peccatum

Божий вечный, избавляющий человеческий род от плена дьявола! Освободи твоего раба грешного. От всякого действия нечистых духов, Повели злым и нечистым духам и демонам Отступить от души и тела раба твоего верного, Не находиться и не скрываться в нём. Да удалятся они от создания рук Твоих Во имя твоё святое и единородного Твоего Сына, И животворящего Твоего Духа. Чтобы раб твой, очистившись от всякого демонского действия Пожил честно правдиво и благочестиво, Удостаиваясь Пречистых тайн Единородного Твоего Сына и Бога нашего, С которым благословен и православен Ты вместе с Пресвятым Всеблагим Животворящим Твоим Духом Ныне и всегда во веки веков. Аминь.

* На улице давно стемнело, затих ночной город Йокогама. Заснули дети, которым завтра идти в школу и преодолевать девять кругов ада с извечной математикой. Заснули взрослые, шедшие по сумеркам домой в столь поздний час. Работа клещами вырывала из них тягу к жизни и здоровый образ её проживания, оставляя после себя людей похожих на зомби, с мешками под глазами и впалыми очами. Были и те, кто только шёл домой, после тяжкого рабочего дня, на уме была лишь мягкая постель и будильник в шесть утра, который подобно трели соседей тормошил по утрам. Но это взрослые, которые уже отучили своё, это дети, которым ещё предстоит трудиться и потеть над счастливой будущей жизнью. Вы когда ни будь задумывались о том, что делают по ночам люди, за которых жизнь уже предрешена? Которым не нужно думать о том, какой ланч быстрого приготовления лучше купить, за двадцать два или пятнадцать рублей? За них уже все решено, решено кем они станут, где будут работать и в каком окружении. Им не нужно откладывать по каждому рублю в дальний ящик, дабы оплатить жильё или накопить на хорошую машину. У них есть все с самого рождения, им ничего не надо. Просто не нужно. Таких личностей как по команде, терзают сомнения о дальнейшей жизни и чувство неполноценности. Зачастую такие люди считают себя Неполноценными. Почему? Все просто. За них все решили. За них решили, во что они оденутся на следующий день, чем будут питаться и с кем здороваться. Им не дают решать самим. Они чувствуют себя несчастными, слишком продажными и пустыми. И, уважающий себя человек, станет искать способы заполнить эту пустоту. Но как? Чем заполнять, если все о чем душа желать может у тебя есть. Кем, если нету истинных друзей, все просто липнут на твой статус и деньги, которые реками льются из карманов, подобно слезам из глаз. И многие находят чем и кем. Юные особы, отдают свою душу и тело другим, дабы найти тот самый пик наслаждения и наполненности, найти того и тех, кто сделает их счастливей. Они видят хороших друзей в алкоголе. Дорогое вино, каблуки на высокой шпильке, короткие юбки и платья, едва доходящие до бедер. Призывно открытое декольте, идущее едва не до пупка. Шелковые простыни и красивое кружевное белье, которое нечасто летало со вторых этажей баров и клубов, точно на танцпол или пьяной личности на голову, которая начнется громка визжать и кричать, а потом озарит помещение слишком громким смехом. Вот и сейчас, проходящий мимо толпы бурно обсуждающих что-то подростков, юноша силился не запутаться в собственных ногах и не упасть мертвой тушей на пол, где никто не может, наоборот – затопчут так, что мама родная не узнает. Глаза цвета коньяка что стоял на барной стойке, сузились, заметив преграду в виде чужого бюстгалтера. Губы исказились в брезгающей ухмылке, и чужой бюст был небрежно откинут в сторону. Продолжая двигаться вперед и мечтать быть не задавленным разгоряченными телами, юноша немного проклял этот тупой бар под названием «Lupin». Да, это действительно был бар, самый настоящий, но он до последнего не понимал почему не клуб – все диагнозы на лицо. Бар «Lupin» был некогда прекрасным, тихим заведением для приличных душ людских. Но все изменилось, стоило богатому отцу какой-то не менее богатой фирмы выкупить это заведение. Они стали расширятся, прогремев в просторах Йокогамы новым словом в эпохе развлечений для неполноценных. Это некогда престижное заведение превратилось в притон, для детей чью фамилию знал каждый второй в городе, а то и во всей Японии. Проходя мимо, нередко взрослые бранились на вульгарную музыку, шедшую оттуда. На подростков, которые не стеснялись, даже не доходя до бара или не успев выйти, прижать свои разгоряченные тела к ближайшей стене многоэтажки и громко стенать. На ужасную звукоизоляцию или через чур яркий свет, который, казалось, сочился сквозь бетонных стен этого места. Это Богом забытое место, которым правит Сатана. Это место пропахло потом чужих тел, дорого алкоголя и табачным дымом. Сладким запахом кальяна, дурманящих взор женских духов и тяжелой примеси мужских одеколонов. Все тот же табачный дым уже безвыходно въелся в одежду местного персонала, постоянных клиентов или того же дружелюбного бармена, который хмурым взглядом голубых очей провожал каждую липнущую к нему особу, желающую весело провести ночь с чужим мужчиной, забив на свою собственную семью. Шлюхи, не более, отзывался о них Сакуноскэ Одасаку, который своей понимающей улыбкой и спокойным взглядом приманивал посетителей к барной стойке, побуждая и советуя покупать недавно завезенный товар или тяжелый, дорогой виски. — Твою мать! — крайне недовольный выкрик отвлек бармена от натирая до блеска фужера. Он повернулся в сторону выкрика, встречаясь с недовольным глазом, владелец которого едва прополз до барной стойки. — Нечасто услышишь ругательства от тебя, Дадзай, — спокойно кивнул Ода в знак приветствия хорошему другу, — Как обычно? — Сегодня тот самый день, возрадуйся, — хмыкнул шатен, положительно кивая, — Где этот, — недовольно забормотал он, сощурившись и разглядывая взором толпу пьяных лиц. В общей суете и гамме красок, было сложно найти небольшую рыжую макушку, юрко маневрирующую сквозь развлекающихся, — Гимназист чертов. Бармен молча кивнул на весело запрыгнувшего на высокий стул парня, неловко толкнувшего в бок шатена. Тот слегка покачнулся, моментально переведя насмехающийся взгляд на пьяного друга. От такой туши у него точно останется синяк на бледном боку. — А вот и наша алкоголичка, — губы окрасила широкая улыбка. — Завали, ублюдок, — так называемая «алкоголичка» опасно сощурила свои большие голубые бездны, раздраженно смотря на Осаму, силясь сфокусировать взгляд на его нахальном лице. — Где ты успел так надраться? — усмехнулся Бармен, — Я бы в жизни тебе столько не налил. — Какой-то мудак хотел меня трахнуть пока я в хлам, — недовольно буркнул рыжий. Ода перевел вопросительный взгляд на перебинтованного, на что тот вскинул руки вверх, показывая свою непричастность и невинность. Закрытый глаз задиристо поблескивал под тканью, и парень снова перевел взгляд на пьяного в стельку друга. Бармен, заметивший нездоровый блеск в глазах друга, устало покачал головой, понимая что работы прибавиться. — А ты можешь их описать, Чу-у-я? — мурлыкающей интонацией произнес Дадзай. — Захер тебе это, придурок? — едва волочащим языком отвечал рыжий, задумчиво осматривая свои руки, — На втором этаже какие-то упыри, в окружении баб. Они там одни были, в их противные рожи я не смотрел. — Что ты вообще там делал? — непонимающе произнес мужчина, смотря на резво подскочившего подростка. Отсалютовав, тот скрылся в толпе. — Заказали, что ещё, — устало ответил Накахара, — Куда это он? Опять наркоманить пошёл? — Нет, — покачал головой собеседник, — Скорее всего решил проветриться. Чуя удивленно вскинул голову, нахмурившись. — Не пойдешь помочь? — Я далеко не сторонник насилия, Чуя, — спокойным голосом, протирая хрустальный фужер из-под недавно выпитого посетителями алкоголя, начинал тот — Дадзай и сам справиться с той парочкой, только тишины больше не видать, — уголки губ слегка приподнялись, и он бесшумно усмехнулся, — Просто такие люди как они, не знающие границ, по-другому выходить не хотят. Они будут до последнего упираться дорогими каблуками в пол, визжа и обещая расправой. И он был прав, ведь видел подобное не первый раз. Видел так же, как часто в этом заведение проливалась чужая кровь. Видел, как обкуренные подростки толкали дурь в туалете. Видел, как летит нижнее белье со второго этажа какой-то юной или не очень особы. Видел и молчал, потому что не имел право говорить. Не имел право избивать посетителей до желтых кругов перед плотно зажмуренными глазами, до избитых бледных костяшек и испуганных взглядов, направленных в широкую спину мужчины. Не мог и оскорбить, послать или отказать. Приходилось терпеть и молча скрипеть зубами, одаряя каждого сдержанной улыбкой и темными глазами, на которых зачастую плескалось желанию разбить кому-нибудь ебальник. — Но тогда, — хотел было сказать Накахара, но вовремя заткнулся, слыша чьи-то крики со второго этажа. Сакуноскэ недовольно вздохнул. Ну и друзья у него буйные однако. А одним из этих буйных был Дадзай Осаму. Его семья состоит в крепких финансовых отношениях с владельцем бара. Дадзай Осаму имел полное право сбивать костяшки собственных рук о чужие лица, имел право оскорбить или послать, совершенно не заботясь о правилах. Дадзай Осаму, который пришел сюда в первые на своё пятнадцатилетние. Дадзай Осаму был первый, кого забив на устои спас Ода. * Это случилось два года назад, когда вместо того, чтобы пригласить друга и некоторых одноклассников на желанное празднество свое, мальчика заперли в собственной комнате, оставив наедине с ново подаренными учебниками и книгами в ограниченном издании. В тот же день малец убежал из дома, далеко настолько, насколько мог. Забив на сломанную руку в гипсе, забив на болящий глаз туго перебинтованный белой с красными разводами марлю, забив на больные колени, полностью изодранные, побитые ноги и расцветающую фиолетовым бутоном новую гематому на лодыжке. Просто бежал, горько бросая слезы на охлаждённый морозными ночами асфальт. Мальчику было слишком обидно за себя, он был слишком сильно зол на несправедливость жизни, смотря как его ровесники радостно сбегают после уроков домой, хохочущих и счастливых. Смотрел на свои худые как у давней подруги анорексички бедра, совсем не привлекающие взгляд. Смотрел на израненные запястья, покрытые глубокими полосами вдоль вен и рубцами на шрамах, не хотящие исчезать, оставляя вечный след как напоминание о своей слабости и глубоких печалях. Рядом с анорексией присела депрессия, трепетно перебирая чужие тусклые пряди, прижимая к себе и тихо шепча на ухо далеко не самые успокаивающие речи, что тягучей смолой лились из уст. Мальчик часто плакал в туалете, запираясь в последней кабинке с единственным замком, зажимая рот ладонью стоило кому зайти. Он считал себя тогда действительно жалким. Ненавидел те слабости что спокойно пропускали его личные друзья, приговаривая что все в порядке и так надо. Что скоро станет легче и лучше, что стоит лишь затянуть жгут потуже. Засадить иглу поглубже, и прикрыть глаза. Полностью отдаваясь накатившему блаженству. Тогда шприц с остатками ЛСД был небрежно откинут на пол. Он знал, что подобный наркотик вызывает стойкую зависимость, знал, что лучше брать таблетки или как минимум в более малых дозах, но кого ты слушаешь? Здравый смысл, или друзей, которые хоть тогда у него появлялись. Но в один прекрасный момент его вытащили из кабинки, грубо хватая за ворот белоснежной, накрахмаленной рубашки. Резким толчком опрокидывая лицом в раковину, заставляя помутневший разум проясниться. Конечно, это не поможет от такого сильного галлюциногена, но разум постепенно стал проясняться, взгляд становился более сфокусированным и все больше хватался за ворох рыжих прядей и огромное количество ругательств, начиная от безобидных оскорблений в адрес перебинтованного и заканчивая гнусными проклятьями, летящими в его же сторону. Тогда незнакомец в течение четырех часов промывал недонаркоману желудок, желая очистить от скопившейся дряни, пока пацан не начал рвать желчию. Для Осаму по сей день оставалось загадкой, как их никто не застал за тем занятием. Хотя в памяти отпечатались моменты, когда незнакомец кричал куда-то в бок, а затем и щелчок двери был слышен. Когда действия галлюциногена закончилось, на шатена взирал потемневшими от злобы и усталости голубыми глазами русый паренёк, чей цвет волос плавно перетекал в яро рыжий. Тонко сжатые бледные губы моментально оскалились в жутко гневной триаде на очнувшегося. Он кричал, бранясь и топча шприц. И тогда шатен узнал его. Это был Накахара Чуя, главный забияка во всей параллели, крайне привлекательный и харизматичный парень, отличающийся нередкими вспышками праведного гнева и любителя подраться. Иногда, казалось, дай ему волю, и он непонятно откуда и как отросшими клыками и острыми зубами вцепиться в плоть противника, отдирая большой лакомый кусочек от чужой кровоточащей шейки. И что-то подсказывало Дадзаю тогда, что, о боже, не будь он жертвой собственной глупости, Чуя именно это бы и сделал с ним. Абсолютно не брезгуя запачкаться в чужой крови. — Ты вообще меня слушал, мудак? — недовольно пробурчал рыжий, замечая, что собеседник находился в неком пространствие, совершенно не обращая внимания на бурно ругающегося спасителя, — Или ты глухонемой, недоумок? — Даже если так, — хриплым голосом начал пострадавший, тут же заходясь в диком приступе кашля. Накахара обеспокоено вскинул голову, тут же опускаясь на колени, дабы поравняться с кашляющим, несколько раз несильно стуча по чужой спине. После несложных махинаций, Осаму вздохнул полной грудью, с проблесками благодарности смотря на подкатившего паренька, и продолжил, — Не любишь инвалидов? — криво усмехнулся. Накахара даже как-то ошарашенно тогда посмотрел на него, тут же цыкая и поднимаясь с колен, понимая какого придурка спас. — Кто тут будет инвалидом больше, они или ты, — брезгающее фыркнул тот, протягивая руку, — Меня, это, Чуя зовут. Накахара Чуя. Шатен сначала испуганно посмотрел на ладонь, подумав, что его сейчас ударят. Но после последующих слов успокоился, с подозрением смотря на протянутую ладонь. Накахара, заметивший это, в нерешительности закусил нижнюю губу, уже хотя спрятать протянутую ладонь в карман, как вдруг раздался хриплый голос. — Наслышан, — Дадзай все так же криво усмехнулся, протягивая свою холодную ладошку в чужую, которая помогла ему встать. Подняться с колен из окутавшего омута одиночества. Добавил тихо, — Осаму. Осаму Дадзай. Новый знакомый тогда кивнул, и они вместе замели следы происшедшего. Чуя проводил тогда Осаму до дома, и они обменялись контактами. Он помог ему бросить, проводил с ним все своё свободное время, разговаривая сутками напролёт. Но в тот день Накахару не пустили в особняк Осаму. Подготовленный подарок, коим являлась дорогая приставка, на которую так долго пускал слюни его друг, и не покупая, остался у рыжего. Он не понимал, почему такая самодостаточная семья как у мудака перебинтованного не могла купить сыну желаемую вещь. Сам же Чуя был из такой же самодостаточной семьи, и он с гордой ухмылкой покупая ту приставку, представлял, как радостно будут гореть коньячие глаза. В такие моменты они были особенно живыми, напоминая, что их обладатель не обыкновенная фарфоровая кукла, с глазами цвета сгоревшего шоколада или запекшей крови. Но тогда он понял, почему Осаму не покупал себе подобное. Ему просто на просто было нельзя. Отец, завидевший пришедшего, лично вышел тогда, приказав убираться. На все доводы пацана он лишь качал головой, и продолжал гнуть свое. Но Чуя был не менее буйным, он до последнего желал поздравить друга. — Никогда не думал, что мой сын свяжется с такими отбросами, — фыркающее ответил Дадзай-старший, закрывая калитку перед покрасневшим от гнева лицом гостя, победно усмехаясь. Подросток в порыве бешенства со всей дури врезал ногой по железным прутьям, оставляя нехилую вмятину, и со всех ног обратился в бег. Отец Осаму лишь презрительно сощурился, но на подбежавшую охрану махнул рукой, мол, пусть бежит, не трогайте. — Но Босс, — начал человек в черном костюме. — Без но, — грубо прервал тот, и все послушно отошли. На пороге холла, стоя босыми ногами на блестящих плитах мялся подросток, завидев убегающего друга из окон своей спальни. Он ждал пока Отец важной походкой и с, даже слишком, прямой спинной подойдёт к нему. — Отец? — бескровными губами тихо спросил подросток, — Куда ушел Чуя? Тот, пропустив мимо ушей чужой вопрос, оценивающе оглядел побитого сына, с ушей до ног закутанного в бинтах. И словно не сам тому поспособствовав, разочаровано покачал головой. — Выпрямись, не смей сутулиться, — огрызнулся тогда Отец, и Осаму машинально зажмурился, чувствуя как чужая широкая ладонь стучит по его бедному позвоночнику. Тем не менее, выпрямившись, он уже более настойчиво повторил заданный вопрос. — Где Чуя? — И откуда в тебе столько дерзости, щенок, — раздраженно пробасил Дадзай-старший, щуря свои маленькие, японские глазенки, которые были и без того мельче обычных, сейчас напоминали черные пуговки хищных акул, — Давно на порку не нарывался? Услышав про порку, мальчика машинально передернуло, и мужчина, заметив такую реакцию на свои слова, довольно кивнул. — Где Чуя, — уже не вопросительной интонацией говорил шатен, он тихо пищал, подобно серой мышки, — Где мой друг. — Где твой друг? — усмехнулся мужчина, — Он больше сюда не вернется. Не вверяющие и без того темные глаза мальца, распахнулись и стали ещё темней. Он начал судорожно мотать головой, сдирая с рук бинты и снова желая раздирать кожу. Отец раздраженно фыркнул, перехватив руку сына и откинув его прислуге, которая словно готовившаяся к этому с самого начала, бережно перехватила мальчика, держа за руки и не давая вредить себе. — Заприте его у себя, пусть подумает над своим поведением. Прислуга быстро закивав, потащила будущего наследника наверх, сочувствующе смотря на него. Они хотели, правда хотели помочь, и шатен это видел. Но они не могли, не могли ослушаться приказа Босса, зная, что тот может сделать так, что все их близкие умрут. Может сделать так, что умрут они сами. Или больше никогда не смогут найти работу. И конечно самое элементарное — уволить, лишить процентов дохода и выгнать как вшивого пса за дверь своего дома. Заперев, они поспешили разбежаться по своим делам, не подаваясь искушению и тихим всхлипам по ту сторону двери. Тогда-то и дождавшись ночи, подросток обулся и выбежал из особняка через окно, не давая поймать себя. Погрузившись в тяжкие думы, Дадзай не сразу заметил что начал лить дождь. На улице было не сколько холодно, сколько душно и влажно, лето все же. Он не знал, как далеко зашел, просто не смотрел, продолжая идти. В голове была одна назойливая мысль наведаться к Накахаре и переждать бурю душевную там, но непонятно откуда взявшиеся сомнения, что друг вряд ли станет рад видеть его после случившегося грязли Осаму изнутри, не давая осуществить желаемое. Мальчика окутала тоска, улыбаясь, она накрыла его махровым одеялом, который подобно тяжелой ноше повис на чужих плечах, не давая вздохнуть. В голове было много-много мыслей о том, что Чуе вряд ли теперь захочется иметь такого жалкого друга, не могущего постоять за себя перед родителями. Он думал, что рыжая бестия начнет осуждать его, разочарованно качая головой, и приговаривая, что зря тогда спас шатена. Что, возможно, ему стоило умереть тогда от передоза, прекратив обременять все и вся своим существованием. Возможно, родители смогли бы родить более благодарного и сильного сына для себя, достойного взвалить обязанности фирмы на свои крепкие плечи и гордую осанку, ни разу не прогибаясь под её весом. Возможно, тогда бы стало легче всем. Возможно. Но этому было не суждено случиться, ведь неожиданный порыв жалости и гнева к обколотому пацану, чей разум был давно помутним и зависим от галлюциногена. Возможно, Накахара тогда представил на его месте себя. Дадзай не знал. А ведь точно, он никогда не спрашивал что побудило Чую на такой поступок, что заставило его провести рядом с наркоманом добрые четыре часа, успокаивающе гладя по спине, пока тот извергал содержимое желудка. И не мерзко ему тогда было? Ведь он сам заставил тогда промыть желудок, накачав добрыми литрами виды из крана. Мысли поспешно обрываются, стоит до его ушей донестись странный оклик. Дадзай испуганно вскинул голову, не сразу замечая подходящих к нему людей. Взгляд был прикован к массивным дверям, покуда доносились чьи-то громкие визги и шумная музыка. Он презрительно поморщился. В таких местах он хотел бы оказаться в последнюю очередь, слишком уж отвратительно было окружение в таких заведениях. Несло сильным запахом табака, и не столько как от самого заведения, как от четырех амбал которые к нему подходили, грязно и широко усмехаясь. Резкий сгусток табачного дыма направленного на бледное личико заставили сильно закашляться, и наконец обратить внимание на подошедших. — Эй, пацан, — окликнул массивный мужчина, с огромными руками и большими глазами, которые были словно навыкате «Нарик» — быстро догадался подросток, как его снова окликнули. Этот мужчина держал в руке сигарету, гибло усмехаясь, — А не рано ли тебе по таким заведениям шляться? «Я и не собирался в него заходить», хотел огрызнуться Осаму, когда почувствовал как в солнечное сплетение прилетел сокрушающий удар, заставляющий согнуться в три погибели. Двое амбал подхватили его под руку, таща куда-то за это здание. Там очень сильно воняло и было темно. А ведь он действительно не собирался заходить, он просто шел мимо, даже сразу не заметив бара. — Будь хорошим мальчиком, — почти любовно прощебетал первый, ударив под ноги и заставляя потерять равновесие, — Сегодня твоим папиком буду я, изволь слушаться, если не хочешь боли. «Я ненавижу боль» Мужчина грубо сдернул с него рубашку, оголяя бледную кожу, перебинтованную бинтами везде где можно. Второй, заметивший это, замелся. — Вдруг он чем-то болеет, — подал он голос, и все заинтересованно перевели взгляд с говорящего на пацана, — Не зря же он, перебинтован. Вон, весь в них. — А ну-ка, — третий мужчина грубо схватил его за волосы, заставив передернутые пленкой слез от боли глаз посмотреть на себя, — Ты заразный, а? Может, в больничку надо? И не дав подростку огрызнуться, коленом ударил в живот, вызывая сдавленный крик. Все четверо громко заражали, смотря на корчащегося от боли Осаму. Возможно, это не так плохо, промелькнуло в его голове, прежде чем он стал отключаться. — Эй-эй, не теряй сознание, — грубо пнув по рукам обхватившим болящий живот пробасил кто-то, но Дадзай уже не мог нормально разглядеть кто именно, — Мы ещё даже не повеселились. Послышался скрежет расстегнувшейся ширинки, а затем ещё три таких. Возможно, Осаму заслуживает этого. Его изнасилуют, скорее всего, порвут, и бросят здесь, голого, в крови и чужой сперме, умирать. — И не повеселитесь, — вдруг раздался чей-то тихий, но взбешенный голос. Погремели чьи-то крики, но шатен уже не знал, чьи именно. Последнее что он помнил, прежде чем отключиться, это чьи-то теплые, немного шершавые ладони, бережно подхватившие его под колени и аккуратно взяв за перебинтованную спину. Наконец-то, тишина. * Осаму проснулся далеко не сразу, но уже тогда он ощущал всю бренность и безнадежность своего бытия. Даже лежа на чем-то теплом и мягком. Первым делом, о чем подумал сонный разум, просыпаясь, это было далеко не радужные надежды о жизни, нет, не-а, ну вот совсем никак. — Я мертв? — сонно пробормотал он, чувствуя как чертовски сильно болят рёбра и живот. Ног, казалось, он вообще перестал чувствовать. Словно их нет и никогда не было. Или наоборот, словно его ноги — это сплошной оголенный сгусток нервов, настолько болящий, что атрофировался к чертовой матери. И именно к этому варианту больше склонялся Дадзай, перекинув босые ступни через мягкое ложе на холодный пол. Боль тут же вернулась, заставив почувствовать себя не сидящим, а горящим, или ещё лучше, танцующим на раскаленных углях, — Дерьмо-о-о, — сквозь накатившие слезы пропищал тот. После этой нелестной фразы послышалось как кто-то резко рванул в сторону проснувшегося, и уже через полторы секунды перед подростком, стоял красивый мужчина, на вид лет тридцати. Он стоял в проходе, моментально встречаясь взглядом с чужими шоколадными омутами, немного подгоревшими правда. На мгновение прибывшему показалось что на него навели не взгляд, нет, это был снайперский прицел готовый спустить курок в любой момент. Появление мужчины словно окатило шатена ледяной водой из пролитого ведра, и он судорожна стал вспоминать что произошло, где находится и кто этот человек? Воспоминания случившегося окатили уже далеко не водичкой из ведра, а волной из Ледовитого океана, показавшись настолько холодной, что юноша в мгновения окна побледнел. Цвет кожи и без того бледный, напоминающий фарфор, плавно перекатил в серый, как у мертвеца. И более подходящего сравнения сейчас не было; впалые от недосыпа глаза, налившиеся кровью самого обладателя; спутанные, грязные волосы, потерявшие свою мягкость; бинты окутали все тело подобно змеям, и как успел подметить Осаму, добавились новые; не скрытый след от некогда удушающего галстука, на котором он успел покататься; а сверху добил реальный след от удавки веревкой, багрово-фиолетовый, напоминающий о похождениях неудавшегося самоубийцы; синяки и множество ссадин на открытых участках кожи; неестественная худоба и выпирающие ребра даже из под слоев бинтов; сейчас весящая на нем чужая рубашка, подобная мушку или одежды душевно больного из психбольницы. Мужчина раздосадованно покачал головой, оставаясь по своему спокойным, замечая как холодным потом то ли от боли, то ли от страха, покрылся малец. — Спокойно, — тихо проговорил мужчина с темными, отливающие бордовым волосами, добрым, понимающим взглядом стекольных очей, тонкими, на вид огрубевшими губами, и легкой щетиной вокруг, — Я не причиню тебе вреда, — он осторожно опустился на одно колено, протягивая правую руку с раскрытой ладонью вперед, находясь все в том же дверном проеме. Мальчик раскрыл рот, хотел было что-то спросить, но тут же закрыл его, отводя прицел в сторону. Мужчина мысленно облегченно вздохнул, но на деле оставался спокоен. Он постарался сделать голос как можно более доброжелательным, ведь понял о чем тот хотел спросить. — Нет, — осторожно начал он, не сводя глаз с гостя, — Они тебя не тронули. Осаму крупно передернуло, что не укрылось от чужого взора. Подросток до последнего делал вид, что интерьер не понятного ему помещения ему интересен намного больше, чем беседа и собеседник который её ведет. Но тут его подвели - интерьер был самым обычным. Бежевые ровные стены, прикроватная тумбочка из темного дерева, зеленый ковер охвативший почти всю территорию комнаты, светлый паркет, самая обычная желтая люстра с белой лампочкой, обыкновенные панорамные окна и большой темный шкаф, с выдвижными дверцами. Какая досада. — Зачем? — неожиданно прозвучавший вопрос и возвращенный прицел заставил напрячься, и немного шокировать, — Какое вам, господин... — Сакуноскэ. Одасаку Сакуноскэ. — Господин Сакуноскэ, дело? — Мне стало противно, — не задумываясь, ответил Одасаку. Дадзай усмехнулся, покачав головой. — Где я? — Это моя квартира, она недалеко от.. — он слегка замялся, подбирая нужные слова. Тот прищурился, не сводя прицела, — места происшествия. — Я хочу домой, — спокойно проговорил гость, слабо улыбнувшись. — Для начала, мне хотелось бы знать, кого я спас и как ты там оказался? — нахмуренно начал Ода. — Убежал из дому, — с усмешкой продолжал тот, переведя взгляд на свои босые ноги и большой, красивый букет синяков усыпавший их, — Дадзай Осаму. Думаю, не стоит говорить, где я живу. Ода молча согласился тогда, понимая что каждая шавка с подворотни знала имения Дадзаев. Или, по-крайней мере, можно было забить в интернете. Там не только расскажут о местонахождении особняка, так ещё и о его обитателях понапридумывают небылиц. Они ехали на его машине, тихо обсуждая бар в котором работал мужчина. Осаму выяснил много нового, и отметил для себя, что место и впрямь гиблое. Но даже так, с каждой поведанной историей глаза подростка все больше искрились интересом и любопытством. Прибыв на место, для юноши не составило огромного труда перелезть веранду и отправиться внутрь. Поскольку было раннее утро, родители ещё не должны были заметить пропажи сына. Одасаку лишь покачал головой, отъезжая на безопасное расстояния и дожидаясь звонка; они обменялись номерами, и взрослый строго скомандовал пацану, чтобы тот позвонил ему. Дадзай недовольно бухтел о том, что уже не маленький и это вообще не чужого ума дела, на что мужчина одарил того строгим взглядом. Но у Осаму случилась малая дилемма - с больной ногой, скорее всего ещё и сломанной, он не мог как раньше взобраться по большому дереву на второй этаж. Скрипя зубами, пришлось искать открытое окно на первом этаже, и - о чудо! - окно на кухне было открыто, а кухня аккурат находилась под комнатой молодого Господина. А там и на кухонном лифте можно преспокойно добраться до комнаты. Мысленно поблагодарив прислугу, он зацепился относительно целой рукой за подоконник, закидывая здоровую ногу, и все бы ничего, если не подсвечник который он нечаянно сбил. Громкий звук напугал мальчика, руки непроизвольно ослабили хватку. Он соскользнул, и с широко распахнутыми глазами уже было готовился встретиться с асфальтом. Но мы же не мы, если не наведем ещё больше шумихи, а? — Ебаный подсвечник! — не сдержался подросток, уже морально готовясь к сильной головной боли — но не тут то было. Чужие руки в белых перчатках и с черными рукавами, едва не в последний миг подхватили соскользнувшего, поднимая и усаживая на подоконник. — Молодой Господин, — начал не то испуганный, не то растерянный или гневный голос, — Будьте потише, прошу. Вы же не хотите разбудить других? «Да срать я на них хотел, вот честно», ответил бы Осаму, не будь перед ним Дворецкий его семьи, который имел хорошие связи с главой и часто влиял на решения Отца. — Простите, Хиротсу-сан, — тихо прощебетал Дадзай-младший. — В любом случае, если не хотите проблем, советую вам поторопиться. Ваш отец сегодня должен отправиться на важные переговоры, а они состояться рано. — Спасибо, конечно, хорошо, — радостней произнес тот, на одной ноге допрыгивая до лифта. Хиротсу нахмуренно проследил за ним, но с тяжким вздохом открыл дверцу лифта, помогая Осаму туда залезть, и аккуратно закрывая её за ним. — Я позже загляну к вам, — строго произнес Дворецкий, смотря на дверцу лифта через монокль одним глазом, другой же прикрыл, в силу светящему в лицо солнцу, — Приведите себя в порядок, будьте добры, — перехватив одной рукой трос, он потянул его вниз, заставляя лифт подниматься наверх. Дадзай благодарно кивнул, не задумываясь о том, что его не видят. Хиротсу-сан был тем самым человеком, который заменял родителей в детстве Дадзая-младшего. Мать всегда была занята, не обращая внимания на сына и устраивая пышные приемы в особняке, но которые не было дозволенно ходить. Отец считал глупостью, тратой своего драгоценного времени, игры с сыном. Он считал, что тот вместе игр должен сидеть и учиться читать, красиво писать и быть лучшим среди сверстников. Но разве хочет того обыкновенный, пятилетний ребенок? Ответ отрицателен. В семье Дадзаем он был единственным наследником, и друзей у него не было. Он не ходил в садик, обучаясь на дому вместо игр. Малый Осаму научился читать все в том же пятилетнем возрасте, не смотря на то что ему трудно было произносить большинство слов. Тогда то к ребенку и приставили Хиротсу, который должен был следить за обучением будущей главы. Дворецкий не сопротивлялся — шатен с ранних лет был облачен в туго перебинтованную белоснежную марлю, а все потому что легкие прикосновения оставляли синяки на бледной коже, к тому же сильно болели. Кости были слабые, мальчик легко мог сломать себе конечность. И это отсутствие взаимопонимания с родителей сильно давило на него, а обязанности мрачной тучей висели над маленькой головой. Хиротсу испытывал жалость к этому мальцу, потому с явной охотой помогал ему, нередко позволял играть себе с ним в свободное время, в тайне от родителей. И даже получи он выговор, детские карие глазки переполненные желанием жить и вселенской радостью, широкая счастливая улыбка и ямочки на пухлых щёчках стояли того. Он помогал ему с учебой, рассказывая и объясняя не понятное. Они вместе учили стихи зарубежных писателей, свою любовь к которым передал наследнику Дворецкий. Могли часами напролёт беседовать о чем угодно, и обоих кажется не заботило, что ребёнку семь лет отроду. Хиротсу видел в нем равного себе. Спорить было зря, мальчик был развит непогодам, и мог переплюнуть даже взрослого при особом желании и тупости второго. Хотя до самого так называемого, учителя, ему было ещё далеко. Но оба понимали, что годам к тринадцати, мальчик станет равным познанию учителю: так оно и случилось, Дадзай обыгрывал каждый раз Дворецкого при игре в шахматы, не смотря на то что второй был тем, кто научил его играть. При ссорах с родителями и домашнем аресте, мальчику не давали ничего на завтрак-обед-ужин кроме брюссельской капусты, которую он ненавидел всей душой. В такие времена Хиротсу позволял себе с помощью кухонного лифта давать голодающему что нибудь съестное, не боясь быть пойманным. Единственным кто мог его увидеть — была прислуга, но та не стала бы ругать самого Дворецкого или рассказывать все Боссу, напротив, они готовы были прикрыть молодого Господина, и готовили ему это съестное. Хигучи, главная горничная, могла спокойно проходить в комнату ребёнка, под видом уборки, держа в руках веник или разноцветный дастер для пыли. Под пышной юбкой в множестве складок она прятала интересные книги, научную фантастику или детектив. Бывало она где-то находила комиксы и разные интересные журналы, приносила такие незначительные игрушки как кубик рубик или разные механизмы, конструктор, который нужно было собирать. Она не могла принести какую либо технику — у пацана было слабое зрения и чувствительные к свету глаза, и не хотя навредить, они не могли позволить себе купить ему приставку или MP3 плеер, причём компьютер был лишь в кабинете Отца, и закачать саму музыку или игры было бы проблематично. Но даже так, со временем у Осаму появился свой сенсорный телефон, последняя новинка фирмы Apple. Однако, и здесь его во времени ограничили. Не больше четырёх часов в день! «Жестокие», тогда бормотал Хигучи, за что получала предостерегающие взгляды от Хиротсу, «Лучше не лезть». В особняке Дадаев стояло негласное правило, звучавшие так: «В проблемы семьи мы не лезем. Мы простая прислуга» Первым делом, добравшись до своей комнаты, он радостно едва ли не грохнулся на пол, но в последний момент одумался. Аккуратно встав, он нашарив взглядом телефон, подлетел к нему, тихо ужасаясь; 36 пропущенных от «Рыжего слизня»! — Твою мать, — сквозь плотно сжатые зубы простонал шатен, видя ещё больший тихий ужас: 157 смс. Просто, как. Осаму, да тебе пиздец, той дрогой, — Он меня убьёт, точно убьёт. Но сейчас были не до бедного рыжего, который был готов поседеть от гнева и беспокойства о друге, к тому же тот скорее всего спит — сейчас нужно было позвонить Сакуноскэ, чтоб тот смог езжать домой, не заботясь о том что несносного мальчишку по дороге людоед съест. Быстро вбив криво начёрканный на бинтах номер, он нажал на зелёную кнопку вызова. Трубки почти сразу взяли. — Дошёл, — гордо оповестил подросток, уже понимающий что может вдохнуть полной грудью и снова обращаться в бегство, ведь о боже, он приперся домой. Какого черта, Дадзай, было устраивать всю эту комедию с побегом из дома, если в итоге все обратилось таким пиздецом? Так ещё и других людей вовлёк, заставив побеспокоиться, — Спасибо вам, Одасаку, — тише добавил Осаму, закусив губу. Он и вправду добавил другим хлопот и уничтожил пару нервных клеток — в случае с Чуей, не пару, а всю нервную систему к чёртовой матери. — Все в порядке, — послышался спокойный, чутка хмурый голос с того конца, — Не благодари. Возникли трудности? — О нет, не то чтобы, — тут же активно замах руками Дадзай, снова не заботясь о том что его не увидят, — Просто зайти было трудно. — Советую проверить ногу, обычным растяжениям или ушибом ты не отделаешься, Дадзай, — мужчина вздохнул, послышался звук заведённого мотора, — Отбой. — Отбой, — кивнув, отключился тот. Вызов сброшен, дело сделано. Его все ещё потряхивало, смотря на это количество пропущенных и сообщений, потому переодеваясь, он решил хотя бы смски прочесть. Вдруг, у единственного друга что-то случилось? «Инфаркт случился, — раздраженно бы ответил Чуя» Стягивая с плеч чужую рубашку и небрежно закидывая в самые дальние потёмки шкафа, он взял новую, свежую, рубашку, в белую полосочку. Да, иногда можно себе позволить выделиться из общей массы. Уже натягивая рубашку, шатен прочёл свыше десяти сообщений, и все они несли один контекст: «Либо ты сейчас, мудак и эгоист, ответишь мне, либо я сейчас, приду к тебе в час ночи и нассу в тапки» На пол грубым движением полетели безбожно испачканные чёрные брюки, и ещё десять сообщений с угрозами в свой адрес начал читать Дадзай, пролистывая оскорбления и натыкаясь ещё и на проклятья «Я заставлю тебя всю оставшуюся жизнь хромать, гребаная многоэтажка на ножках! Укорочу к чертям собачьим» Надев другие, точно такие же чёрные брюки, он прочёл ещё двадцать сообщений как минимум, с гневными восклицаниями и его именем. «Осаму, упырь, Дадзай-хуйсасай, ответь уже, ублюдок!» Осознание того, что его не просто убьют, его будут пытать долго, и мучительно медленно, приходит так нехотя и с усмешкой, что юноша готов холодным потом покрыться и мир этот проклятьями покрыть так же. Чтение прерывает стук в дверь. Брюки было смешно закинуты на кровать, недавно застеленную свежим бельём, а сам Осаму, с болезненной миной на лице, поковылял к двери. — Молодой Господин, разрешите войти, — это был Хиротсу, который обещал зайти к нему в покои. Тот молча раскрыл дверь, пропуская Дворецкого в свой обитель. — Я хотел бы осмотреть вашу ногу, присядьте, — Дадзай послушался, присев у изгороди кровати. Хиротсу присел накалено, задумчиво ощипывая кость и наблюдая за реакцией её обладателя. И о боже? Будь Дадзай бабой, он заверещал бы и заныл, но жизнь обделила его подобными привилегиями, родив парнем. Потому ему приходилось стоически сдерживаться, — Перелом, поздравляю, — вздохнув, ответил Хитротсу, поднявшись с колен. Дадзай тогда криво усмехнулся, говоря что это было через чур ожидаемо. В тот же день ему наложили гипс. А дождавшись обеда, он позвонил Чуе, зная как тот любит поспать. Добрый час друг материл Осаму, местами срываясь на крик или утробно рыча, как дикий зверь. Осаму пришлось рассказать, что за хрень с ним произошла и почему он не отвечал. Чуя хмурился и бормотал, что тот последний идиот. Спустя две недели оба друга наведались в бар к Одасаку, тот пропустил их через чёрный ход. Чаще всего все трое зависали в комнате персонала, обсуждая как прошёл день у Бармена или много разной подобной чепухи. Так продолжалось ровно год, пока оба пацана не стали шестнадцатилетними — тогда уж им стало дозволено заходить через главный вход, а узнав что владелец бара ещё и крепко дружит с семьей Осаму, он там стал едва не вип-персоной. Парни очень сдружились, и Чуя устроился там на работу. И угадайте кем? Да в жизни не угадаете. Вот и Дадзай не угадал, когда ему сообщили о том что друг будет работать здесь. Вышибала? Певец? Бармен? Официант, в конце-то концов? Стриптизёр. Осаму тогда подавился своим напитком, смотря на проходящему к нему в обтягивающих, черных с множество цепей и застежек, джинсах и каблуках друга. — Это что за балл-маскарад? — щурясь, спросил шатен, стирая стекающую с подбородку тыкилу рукавом чёрного глянцевого плаща. — Сексуально, а? — заигрывающе начал Накахара, усмехаясь и присаживаясь рядом за барную стойку. Бармен без легких слов и жестов налил ему «Кровавую Мери», на что тот благодарно кивнул. — Очень по идиотски, — съязвил перебинтованный, — Впрочем, это в твоём стиле. Рыжий тогда громко фыркнул, залпом опрокидывая в себя виски и даже не поморщившись, уебал, как выразился Осаму, на сцену, клоун чертов. Но даже так, не смотря на свои слова, он не мог оторвать взгляда от извивающегося на шесте Накахару. Да, это было чертовски круто. — Как рождён для этого, — пробормотал он тогда, на что усмехнулся Ода. * Резкий мускусный запах, дорогой одеколон и вонь сигарет — безвозвратно испортили плащ, который буквально пропитался этими запахами. Иногда казалось, что не только плащ пострадал. Осаму казалось, что этот запах основательно въелся под его кожу, как шприц от наркотиков. Нет, он бросил, бросил давно. Но какого черта, жизнь? Почему ты настолько жестока? А Бог? Края не видишь, раз сам топишь и убиваешь детей породивших на свет этот дивный? Почему ты забираешь самое дорогое, оставляя гребаную пустоту внутри? Осаму просто не верил, не хотел верить. Он молча поджимал искусанные губы, прижимаясь к ним побитыми костяшками. Он убил всех и каждого, кто участвовал в тогда случившимся. Он молча смотрел на чужое надгробия, щуря свои омуты и чувствуя горячую жидкость, которая подобно проливному дождю текла по щекам. Одасаку Сакуноскэ. 1996 - 2019 гг. Жизнь, да ты редкостная сучка. * В тот вечер Дадзаю должно было исполниться восемнадцать, совершеннолетние, можно было гордиться собою что смог прожить так долго. Но единственное чем хотел бы гордиться шатен — удачной попыткой повеситься, или утонуть, например. Одасаку хотел подготовить другу хороший праздник. Такой, чтоб затмил прошлые дни рождения, чтобы Осаму не вспоминал о том, как ему было тяжело в детстве. О том, что его день рождение никогда не праздновалось. Только последние два года. И то было слишком серо и однотипно. Но вместо этого Дадзай проклял своё совершеннолетие, он проклял тот день когда умер Одасаку. Какие-то чертовы пьяницы не следившие за дорогой, сбили его насмерть. Дадзай держал на своих руках еле живого друга. Он скончался на его руках. Осаму убил всех, кто был причастен к этому. А после желал и сам умереть, но как назло не мог. Тогда Дадзай-старший наконец решил заявить о своем сыне, как о нечто стоящем. Начиная с восемнадцатилетия сына, тот стал таскать его на важные собрания и конференции вместо с собой, стал устраивать достойные приемы для такого члена компании как Осаму. Осаму сильно вытянулся с тех пор как начал активную жизненную деятельность в баре, стал выше своего рыжего друга на целую голову. Отец оставил попытки водить сына в спорт зал, когда после двух занятий Дадзай-младший сломал обе руки. И не сказать, что специально. Просто тела юноши не было способно на такие сильные нагрузки. Плечи стали шире, крепкие, по-своему сильные руки, были попрежнему туго обмотаны бинтами, как и все тело. Эта хрупкость с годами уходить не желала, закрепив свои корни в чужом теле основательно. Волосы больше завивались на кончиках, лезли в лицо и никак не хотели прекрати рости. Он стриг их раз в месяц, но они продолжали расти и делать из себя макаронную фабрику на голове. А вот Накахара стал другим, совсем. Раньше и без того крепкий духом и нравом пацан стал ещё жёстче, подкачался и превратился в невъебено привлекательную собачку, как отзывался о нем Осаму, пока рыжий скалился на него. Он понял, почему Чуя пользовался таким большим спросом в баре. Каждый второй хотел именно эту рыжую бестию стонущую под ним. Дадзай тоже хотел. Это иногда становилось настолько понятно, что Чуя не стеснялся тереться своей задницей о его стояк. Шатен лишь мотал головой и сгонял с колен друга, наблюдая за подходящим к ним белобрысого подростка. — Дадзай-сан, я принёс все как вы просили! — жизнерадостный голос был приятен для слуха подобно тягучей смоле. Ацуши Накалжима — тот самый паренёк, чьи родители выкупили это заведение, превратив в притон на ножках. Ацуши был тем, кто нашёл тонущего в бассейне собственного дома Дадзая. Это долгая история, вкратце Осаму хотел утопиться, будучи бухим в хлам. И у него бы возможно подучилось, не помешай тогда бедный шестнадцатилетний подросток, которого к такому жизнь не готовила. Ацуши был торчком, это было видно по его дёргонности и лихорадочно бегающим по всему чему можно глазам. Они были не естественного цвета, как и цвет волос. Они были полностью белым, подобно цвету альбиноса, но глаза не были налитыми кровью, нет. Они были янтарные, отливающий фиолетовым. — Воистину драгоценные камни заслушивающие миллионы похвал, — молвил о них Осаму, на что подросток сильно краснел, а Чуя морщился, — Я покорно отдать вам готов, сердце своё неживое. И это тоже было так. Дадзай не люблю Ацуши, он люблю с ним играть. Любил приглашать доверчиво жмущегося к его руке парня, в свой особняк и специально не запирать дверь, позволяя горластым стонам распространиться по всему дому. Отец был не в себе от бешенства, но не мог позволить зайти в обитель сына при подобных играх. Не мог и позже заговорить на эту тему с наследником — язык не поворачивался назвать сына одним из заднепровидных. А Осаму гаденько усмехался, приводя Ацуши к себе все чаще и чаще, измываясь над податливым телом с каждым разом все более изощрённо. Отец белел и от злости терял способность нормально говорить, лишь скрипя зубами все больше и больше. А на своё девятнадцатилетние Осаму пришёл домой пьяный в хлам, под действием старых добрых галлюциногеннов. Эта стало последней каплей терпения мужчины, которое с победоносной ухмылкой наследника треснуло и разлетелось по всей галактике. Дадзай Осаму был отправлен на исправление в церковь, под личиной обвинений со стороны отца, изрёкшего о том, что в их сына вселился сам Сатана, никак иначе