Я никому тебя не отдам

Прошло две недели с тех пор, как они узнали о смерти Райнера. Курт сильно переменился за это время. Он стал нервным и дерганым, на вопросы отвечал невпопад, и было видно, что его мысли витают очень далеко. Он стал подолгу где-то пропадать, и когда Эвелине требовалось его сопровождение, то его это явно раздражало, так как отвлекало от каких-то более важных дел. Раньше он повсюду следовал за ней, даже когда она выходила в кондитерскую за пирожными, или на рынок за свежими фруктами, но теперь ей приходилось ходить за покупками одной или в сопровождении служанки. Эвелина догадывалась, что Курт пытается раскопать правду о гибели Райнера, и это ее очень сильно беспокоило. Он помнила слова офицера, что за этим делом стоят могущественные люди, и не хотела, чтобы он попал в беду. Она решила поговорить с Куртом и пригласила его к себе. Он распахнул дубовую дверь, вошел кабинет и прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Я слушаю. — Присядь, пожалуйста! — она указала на кресло. — Я постою, — отрезал Курт. Эвелина тяжело вздохнула. — Курт, что с тобой происходит? — О чем ты? — Мне кажется, что в последнее время ты сам не свой. — Тебе кажется! Так грубо Курт с ней никогда не разговаривал. Эвелина почувствовала себя уязвленной, но поняла, что что-то дико гложет его, и проглотила свою обиду. — Курт, это из-за Райнера? Тот долго смотрел на нее пристальным взглядом, но его глаза, казалось, глядели куда-то сквозь нее, и это сильно напугало Эвелину. — Что ты от меня хочешь? — наконец поинтересовался он. — Я хочу узнать, что с тобой происходит! — Зачем? — резко спросил Курт. Она не сразу нашлась что ответить. Ну почему он так груб с ней? — Может, я смогу тебе помочь? — Нет, ты не сможешь! — сердито рявкнул Курт. — Оставь меня в покое! Он стремительно вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Эвелина с тоской посмотрела ему вслед, и по ее щеке скатилась слеза.

***

Через пару дней Курт зашел к Эвелине, когда она сидела в своем кабинете, сочиняя очередную дюжину писем очень важным персонам. — Мне нужен отпуск на три дня! — вместо приветствия заявил он с порога. Она оторвалась от написания высокопарной чуши и удивленно взглянула на него. — Зачем? Ты куда-то собрался? — Какая тебе разница? — буркнул он. — Я могу получить отпуск? Эвелина вспылила. — Курт, ты переходишь все границы! Кто дал тебе право так разговаривать со мной? Он несколько секунд неотрывно смотрел на нее, затем прислонился затылком к стене и тяжело вздохнул. — Ты права. Прости, Гринблад, ты ни в чем не виновата, а я, как идиот, срываюсь на тебе. — Я прощу тебя, если ты расскажешь, что ты задумал. Курт подошел к окну и уставился на улицу за стеклом. — Ты помнишь эту историю с Райнером? — Конечно! — Я узнал, где находится лагерь призрачного полка. Хочу туда наведаться. — Один? — ужаснулась Эвелина. — Да. — Я еду с тобой! Курт резко повернулся к ней. — Нет! Ты не едешь! Эвелина вскочила из-за стола так быстро, что несколько очень важных писем взметнулись в воздух и свалились на пол. Она вплотную подошла к Курту и вызывающе уставилась ему в лицо. — Я еду с тобой! — медленно процедила она. — Или ты никуда не едешь! Выбирай! Тот несколько мгновений смотрел в ее глаза, затем недовольно проворчал: — Прелестно! Как скажете, Ваша Светлость!

***

Тайный лагерь располагался на юго-западе от Новой Серены, в местности, которую аборигены называли «Поющие воды». Путь туда занял целый день. Всю дорогу Курт был мрачнее тучи, погруженный в тяжелые мысли. Неужели эта чума, которую они с Зиглиндой так старательно пытались искоренить, вновь подняла свою голову? Неужели эти фабрики смерти, на которых калечили тела и души юных рекрутов, еще не канули в прошлое? А ведь если бы лейтенанты не притащили тело Райнера в Новую Серену, никто бы и не узнал о существовании этого полка! Герман не допускал таких промашек, понимая, что нет тела — нет дела! В его лагере солдат, приговоренных к смерти, заставляли самих рыть себе могилу, а после «ночной муштры» скидывали туда их иногда еще шевелящиеся тела. Никто не знал, сколько таких безымянных захоронений скрывалось в чахлом перелеске за оградой лагеря. На закате они подъехали к территории в расщелине между двумя холмами, огороженной высоким частоколом. Массивные деревянные ворота охранялись двумя сторожевыми вышками. Караульные увидели на форме Курта капитанские знаки отличия и доложили о посетителях. Тяжелые створки распахнулись, пропуская их внутрь. Лагерь был довольно большим. Поодаль возвышались несколько деревянных бараков. Справа и слева располагались площадки, на которых пара десятков рекрутов упражнялись в фехтовании и кулачном бою. Отовсюду слышался звон мечей, глухие удары и резкие окрики инструкторов. Их встретил невысокий мужчина лет сорока с жидкой растительностью на узком лице. При виде Курта он очень удивился. — Курт? Не ожидал тебя здесь увидеть? Какими судьбами? Тот в свою очередь узнал его, и, похоже, не особо обрадовался. — Рольф? Ты командующий полком? — Вы знакомы? — поинтересовалась Эвелина. — Мы учились вместе. И давно не виделись. Очень давно, — ответил Курт и она заметила, как недобро сверкнули его глаза. Рольф… О, да, Курт был с ним знаком! Лучший ученик Германа. Любимчик. Всегда смотрел на капитана с собачьей преданностью и относился к нему, как к божеству. С удовольствием участвовал в избиениях и пытках новобранцев. Первым бежал докладывать об их проступках и нарушениях. На второй год пребывания Курта в лагере стал инструктором его отряда, и отличился особой жестокостью и беспощадностью. — Мир воинов тесен, Курт. Что привело тебя сюда, старый товарищ? — спросил капитан с какой-то странной ехидцей в голосе. — И кто это с тобой? При слове «товарищ», щека Курта непроизвольно дернулась. — Позвольте представиться, — заявила Эвелина. — Я — леди де Сарде, эмиссар Содружества. Блестящие глазки Рольфа суетливо забегали по сторонам. — Какие важные люди, — пробормотал он. — Чем обязан такой честью? Курт скрестил руки на груди и вперил в Рольфа ледяной взгляд. — Я много слышал об этом месте… об этом особом лагере… Капитан недовольно нахмурился. — Что здесь происходит, касается только стражи… Курт угрожающе прищурился. — Перед тобой капитан стражи, если ты не заметил! Начальник лагеря закатил глаза. — Я понимаю, от тебя так просто не отделаться? — Правильно понимаешь. Расскажи-ка мне и моей спутнице побольше об этом месте! Рольф нехотя поведал, что лагерь был основан недавно, и его целью является расширение влияния Содружества на Тир-Фради. Здесь, якобы, тренируется отряд для специальных операций на территориях аборигенов. «Звучит очень странно, — подумала Эвелина. — Если этот полк действует в интересах Содружества, почему же Константин ничего о нем не знает?» — А как происходит вербовка? — поинтересовалась она. — Сюда назначают только лучших. Они уже умеют сражаться. По прибытии их делят на два отряда, каждым из которых командует лейтенант, — Рольф повернулся к Курту и ехидно добавил. — Но ты это все и сам знаешь, Курт. Такое не забывается! Курт дернулся, как от пощечины. «Такое не забывается… Что он имеет в виду?» — подумала Эвелина. Смутная тревога медленно заползала в ее сердце. — Вообще-то, мы узнали об этом лагере, когда искали кое-кого, — сказала она. — Одного из моих новобранцев. Райнера, — уточнил Курт. — О, не знал, что он из твоих, — на лице Рольфа появилось притворное сочувствие. — Мои соболезнования. Мне сказали, он утонул в гавани. Глаза Курта вспыхнули дикой яростью. — Не держи меня за идиота, Рольф! — прорычал он. — У мальчишки переломаны все кости! Отвечай, что с ним произошло, или я за себя не ручаюсь! Капитан злобно прищурился. — А ты стал сентиментальным! — презрительно протянул он. — Хорошо, раз уж вы здесь, придется сказать вам правду. Мальчик погиб во время маневров. Прискорбно, но такое случается! — Как именно это произошло? — Он… э-э-э… свалился в овраг и разбился. Бесславная кончина, но ничего не поделаешь. Курт резко ткнул Рольфа кулаком в грудь. — Хватит мне зубы заговаривать! Я сам расспрошу твоих лейтенантов. Где они? Капитан нехотя указал на мужчину и женщину, которые наблюдали за тренировками новобранцев на небольших огороженных площадках, засыпанных утоптанной соломой. Опрос лейтенантов ничего не дал. Они упорно повторяли версию Рольфа о том, что лагерь создан для операций на территории туземцев, и что Райнер погиб во время учений. Нужно было расспросить самих рекрутов, но нечего и надеяться вытащить из них правду в присутствии инструкторов. Надо было их отвлечь! — Лейтенанты! Внимание! — громко рявкнул Курт. — Капитан? — оба офицера вытянулись по струнке. — Устройте-ка мне небольшую экскурсию по лагерю! Хочу посмотреть, что здесь у вас происходит! — Капитан, не знаю, можем ли мы… — замялся мужчина. — Мы при исполнении, капитан, — промолвила женщина. — Вот именно, лейтенант! Вперед! — приказал Курт, и взглянул на Эвелину. — Ты с нами? — Э-э-э… нет, спасибо. Я подожду вас тут. Подышу свежим воздухом. Когда Курт с офицерами скрылись из виду, она подошла к одному из рекрутов, тыкающему мечом в деревянный манекен чуть поодаль от своих товарищей. — Представьтесь, солдат! Черноглазый юноша с изможденным лицом оторвался от своего занятия и повернулся к ней. — Вильгельм… Э-э-э… Рядовой первого класса Вильгельм, фантомный отряд! — Вильгельм, нам нужно поговорить. Не волнуйся, Курт позаботится о том, чтобы лейтенант сюда не пришла. — Поговорить? — испуганно переспросил солдат. — О чем? Это какая-то проверка? — Нет, не проверка. Можешь говорить прямо. — О чем? — Расскажи об обучении в этом лагере! На лице юноши отразилось колебание, затем он нерешительно промолвил: — Ну… Обучение опасное… Но жаловаться еще опаснее! — Почему? Не бойся, мы хотим тебе помочь! — Ну… это вроде как учебный лагерь для лучших солдат стражи… — парень замялся, но заметил ее ободряющий взгляд и продолжил. — Принимают только самых одаренных новобранцев. Говорят, что это «огромная честь», «невероятный шанс»… — А что на самом деле? — спросила Эвелина. Вильгельм оглянулся по сторонам и торопливо зашептал. — На самом деле, это сущий ад. Нас постоянно унижают, бьют, можно сказать, пытают. А если жаловаться — бьют еще сильнее. Нас даже заставляют следить друг за другом. Поэтому мы молчим. Стискиваем зубы и подчиняемся. Они хотят сделать из нас убийц, слепо выполняющих приказы. Эвелина несколько секунд переваривала услышанное, затем задала следующий вопрос. — А что насчет Райнера? Ты знаешь, что с ним произошло? — Да. Однажды он не выдержал. Перестал слушаться, начал давать сдачи, поломал кое-кому кости. Все кончилось плохо. Его вызвали на ночную муштру. — Что это значит? — Ничего общего с обычными тренировками. На нее всех зовут в последний момент. Нас выстраивают перед теми, кто дал слабину, и заставляют их избивать. Тех, кто отказывается, тоже избивают. Поэтому приходится подчиняться… Если вы хотите наказать убийц Райнера, то начните с меня. У нас у всех руки в крови. От его слов сердце Эвелины похолодело. Она с трудом проглотила комок в горле. — Спасибо, что рассказал мне, — дрожащим голосом промолвила она. — Мы постараемся, чтобы этот лагерь закрыли. Юноша тяжело вздохнул. — Я надеюсь, иначе скоро и меня убьют, как Райнера, за то, что я говорил с вами. — Я понимаю твои опасения. Мы постараемся защитить тебя. Вильгельм склонил голову и поплелся к своим товарищам, которые уже давно с подозрением на них поглядывали и пытались прислушаться к их разговору. Через несколько минут показался Курт в сопровождении лейтенантов. — Спасибо. Я узнал много интересного. Можете идти! Офицеры вернулись к своим подопечным, а Курт с Эвелиной вышли за ворота лагеря. На улице уже стемнело. Они завернули за скалу, так, чтобы их не было видно с вышек, и остановились. — Удалось что-нибудь узнать? — Да, Курт, я поговорила с рекрутом Вильгельмом. — И что он сказал? — Он сказал, что новобранцы живут в аду. Их унижают, заставляют шпионить друг за другом, избивают… даже пытают. Райнер не выдержал, взбунтовался, и ему устроили «ночную муштру». Курт резко вздрогнул, как от удара хлыста. — Он точно назвал это так? — его голос прозвучал неестественно глухо. — Да… Но он сказал, что это не совсем муштра. Новобранцев на ней… — Избивают всем полком, иногда до смерти, — перебил он. — Я знаю. От жуткого надлома в его тоне Эвелина ощутила, как ее засасывает в воронку ледяного страха. — Ты знал о таком? — взволнованно переспросила она. Первая муштра навечно впечаталась в его память. Тогда наказывали тощего долговязого парнишку — он уже не помнил его имени. По дороге на полигон Курт попытался отговорить своих товарищей. Это несправедливо, нечестно — толпой на одного! Если все откажутся бить, Герман ничего не сможет им сделать… Рекруты отшатывались от него, как от прокаженного. Курт отказался избивать парня… Били их обоих. Тогда ему в первый раз сломали нос, рассекли бровь, отбили ребра. Нос заживал долго и мучительно. Дикая боль, распухшее лицо, невозможность спать по ночам, потому что ты не в состоянии нормально дышать… Больше Курт от участия в побоях не отказывался. Или бьешь ты, или бьют тебя. Все очень просто! В этом и заключался смысл. Капитан — это высшее божество. Подчиняешься ему — и жизнь становится простой. Отказываешься — страдаешь и умираешь! Не нужно думать, рассуждать, чувствовать! Есть приказ — и ты его выполняешь! Все очень просто! — Да. Я думал, что это дело прошлое. Вот же ублюдок! Он поплатится! Эвелина поразилась дикому гневу, сверкнувшему в его глазах. — Это ужасно. У меня нет слов. А что узнал ты? — Нам нужно осмотреть квартиру Рольфа в казармах и подвал, который мне отказались открыть. Давай дождемся отбоя! *** Полная луна заливала окрестности призрачным голубоватым светом. Ворота лагеря были заперты изнутри, но во время «экскурсии», Курт заметил место, где частокол неплотно примыкал к скале, давая возможность вытащить пару кольев и протиснуться внутрь. Они осторожно пробрались на территорию. Внутренний двор был пуст, лишь на посту часовых мерцали тусклые огни. Эвелина ловко взломала замок на двери барака, и они, крадучись, вошли внутрь. Вначале Курт бил слабо, старался щадить жертву. Но во время каждой последующей муштры, он вспоминал, как в прошлый раз получил сапогом по зубам, как ныли отбитые почки, как болели сломанные ребра. Он бил все сильнее, затем и вовсе — в полную силу. Так делали все. Это была возможность отомстить, сорвать зло на том, кто оказался под рукой. На том, кто бил тебя в прошлый раз. На том, кто будет бить тебя в следующий. Их связывала круговая порука. Били все — поэтому все были виноваты! Били все — поэтому никто не был виноват! Первым делом Курт и Эвелина пробрались на второй этаж в кабинет капитана Рольфа. Они порылись в ящиках его стола и обнаружили связку ключей и письмо. «Капитан Рольф! Вы были и остаетесь одним из моих лучших учеников! Ваши новобранцы прибыли в Сан-Матеус и полностью оправдали наши ожидания. Я сообщил генералу о ваших достижениях в призрачном лагере. Уверен, он не оставит вас без награды. Если те ваши солдаты, что находятся в других городах, так же хорошо подготовлены, скоро вы станете майором. МАЙОР ГЕРМАН» Даже в тусклом свете фонаря было заметно, как побледнело лицо Курта, когда он увидел эту подпись. Герман… Он постоянно носил с собой плетку и любил прохаживаться ею по плечам нерадивых солдат. А стоило чуть провиниться — и вот уже ты, привязанный за вывернутые руки, взлетаешь к вершине столба, а в спину глубоко вгрызаются жесткие хвостики со свинцовыми шариками на концах, вырывают куски плоти, и оставляют на коже кровоточащие багровые рубцы. Курт оперся ладонями о стол. Капли пота выступили на его лбу. Он тупо смотрел перед собой и тяжело дышал раскрытым ртом. — Курт! — позвала Эвелина. Он не ответил. Она легонько коснулась его плеча. — Курт! Он будто очнулся от наваждения и обернулся к ней. — А? — Ты в порядке? — Нет. Он тряхнул головой, как бы отгоняя нечто, застывшее перед глазами. — Прости. Идем дальше! По шатким ступеням они спустились в подвал. Мерзкая вонь крови, пота и мочи ударила им в нос. Эвелина услышала глухой голос Курта. — Здесь пахнет страхом, кровью и смертью. Я знаю этот запах. Она в ужасе уставилась на него. Его глаза казались безумными, а лицо — окаменевшим. Что с ним происходит? В тусклом свете фонаря они различили несколько решетчатых дверей, за которыми находились тесные камеры, устланные гнилой соломой. Со вбитых в стены колец свисали толстые цепи. Они остановились перед запертой дверью. Эвелина достала связку ключей, найденную в кабинете капитана, и отперла замок. — Стой! — сдавленно произнес Курт. — Сперва я посмотрю! Как он и предполагал, это оказалась пыточная камера. В центре возвышался деревянный стол с зажимами для рук и ног. К стене прибит косой деревянный крест с кандалами. А рядом, на стенде аккуратно развешаны пыточные инструменты — ножи, щипцы, молотки, набор игл… Игла входит под ноготь с сочным хрустом. Краткий миг, пока боли еще нет, но ты уже ЗНАЕШЬ, что она придет. Жгучая молния вонзается в кончик пальца. Она мгновенно растекается по кисти, затем по руке, отдается в челюсть, пронзает живот. Тебя оглушает дикий вопль, и ты даже не осознаешь, что он вырывается из твоей собственной глотки. Боль наполняет тебя целиком, пульсирует, протыкает насквозь, разрывает изнутри. Глаза застилает кровавая пелена. Ты воешь, корчишься, визжишь, как свинья, пытаешься разбить голову о стену, лишь бы ничего не чувствовать. Сердце бешено колотится о ребра, из горла рвется хриплое дыхание. Ты полностью теряешь человеческий облик, превращаешься в агонизирующий кусок мяса… А когда через несколько бесконечных минут боль слегка затухает, и ты понемногу свыкаешься с ней, палач берет следующую иглу, и все начинается заново. Герман говорил, что так он приучает солдат терпеть боль. Чушь! К боли нельзя привыкнуть! Наоборот, с каждым разом пытки ощущаются все мучительней. Истерзанные нервы начинают болезненно пульсировать, дикий ужас наполняет твой разум, а тело начинает трясти и выворачивать уже при одном только виде блестящих железок, при одной лишь мысли о том, ЧТО тебя ждет… Вся комната была покрыта засохшими пятнами крови. На Курта нахлынула дурнота. Все закружилось перед глазами, ему показалось, что потолок вот-вот на него обрушится. Он как будто вновь вернулся в то время, вновь оказался в пыточной камере, голый, прикованный к столу… Страшные картины прошлого огненными всполохами пронеслись в его мозгу. Дыхание перехватило, а ноги подкосились, как будто из них вынули все кости. Чтобы не упасть, он прислонился к стене и закрыл руками лицо. Эвелина заглянула вовнутрь и, увидев в каком он состоянии, торопливо подбежала к нему и встряхнула за плечи. — Курт! Что с тобой?! Ее крик, полный ужаса и отчаяния, отрезвил Курта. Он медленно отнял ладони от лица, и посмотрел на нее. — Прости! Что-то мне нехорошо! Но уже полегчало. — Ты уверен? — взволнованно спросила она. — Да. Идем дальше! Эвелина отвела взгляд от его лица и обвела глазами помещение. Его обстановка поразила ее. — Что это? Это… пыточная камера? — она ошарашено повернулась к нему. — Да… как видишь. — Курт, что у вас происходит? ВОТ ТАК вы обучаете своих новобранцев? — Нет… Я думал, все это в прошлом… — Мы должны немедленно прекратить все это! Ты должен сообщить вашему генералу о том, что здесь происходит! — Боюсь, он в курсе дела. — Но почему? Зачем все это? — Он считает, что именно так получаются лучшие солдаты! — Что за чушь? Вот ты, например, отличный солдат, но это же не значит, что… Внезапно Эвелину посетила страшная догадка. — Курт… ты… ты был в таком лагере? — прерывающимся голосом спросила она. — Да… — сдавленно промолвил он. Она застыла в немом оцепенении, чувствуя, что задыхается, и судорожно втянула воздух ртом. Горло сжалось, на глазах выступили слезы. — Сейчас не время говорить об этом, — сказал Курт. — Идем! С этими словами он направился вверх по лестнице, и Эвелина на подкашивающихся ногах поплелась за ним следом. На первом этаже они заглянули в спальные помещения. По периметру возвышались наспех сколоченные трехъярусные нары, лишь слегка прикрытые рваным тряпьем. Между стойками были протянуты веревки, на которых сушилось убогое белье. Пятна черной плесени покрывали стены и потолок. В затхлом воздухе витали тяжелые миазмы сырости и застарелого пота. Герман был не только садистом, но и извращенцем. По ночам он часто наведывался в спальни рекрутов, чтобы выбрать себе очередную игрушку. Когда раздавался скрежет ключа в замочной скважине, и в распахнутую дверь врывался тусклый свет фонаря, все замирали на нарах, вжимаясь в тюфяки в малодушной надежде, что на этот раз выберут кого-то другого. Он насиловал свою жертву прямо в бараке, заломив руки за спину и прижав к стене. Герман делал это при всех, чтобы каждый знал, что он здесь царь и бог, и может трахнуть кого угодно. Так он прививал солдатам слепую покорность, а попытки сопротивления лишь сильнее распаляли его. Курт тяжело опустился на одну из коек и обхватил голову руками. Он сидел в безмолвном оцепенении, раскачиваясь как маятник из стороны в сторону. При виде него у Эвелины кровь застыла в жилах. Он никогда раньше таким не был — всегда спокойный, уверенный, здравомыслящий. Но то, что творилось с ним сейчас, не поддавалось никакому объяснению и повергало ее в настоящую панику. «Он сошел с ума? Вдруг он навсегда останется таким! И зачем только мы приехали в этот проклятый лагерь!» Он всегда был таким уверенным в себе, всегда знал, что делать, всегда защищал ее. А что теперь? Они застряли здесь, посредине лагеря, в котором творятся ужасные вещи. «Что нам делать?» Она всегда задавала ему это вопрос, и он всегда знал на него ответ. Но сейчас он не в состоянии принимать никаких решений, не в силах брать на себя ответственность. На третью ночь в лагере Курт крепко спал после изнурительной тренировки, и не слышал, как Герман вошел в барак. Он проснулся от того, что кто-то схватил его за шиворот и стащил с кровати. Спросонья подумал, что это глупые шутки сослуживцев, и попытался отпихнуть нападавшего. В ту же секунду получил мощный удар в челюсть, почти вырубивший его. Как сквозь густой туман ощущал, как его ставят к стене, перегибают через тумбу, спускают с него портки, сзади наваливается грузная туша. Очнулся, лишь, когда резкая боль пронзила его тело. Дернулся, хотел вырваться, но Герман сильно выкрутил ему руку, заставляя наклониться еще ниже. То, что с ним делали, выходило за все рамки человеческого понимания. Он не верил, что это происходит с ним. Это было чудовищно, жутко! Разум просто отказывался в это поверить! И все это происходило на глазах у его новых сослуживцев! Почему они не вмешаются, почему не остановят это безумие? Когда все закончилось, Герман ушел, а Курт кое-как натянул портки и сполз на заплеванный пол, тяжело привалившись к стене. Его сковало тупое оцепенение, а голова гудела, будто каменная. То, что с ним сделали, считалось самым страшным унижением для мужчины. Ниже падать было некуда! Эта ночь сломала всю его жизнь. — Курт! Очнись, умоляю тебя! — как будто издалека до него донесся голос Эвелины. Курт вздрогнул и открыл глаза. Он сидел на хлипких нарах в вонючем бараке, а перед ним стояла она и держала его за руку. — Гринблад, прости. Мне нужно взять себя в руки! — выдавил он и тяжело поднялся с койки. — Курт, давай уйдем отсюда! Мне страшно! — взмолилась она. — Да… ты права. — Я, похоже, не в том состоянии, чтобы продолжать расследование. Мы передадим дело Зиглинде. Они спустились на первый этаж и направились к выходу. Вдруг внимание Курта привлекло висящее у двери объявление. «Приказ о проведении ночной муштры крайней степени Всем новобранцам, получившим данный приказ, явиться на ночную муштру рядового Вильгельма. Явка обязательна. Сбор будет проводиться в 22:00 на лесной тропе к северу от лагеря. Те, кто не явится, также пройдут через муштру». Когда он прочел листовку, его лицо окаменело, а к горлу подкатила тошнота. Первая муштра «крайней степени» навсегда врезалась в его память. Герман приказал бить голыми руками. Вначале били слабо, не решаясь убить человека. Но солдат никак не хотел умирать. Кровь лилась из носа, рта и глаз, лицо превратилось в сплошное месиво, но он раз за разом пытался подняться на колени. Чтобы прекратить этот кошмар, начали бить в полную силу. Кто-то, а может и сам Курт — он не помнил, все сливалось в кровавое марево — схватил булыжник и ударил жертву в висок. Парень завалился на бок, но был все еще жив, продолжая надсадно хрипеть. Кто-то, а может и сам Курт, начал прыгать у него на голове, чтобы размозжить череп. Голова раскололась с громким хрустом, как перезревший арбуз, глаза вылезли из орбит… Несчастный давно уже был мертв, превратившись в окровавленный кусок мяса, но рекруты, никак не могли остановиться. Они продолжали пинать безжизненное тело, пока Герман плеткой не разогнал их в разные стороны. Курт помнил, как потом долго блевал в кустах, а треск лопнувшей головы до сих пор снился ему в кошмарах. Курт повернулся к Эвелине. — Гринблад, возвращайся в наш лагерь! Она удивленно вскинула брови. — А ты? — Я останусь! — Но почему? Он указал ей на объявление. Эвелина прочитала его и ее глаза наполнились слезами. — Бедный Вильгельм! — всхлипнула она. — Он погибнет из-за меня! — Я должен спасти его, — твердо заявил Курт. — Если парень умрет из-за нас, я никогда себе этого не прощу! — Но что ты сможешь сделать? Один против всех! Он повернулся к ней, и в его глазах она прочла отчаянную решимость, граничащую с безумием. — Когда-то я тоже так думал… И всю жизнь себя за это проклинаю! Мне плевать на все, я должен попытаться! — Я с тобой! — заявила она. — Как хочешь, — устало ответил Курт. У него не осталось никаких сил отговаривать ее. Если они оба погибнут — значит так тому и быть! Они вышли во внутренний двор и начали осторожно пробираться между деревянными постройками, тентами и заборами, стараясь не напороться на часовых. Курт не хотел лишних жертв, но встань кто у него на пути — убил бы не раздумывая! Сейчас все его существо было подчинено одной цели — спасти Вильгельма, спасти новобранцев, спасти самого себя! По прихоти капитана, ночная муштра не всегда ограничивалась одними побоями. Иногда он приказывал рекрутам изнасиловать жертву, и они подчинялись. Так что им всем, и Курту в том числе, приходилось бывать не только жертвой, но и палачом. Нравилось ли ему это? В том бесконечном кошмаре, в котором он жил, не существовало понятия «нравится, или не нравится», там было лишь понятие «или ты, или тебя». Курт снова начал проваливаться в пучину жутких воспоминаний, погружаться в свой персональный ад. Он плохо соображал, куда идти и Эвелине приходилось самой искать дорогу. Она не была в этой части лагеря, поэтому ей было сложно ориентироваться в незнакомой обстановке. Курт побывал здесь во время «экскурсии», но сейчас от него было мало толку. Его взгляд был стеклянным, застывшим, тяжелое дыхание со свистом вырывалось из горла. Он шел за ней и ничего перед собой не видел, ей приходилось тащить его за руку, чтобы он не спотыкался о каждый камень и не натыкался на каждый столб. В ту ночь рекруты крепко спали на своих койках, отупев от дикой усталости после изматывающей тренировки. Вдруг раздался скрежет ключа в замочной скважине. Новобранцев не смог бы разбудить и пушечный выстрел, но этот тихий звук моментально вырывал их из самого глубокого сна. Герман был пьян. Он ввалился в барак, едва стоя на ногах. Все знали, что в таком состоянии он долго не может кончить, а значит, экзекуция будет длинной. Он сразу направился к Курту, стащил его за шиворот с койки и швырнул к стене. — На колени, щенок! С соседних нар послышался вздох облегчения. Курт! Не они! Хищник выбрал свою жертву и на время оставит их в покое! Герман расстегнул штаны: — Соси! — приказал он. Курт плохо помнил, что случилось потом. То ли радость «товарищей», от того, что выбрали не их, то ли причиндалы Германа, болтающиеся перед носом, заставило что-то щелкнуть в его мозгу. Слепая ярость зверя, загнанного в угол, захлестнула его. Он не помнил, как схватил стул и опустил его на голову Германа, помнил лишь, как очнулся, тяжело дыша, с окровавленной деревяшкой в руках. Его держали четверо, а капитан, хрипя, отползал к двери, оставляя за собой кровавый след. На следующее утра Курта под прицелами ружей вывели в лес позади лагеря. Герман тоже был там. У него недоставало нескольких зубов, правая рука висела на перевязи, а нос скрывался под толстой повязкой. Курта заставили рыть себе могилу. — Копай, ублюдок! — гнусаво бормотал капитан. — Сегодня тебе предстоит долгая ночка! Тебя убьют не сразу, не надейся! Сперва тебя выебут всем отрядом, а потом я лично тебя выпотрошу. Курт стоял на коленях и рыл землю голыми руками, отбрасывая в сторону слипшиеся комья. Черная грязь налипала на пальцы и забивалась под ногти. Ему было все равно. Не осталось ни мыслей, ни чувств. Он ведь уже мертвец. Осталось еще немного потерпеть, и все будет кончено. Не будет больше ни боли, ни страха, а только темнота и покой… …Когда дверь карцера распахнулась, он даже не поднял головы: «Вот и все!» — подумал он. — Эй, парень, ты живой? Он никак не ожидал услышать женский голос: «Женщина? Здесь? Я что, уже умер?». Курт удивленно взглянул на вошедшую. — Капитан Зиглинда, — представилась она. — Ты свободен! Северные ворота лагеря, ведущие на лесную тропу, оказались незаперты. Курт и Эвелина неслись по ней, не разбирая дороги. Луна скрылась за тучами, и им пришлось пробиваться на ощупь, постоянно натыкаясь на густые заросли шиповника. Острые колючки цеплялись за одежду, царапали руки, но они не обращали на это внимания. Нужно было торопиться. Муштра началась полчаса назад, и Вильгельм, возможно, был уже мертв. В элитном лагере Курт жил как в тумане, ни о чем не задумываясь. Чтобы не сойти с ума, его сознание воздвигло глухую стену, через которую почти не проникала отвратительная реальность. Перед ним стояла одна лишь цель — выжить любой ценой. После перевода в отряд Зиглинды, его разум постепенно прояснялся, и он начал осознавать всю мерзость того, что делал он, и того, что делали с ним. Примерно через неделю после освобождения он сидел на краю оврага за стенами лагеря и вертел в руках пистолет. Свинцовое небо нависло над землей, а ветер трепал порыжевшие клочья травы, едва прикрывающие глинистую почву. Курт поднес пистолет к виску. Раздался выстрел. Оружие мощным ударом выбило из руки. Он схватился за ушибленную кисть и ошеломленно оглянулся. Сзади стояла Зиглинда с дымящимся стволом. Она подлетела к нему и начала яростно хлестать его по щекам. — Ты что это надумал, трус? Ты сдался? Ты прошел через ад и выжил для того, чтобы вот так подохнуть? Зачем я тебя из дерьма вытащила? Чтобы ты вышиб себе мозги? Он молчал. Лицо горело от пощечин, но он даже не пытался от них увернуться. — Слабак! Нет ничего проще, чем пустить себе пулю в лоб! А ты попробуй переступить через все и жить дальше! — Зачем? — выдавил он. — Да хотя бы для того, чтобы отомстить! Вот ты сдохнешь, а Герман останется безнаказанным! Сколько он еще народу погубит? Если тебе плевать на себя, подумай о других! Я приложу все усилия, чтобы закрыть эти лагеря, клянусь тебе! Но мне понадобится твоя помощь! А с дырой в голове от тебя мало проку. Обещай, что больше не будешь творить подобную дичь, или я прикажу тебя связать и запереть в кутузке! Он какое-то время молча сверлил ее взглядом. — Обещаю. Впереди послышались звуки ударов и громкие вскрики. Курт и Эвелина как раз находились на небольшой возвышенности, откуда хорошо было видно поляну. Они выглянули из-за кустов и увидели, как группа солдат окружила Вильгельма и избивает его руками и ногами. Оба лейтенанта и капитан Рольф стояли неподалеку, наблюдая за экзекуцией. Рука Курта потянулась к мечу. — Я убью их! — проревел он и хотел, было, спрыгнуть вниз. — Стой! — Эвелина едва успела схватить его за рукав. Он резко повернулся к ней. Его глаза горели бешенством, рот искривился в злобном оскале. Он вырвал руку и оттолкнул Эвелину. — Пошла вон! Она изо всех сил залепила ему пощечину. — Приди, наконец, в себя! На кого ты похож! — в отчаянии воскликнула она. Курт инстинктивно прижал ладонь к горящей щеке и заорал: — Ты что, не понимаешь, дура?! Я должен спасти Вильгельма! Эвелина схватила его за плечи и сильно встряхнула, неотрывно глядя ему в глаза. — Давай сначала с ними поговорим! Я поговорю! — медленно произнесла она, так чтобы до него дошло, чтобы ее слова пробились сквозь пелену безумия, наползающую на его разум. Взор Курта постепенно сфокусировался на ее лице и стал более осмысленным. — Хорошо, идем! — выдохнул он. — Держи себя в руках! — Постараюсь! Курт и Эвелина ворвались на поляну. — Стойте! Все ошарашено уставились на них. — Солдаты! Вы понимаете, что творите? — воскликнул Курт. — Капитан? Мы… Тут очнулся Рольф: — Что вы здесь делаете? На этот раз живыми вам не уйти! Курт презрительно скривил губы. — Рольф, мерзавец, как ты мог пасть так низко? — Сам знаешь! Так и получаются лучшие солдаты! — ехидно произнес тот. — Бойцы! К оружию! Смерть предателям! Курт потянулся за мечом, но Эвелина схватила его за локоть и отодвинула в сторону. — Погоди, Курт Рекруты растерянно переглянулись. Она выступила вперед, обращаясь к новобранцам. — Стойте! Солдаты, вы понимаете, что вы делаете? Сколько еще вы будете подчиняться этим негодяям? Неужели вы забыли девиз вашей гильдии? Вы ведете себя бесчестно! Юноши взволнованно зашептались. — Я не стану повторять! Убейте предателей! — выкрикнул Рольф, брызжа слюной. — Вы знаете, что происходит с теми, кто погибает в этом полку? — повысила голос Эвелина. — Их тела выбрасывают в канаву, как трупы собак! Бесславная смерть! И никто не узнает, что с вами случилось! Вряд ли вам обещали это, когда вы вступали в ряды стражи! — Нет… конечно, нет! — пробормотал один из рекрутов. — Неужели, вы оставили семьи для того, чтобы умереть от побоев и сгнить в канаве? — Она обвела присутствующих вопросительным взглядом. — Нет! Вы правы, миледи… — Предатели! Трусы! Дезертиры! — не унимался Рольф. — Сегодня ночью вы чуть не убили Вильгельма! На его месте мог быть любой из вас! — воскликнула Эвелина. — Ложь! — подал голос один из лейтенантов. — Погибают только слабые! — Бред! — вмешался Курт. — Я видел больше боев, чем любой из вас. На моих глазах гибли сотни солдат. И слабых, и сильных. Раньше были такие лагеря, где офицеры пытали солдат. Я… я сам прошел через это… Рекруты потрясенно уставились на него. — Я знаю, что вам пришлось пережить! — продолжил он. — И я поклялся прекратить это! Закрыть эти проклятые лагеря! Давайте сделаем так, чтобы этот лагерь стал последним! Среди новобранцев прокатился глухой ропот. — Вы… вы правы, капитан… Если мы не опустим оружие, это никогда не закончится! Двое солдат подошли к Вильгельму, лежащему на земле, и помогли ему подняться. Тот с трудом встал, опираясь на их руки. Из его носа текла кровь, а лицо было покрыто ссадинами. — Как ты? — Эвелина с беспокойством посмотрела на юношу. — Я ранен, но все-таки жив! Спасибо вам огромное! — вымолвил тот, держась руками за живот. — Идем, Вильгельм. Мы проводим тебя до казармы. Должны же мы хоть чем-то помочь! — виновато сказал один из солдат. Рекруты подхватили своего товарища под руки и скрылись на тропе, ведущей в лагерь. — Поздравляю! Вы воспитали трусов! — гневно бросил Рольф своим лейтенантам. — Они еще не завершили обучение, капитан. А враг говорил так убедительно… — промямлил мужчина. — Молчать! Придется нам самим разбираться с предателем! — воскликнул капитан и повернулся к Курту. Его глаза презрительно сощурились. — Мы оба знаем, Курт, что как бы ты не хорохорился, кого бы из себя не строил — мы все знаем, ЧТО Герман делал с тобой. В ту же секунду глаза Курта налились кровью и вспыхнули дикой, безумной яростью. Из горла вырвался звериный рев. Меч мгновенно оказался в его руках. Блеснул клинок, раздался чавкающий звук, и Рольф, так и не осознав, что случилось, рухнул на землю, разваленный от плеча до пояса, заливая утоптанную траву кровью, ленивыми струями вытекающей из разрубленного сердца. Женщина-лейтенант потянулась к пистолету, мужчина — к шпаге. Мгновенный разворот, два удара меча, и вот их тела уже конвульсивно дергаются на земле. …Он рубил их в фарш, как мясник рубит свиную тушу. Брызги крови и ошметки мяса разлетались по всей поляне, покрывая траву густыми пятнами, которые казались черными в лунном свете. Он бил и бил, вымещал на бездыханных телах всю злость, всю боль, всю ярость. Перед глазами стояло кровавое марево, а сквозь него насмешливо светились крысиные глазки Германа. В ушах ревел гулкий низкий рокот. Курт не видел перед собой ничего, кроме этого марева и не слышал ничего, кроме этого рокота. Он рубил и рубил, как будто от этого зависела его жизнь. Он рубил свое прошлое, которое волочилось за ним тяжелыми гирями — как ты не беги от него, оно все равно тебя настигнет. Он рубил Германа, за себя, за своих товарищей, за Райнера, за Вильгельма. Он рубил себя, за то, что сдался, подчинился, за то, что сам стал таким, как Герман, за то, что сам был убийцей и палачом. Он рубил свою поруганную честь и достоинство, свою растоптанную мужскую гордость, свое уничтоженное самолюбие. Он рубил свою жизнь, покалеченную, изломанную, с ночными кошмарами, жуткими воспоминаниями, болью и ненавистью. Жизнь, похожую на сгнившее изнутри яблоко — снаружи крепкое и блестящее, а внутри — до краев набитое гнилой трухой. Он не видел себя со стороны — с ног до головы залитый кровью, раздутые ноздри, звериный оскал. Кровь повсюду — на одежде, лице, волосах, даже на зубах. Руки судорожно сжимают меч и рубят, рубят, рубят… Лишь одна ниточка связывала его с этим миром и не давала окончательно рухнуть в пучину безумия. Как будто издалека звучала тонкая струна, натянутая внутри его головы, как будто сквозь толстый слой воды звенел в его мозгу хрустальный колокольчик, нежный, мелодичный. Голос. Ее голос. Она звала, уговаривала, умоляла, тысячу раз повторяла его имя, не давая сорваться в пропасть. — Курт! Кровавый морок начал медленно развеиваться, отступать. Через его густую пелену стали прорисовываться зыбкие очертания реального мира. Тусклый свет луны, лес, поляна, смятая трава, ошметки человеческой плоти и он сам посередине всего этого кошмара, с ног до головы залитый липкой кровью. — Курт! Курт судорожно вздохнул, как будто выныривая из воды. Кровавая завеса окончательно спала с его глаз, гул в ушах утих. — Курт! Меч выпал из его рук, он упал на колени и зарыдал. Эвелина подбежала к нему, опустилась рядом и притянула к себе. Она обхватила его голову и прижала к своей груди. Она гладила его по волосам и спине, пока резкие всхлипы сотрясали его тело. Он выл, скулил, кричал, как раненый зверь. Крепко обхватив ее руками, он уткнулся в нее носом, и они повалились на траву, липкую от пролитой крови. Эвелина была в ужасе. Она не знала, что сказать, что делать, хотела лишь одного, хоть как-то облегчить его боль, забрать себе ее часть, только бы ему стало легче, только бы он не так сильно страдал. Его мучения рвали ей душу, впивались в ее сердце тысячей острых осколков и яростно раздирали его на части. Курт, как слепой щенок, зарывался в ее грудь. Он обхватил ее руками и крепко, до боли сжимал в объятиях, как последнее пристанище, как последнюю надежду, как то единственное, что было способно заткнуть рваную рану в его истерзанной душе. Она рыдала вместе с ним, уткнувшись носом в его макушку, она что-то шептала ему, не осознавая своих слов — они сами рвались из ее сердца. О том, что она здесь, она рядом, она всегда будет рядом, она его любит, и всегда будет любить, что бы ни произошло. Постепенно Курт успокаивался, приходил в себя. Разум возвращался к нему. Рыдания затихли, плечи перестали вздрагивать, дыхание замедлилось, всхлипы больше не рвались наружу. Несколько минут они молча лежали на траве. Она гладила его по голове и волосам, а он судорожно обнимал ее. Наконец Курт медленно отстранился от Эвелины и разжал руки, выпуская ее из объятий. Он сел, глубоко вдохнул и оглянулся по сторонам, как будто впервые увидев то, что его окружало. Эвелина тоже поднялась с травы и села прямо перед ним на колени, глядя на него широко раскрытыми глазами. Курт судорожно сглотнул. — Прости, я… Она протянула к нему руку и нежно погладила по щеке. — Не нужно. Я… понимаю… Курт увидел, что ее лицо измазано кровью. — Ты в порядке? — спросил он. — На тебе кровь. Эвелина провела по лицу пальцами и взглянула на них. — Видел бы ты себя! — ответила она. — Это, наверное, я о тебя испачкалась. Курт потрогал свою щеку и почувствовал на коже шершавые пятна запекшейся крови. — Прости! Я сорвался… — Не нужно извиняться! Идем! Курт, пошатываясь, поднялся на ноги. Его мутило, ноги подкашивались, руки дрожали, жуткая слабость охватила все тело. Вся поляна была залита кровью и забросана ошметками человеческих тел. В воздухе разливалась тошнотворная вонь крови и внутренностей. Рот зудел от металлического привкуса. Курт, шатаясь, сделал несколько шагов, и его вырвало. Эвелина придержала его за плечо, не давая ему упасть. Когда спазмы утихли, она достала из кармана шелковый платочек и вытерла ему лицо и одежду, на которую попала рвота. Курт почувствовал легкий аромат ее духов — нежный запах полевых цветов, который на секунду заглушил отвратительную вонь крови, блевотины и его собственного развороченого нутра. — Ты как? — спросила она, заботливо вглядываясь в его лицо. — Нормально, — все еще слабым голосом ответил Курт. — Готов вернуться в лагерь? — Да, идем! Они медленно побрели по лесной тропинке назад к баракам. Курту было неимоверно стыдно. Эвелина была последним человеком, перед кем ему хотелось бы предстать в таком неприглядном виде. Он почти ничего не помнил из того, что происходило на поляне, но судя по всему, он впал в неконтролируемую ярость. Такое случалось с ним и раньше — в первые пять лет после освобождения. Потом все реже и реже, а за последние десять лет — ни разу. Курт украдкой взглянул на нее. Она шла рядом, готовая в любой момент поддержать его, если ему опять станет плохо. Лицо бледное, волосы спутались, одежда вся в грязи и засохших пятнах крови. «Я ведь мог убить ее! — с ужасом подумал Курт. — Зачем ей такой охранник, который может в любой момент слететь с катушек?» — Гринблад! — позвал он. Эвелина повернулась к нему. — Да! — Тебе нужен другой телохранитель! — заявил он. — Нет! Мне не нужен другой телохранитель! — перебила она. — Я могу стать для тебя опасным, причинить тебе вред! — Курт, я знаю тебя уже восемь лет. Ты никогда не причинишь мне вред! — с жаром воскликнула она. Курт тяжело вздохнул. — Обещай, если такое повторится, ты наймешь другого охранника. — Такое больше не повторится! — отрезала Эвелина. — Я уверена! Курт поднял голову к небу. Россыпь холодных звезд равнодушно сверкала в черной пустоте. — Я не могу этого гарантировать, — произнес он. — Тогда я буду рядом с тобой. Что бы ни случилось, — твердо сказала она. Курт судорожно вздохнул и опустил голову. — Спасибо, Гринблад, — тихо промолвил он. — Я не заслуживаю такой доброты, но все равно, спасибо. Несколько минут они молча шли по тропинке, мимо густых зарослей шиповника. По этой тропинке они некоторое время назад неслись сломя голову, чтобы успеть спасти Вильгельма. Когда это было? Час назад? Два? Четыре? Эвелина потеряла счет времени. В ее голове царила звенящая пустота. Она чувствовала себя выжатой досуха, как будто отдала большую часть своей жизненной силы Курту, чтобы не дать ему погибнуть, скатиться в пропасть, навсегда увязнуть в трясине безумия. Она не верила, что ей удалось выдержать такое и самой не сойти с ума. Ее ноги до сих пор тряслись, губы подрагивали, а тело охватила дикая усталость. Но, как ни странно, в душе она чувствовала покой и умиротворение, даже счастье. Отдав часть себя, чтобы помочь ближнему, чтобы спасти любимого, она ощущала, как теплое блаженство наполняет ее сердце. — Ты ни о чем не спрашиваешь? — раздался голос Курта, и она повернулась к нему. — Ты говорил, что был в таком лагере… Он кивнул. — Ты хочешь рассказать об этом? — спросила Эвелина. — Нет. — Хорошо. Но если вдруг захочешь поделиться, знай, я рядом. Курт тяжело вздохнул. — Прости, что тебе пришлось это видеть! — смущенно произнес он. — Мне очень стыдно. Я сорвался. Сам от себя такого не ожидал. Эвелина машинально сорвала листочек с куста, мимо которого они проходили, и больно укололась о его шипы. — Курт, — ласково сказала она. — Обещаю, что никогда не буду об этом вспоминать. Разве что, если ты сам захочешь об этом поговорить. — Спасибо! Впереди показались ворота лагеря. Новобранцы были там и успели кое-как обработать раны Вильгельма. У него были сломаны пара ребер, но жизни ничего не угрожало. Эвелина попросила принести воды, чтобы умыться, смыть кровь и грязь хотя бы с лица. Она подумала о том, чтобы остаться на ночлег в бараке, в спальнях офицеров, но взглянув на Курта, увидела, что ему снова становится не по себе, и поспешила откланяться. — Что будет с нами дальше? — поинтересовались рекруты. — Вы остаетесь здесь под командованием Вильгельма, до тех пор, пока мы не пришлем людей, которым доверяем. Мы закроем этот лагерь! — ответила она. Они вернулись к своим палаткам. Курт весь остаток ночи проспал, как убитый, а Эвелина до рассвета ворочалась на своем тюфяке. Курт открылся для нее с новой, доселе невиданной стороны, и эта сторона повергала ее в первобытный ужас. Там, в лагере и на поляне она действовала интуитивно, неосознанно, движимая состраданием и любовью, но теперь, когда все было позади, ее начало трясти. На нее внезапно нахлынуло осознание опасности. Опасности, которую чудом удалось избежать. Она не знала, что было бы, попытайся она вмешаться, остановить его. Он убил бы ее? Изрубил на куски, как свиную тушу? Она уже и не знала, может ли и дальше доверять ему свою жизнь. Эвелина поняла, что в его прошлом произошло нечто невообразимо ужасное. Он ведь не был сумасшедшим! За восемь лет она, как ей казалось, хорошо его изучила… Или ей это только так казалось? Море новых, непонятных чувств навалилось на нее. Ее влюбленность, сладкая и воздушная, теперь приобрела тяжелый горький привкус, как будто пирожное безе густо посыпали черным перцем. Ей было больно думать о Курте, вспоминать его таким, каким она увидела его на поляне. Эвелина осознала, что ей нужно будет время, много времени, чтобы разобраться в себе и понять, сможет ли она и дальше доверять ему. Какой он на самом деле? Благородный воин, отважный капитан стражи, уверенный в себе мужчина, решающий проблемы и принимающий на себя ответственность? Кровавый мясник с остекленевшим взглядом и звериным оскалом, с упорством маньяка рубящий человеческие тела? Сломавшийся, мечущийся, загнанный зверь, волк, пойманный в капкан и тонущий в болоте безумия? Каков он, НАСТОЯЩИЙ Курт?