держаться на почтительном расстоянии. Константин сделал выпад. Курт отбил удар. Тут же парировал клинок Эвелины. Контратаковал — она отскочила. Уклонился от сабли. Отразил шпагу. Свист клинков, звон ударов, пыль столбом. Рекруты побросали свои занятия и с интересом наблюдали, как их наставник бьется сразу против двоих противников. Ученики не давали Курту ни секунды передышки, поэтому контратаковал он редко, больше выжидал подходящего момента. Отражать удары было непросто, похоже, эти три года кузены не теряли времени даром. Константин сделал стремительный выпад. Курт подставил клинок. Сабля, с громким скрежетом скользнула по лезвию и ушла в сторону. Юноша на мгновение открылся для атаки, и Курт, используя инерцию движения, эфесом сбил его с ног. Константин упал на землю и Курт на миг коснулся его груди острием меча. — Убит! Юноша разочарованно вздохнул, поднялся на ноги и отошел в сторону. Курт остался один на один с Эвелиной. Он стремительно нападал на ее, молниеносно махал мечом, совершал резкие выпады и обманные маневры, но она на долю секунды опережала его и уклонялась от всех его атак. Финт, разворот, атака! Уклон! Лицо раскраснелось, глаза блестят. Шляпа слетела с головы, копна черных волос рассыпалась по плечам. Блок, пируэт, удар! Уворот! Гибкое тело, стройные ноги, нежная шейка в вырезе блузы. Выпад, уклон, контратака. Отскок! Боже, как ты прекрасна! Подсечка! Курт засмотрелся на Эвелину и пропустил коварный прием. Она сбила его подсечкой и он упал на спину, едва успев сгруппироваться. Эвелина уперла острие шпаги в его горло. — Убит, — насмешливо произнесла она. Она отвела оружие и протянула Курту затянутую в замшевую перчатку ладонь. Он взял ее за руку и одним рывком встал на ноги. Слишком быстро. Она на секунду оказалась в его объятиях. Жар обдал его с головы до ног и он резко отстранился, почти отталкивая ее. К ним подошел Константин и захлопал в ладоши. — Браво, кузина! Отличный бой! Похоже нашему старому мастеру пора на покой. — И то верно, — буркнул Курт. — Ученик превзошел учителя. Значит, пора мне на свалку! Он недовольно закатил глаза и скрестил руки на груди. Кузены рассмеялись. — Пойду поздороваюсь с мамой, — произнесла Эвелина и взглянула на Курта. — Как там она? Его глаза вдруг стали серьезными. Он тяжело вздохнул и тихо спросил. — Ты разве не знаешь? Она не писала? Эвелина резко вскинула голову. — Не знаю что? — Она больна, Гринблад. — Чем? Курт проглотил ком, застрявший в его горле. — Малихор. Слово скатилось с губ и растеклось по земле густой каплей отравленной жижи. Малихор. Смертельная болезнь, от которой нет спасения. Кровь чернеет и сворачивается, сосуды гниют, сизые черви вздувшихся вен выпирают на белой пергаментной коже. Боль, мучения, слепота, паралич. Смерть. Глаза Эвелины вспыхнули неверием. Затем отчаянием. Рот распахнулся в безмолвном крике. — Мне жаль, Гринблад. «На что ей моя жалость? Она так любит свою мать! Я ничем не могу ей помочь».

***

— Вас разве не учили стучаться? Эвелина вошла в комнату матери, где все вещи аккуратно разложены на своих местах и всегда царит легкий полумрак. Ее окутал знакомый с детства запах лаванды — мать любила эти цветы. Княжна де Сарде сидела в своем любимом кресле гордо, с прямой спиной — она всегда держала осанку и учила дочь никогда не горбиться. На ней было строгое черное платье — она не снимала траур после смерти мужа. Светлые волосы уложены в аккуратную прическу — не один волосок не смеет выбиться из нее. У Эвелины на миг отлегло от сердца — мать ничуть не изменилась. Может быть, Курт ошибся? Но тут она рассмотрела ее лицо, освещенное косым лучом света, и у нее подкосились ноги. Неестественно белая тонкая кожа, оплетенная густой паутиной сине-черных вен, руки дрожат, голова трясется, но больше всего ужасают глаза — пустые, с белесыми зрачками, покрасневшими белками, бесцельно блуждающие в пространстве. «Она ничего не видит!» — ворвалась в голову страшная мысль. — Матушка, это я! — дрожащим голосом сказала она и упала на колени рядом с креслом. Взяла сухую ладонь в свои руки — она стала такой невесомой, как лапка маленькой птички. — Эвелина, доченька, ты ли это? — слабым голосом вымолвила княжна и принялась жадно ощупывать ее лицо. — Да, матушка! Я вернулась домой! Эвелине хотелось залиться слезами, но она должна себя сдерживать. Княжна де Сарде учила ее, что истинные леди никогда не показывают своих чувств, даже в кругу самых близких людей. Эвелина проглотила ком в горле и подавила рвущийся наружу всхлип. Мать отдернула ладонь, раздосадованная минутной слабостью. Что за непристойные нежности! Леди должны держать себя в руках! — Встань, Эвелина! Негоже стоять на коленях! Та поднялась. — Простите, матушка! — Полно. Извини, что принимаю тебя в таком неподобающем виде, — сказала княжна и Эвелина поняла, что даже в таком состоянии мать остается безупречной леди, во стократ большей леди, чем она сама. — Как прошло путешествие? Надеюсь, оно не слишком утомило тебя? «Ну какое путешествие? Ну какие светские беседы? Мама, ты умираешь!» — Эвелине хотелось кричать. — Спасибо, матушка, поездка была немного утомительной, но без особых происшествий. — А как поживает Константин? Передай ему мои глубочайшие извинения за то, что к сожалению, я пока не могу принять его у себя. — Спасибо, матушка, кузен в добром здравии. Сердце Эвелины рвалось от отчаяния. Ей хотелось схватить мать в охапку и разрыдаться. Но хорошее воспитание, проклятое хорошее воспитание предписывало ей вести пустые беседы, пропитанные показным благодушием, даже с умирающим на смертном одре. — Счастлива это слышать, моя дорогая, — бледные, потрескавшиеся губы княжны изогнулись в чуть заметной улыбке. — А теперь прошу меня извинить! «Пошла вон! Не желаю, чтобы меня видели в таком виде!» — отчетливо услышала Эвелина у себя в голове. — До свидания матушка! Рада была повидать вас!

***

Лунный свет мягко падал сквозь оконное стекло. Эвелина лежала в кровати без сна, бездумно рассматривая едва различимый узор на обоях. Состояние матери не шло у нее из головы. В последнем письме та писала, что немного приболела, но Эвелина и подумать не могла, что все настолько серьезно. Никто не знал природу малихора. Он поражал всех без разбора — дворян, крестьян, богатых, бедных. Впервые о недуге услышали лет двадцать назад и с тех пор эпидемия постепенно набирала обороты. Болезнь не считалась заразной — в одной семье редко болели несколько членов одновременно. Со временем первоначальная паника сошла на нет, и Содружество зажило обычной жизнью, относясь к малихору, как к неизбежному злу. Поиски лекарства велись, основная надежда была на ученых Мостового Альянса, но пока результаты были незначительными. Мать по своему любила Эвелину, но всегда была строга с ней. В ее понимании любовь к дочери заключалась в том, чтобы привить ей безупречные манеры и воспитать из нее благородную даму. Эвелине хотелось оправдать ожидания матери, хотелось, чтобы та гордилась ею, но зачастую ей казалось, что княжна ею недовольна, расдосадована тем, что Эвелина не такая, какой она хотела бы видеть свою дочь. Эвелина тяжело вздохнула и перевернулась на другой бок. Курт! Он остался точно таким же, каким она его запомнила три года назад. Пронзительный взгляд серых глаз. Резкие брови. Красивые губы. Даже шляпа осталась той же. Это был он. Не наваждение. Не выдуманный идеал. Ее Курт. «И что мне теперь с этим делать?» — Эвелина обхватила себя за плечи и притянула ноги к груди. Ее детская влюбленность никуда не делась, скорее наоборот, разгорелась с новой силой. Когда их взгляды встретились, она едва устояла на ногах. Ей стоило огромных усилий взять себя в руки. Их поединок прошел как в тумане, а при воспоминании о том мимолетном объятии у нее до сих пор сладко ныло внизу живота. Но он так грубо оттолкнул ее! Неужели она ему настолько противна? Ей было обидно, но… «У нас все равно нет будущего, — подумала она. — Я ведь не смогу выйти за него замуж». Законы Содружества запрещали браки между дворянами и простолюдинами, а незаконные связи сурово наказывались. Эвелине доводилось слышать историю о благородной девице, которую соблазнил один из охранников ее отца. В итоге — его повесили, а ее навсегда упекли в монастырь. При дворе иногда пролетали слухи о женах, оказавшихся не невинными в первую брачную ночь. Если на простыне не оказывалось крови, то поднимался жуткий скандал. Брак признавался недействительным, а «порченый товар» возвращался родителям. Семья девушки покрывалась позором. Ее сестер никто не брал замуж до тех пор, пока родители не избавлялись от несчастной, заперев ее в монастыре и стерев ее имя с геральдического древа. Это, если девица была благородной, простолюдины же просто выгоняли дочь из дома или даже втихую убивали ее. «Нужно просто забыть его, — подумала Эвелина, — и поскорее найти себе жениха!» Если бы только это было так просто!