Лучший друг путешественника во времени

Стоял июнь, так что они спали с приоткрытыми окнами, спасаясь от вечерней духоты, а по утрам мерзли и жались друг к другу, прячась под одеялом. Иногда Джеймс просыпался с чувством страха. Он боялся, что все это: теплый июнь, открытое окно, Скорпиус, — может исчезнуть в любую минуту. Ему хотелось нарушить их обоюдное заговорщическое молчание, выпросить месяц или год, или два безоблачного, «пред-переездного» счастья, но он все не решался. Первым эту лживую гармонию нарушил Скорпиус. Они как-то лежали вдвоем, и Скорпиус утыкался лбом ему между лопаток, мягко бодая, и иногда трогал губами кожу, пока до слуха Джеймса друг не донесся всхлип. А потом еще один. Джеймс испуганно обернулся, и Скорпиус затрясся, рыдая уже в голос. Джеймс переждал истерику, и когда тело в его руках наконец перестало сотрясаться, спросил: — Тебе страшно? — Мне страшно снова принимать решение за всех. В мире Волдеморта оно хотя бы точно было оправдано. Я постоянно вспоминаю, сколько людей оказались выброшены за борт из-за провала русалочьего проекта и сколько уже погибли, — и думаю, а достаточное ли это количество и потеря, чтобы оправдать новый прыжок. Я вспоминаю Литтл-Уингинг и думаю, а не лучше бы было, если бы авроры не успели завершить эвакуацию, чтобы погибшие там маглы могли оправдать… — он снова беззвучно затрясся. — Но самое ужасное, что я почти, на сто процентов, уверен, что правильно все понимаю и смог бы вернуть ту реальность. Где Ал будет жив и Мелисса вырастет в счастливой семье. Но я так боюсь потерять тебя… И вечно помнить об этом. Или, если что-то случилось за те два года, что я не жил в той реальности, — до самой смерти жалеть, что я не оставил все как есть. Вдруг умрет отец, или ты, или опять Альбус, — он снова плакал, по-детски всхлипывая. — Если бы только Альбус не… Скорпиус не стал договаривать, в душе, наверное, ненавидя себя за эти слова. Но Джеймс его понимал. Вернуть ту реальность было правильно и справедливо, с нее все началось. Но оправданной для них двоих эту авантюру делала смерть всего лишь одного человека. Звучало гадко и эгоистично, но не погибни тогда Ал, пусть даже погибла бы Мелисса, — и Скорпиус не стал бы рассказывать про свое самое первое путешествие. И про маховик времени, хранящийся у его отца. Джеймс вдруг понял, что, если сам он просто боится потерять их короткое счастье, то для Скорпиуса это время как последнее пристанище перед бесконечным продолжением муки. Ведь он до конца жизни будет помнить каждую деталь, вспоминать все свои случайные слова и поступки, что угодно, чем он мог ненароком навредить. Думать об этой реальности, чью логику и систему он узнал достаточно хорошо и где прожил сначала четырнадцать лет, а потом еще два. И бесконечно сравнивать ее с той новой, или, точнее сказать, старой? Не имея возможности хоть с кем-то этим поделиться. — Я сам отправлюсь в прошлое, — сказал Джеймс. Решение пришло легко и естественно. Скорпиус замер в его руках, медленно поднимая на Джеймса недоверчивый взгляд. — Джеймс… — он покачал головой. — Я не хочу, чтобы из солнечного вестника ты превратился в вечного мученика. Чтобы никого не оказалось рядом, когда однажды ты решишь попробовать еще раз, — он коснулся мягкой изнанки его локтя, истерзанной двумя уродливыми шрамами. — Ты уже даже сейчас едва держишься, — Джеймс сказал то, что давно вертелось на языке: — Мне иногда страшно оставлять тебя одного. Скорпиус отвернулся. — Я все равно все забуду, — добавил Джеймс. — А ты — тот Скорпиус — не будешь помнить хотя бы эту реальность. — Это опасно. — Ты вечно отдуваешься за всех, — Джеймс коснулся его лица. — Пора уже кому-то сделать что-то для тебя. Скорпиус на мгновение закрыл глаза, а когда снова открыл, Джеймсу показалось, что он наконец успокоился. Джеймс все еще гладил его щеку, и Скорпиус запустил пальцы в его волосы, мягко перебирая пряди. Он смотрел серьезно и взросло. Джеймс порой забывал, сколько всего он пережил и видел. — Посмотри те мои воспоминания, — тихо, но настойчиво сказал он. — Я хочу, чтобы ты знал действительно все. Складной омут памяти нашелся довольно быстро. Джеймс хотел сесть на кровать, но Скорпиус покачал головой и поставил для него стул с прямой спинкой. Сам достал флакон с воспоминаниями, сам выплеснул их в чашу и протянул ее Джеймсу. На Скорпиусе были одни только пижамные штаны, и Джеймс задержался взглядом на голом животе и ямке пупка, на уровне которого он держал омут. — Я расположил их хронологически, чтобы там можно было хоть что-то понять, — сказал Скорпиус. — Но просто чтобы ты понимал — все они про тебя. — По-твоему, я могу себя не узнать? — искренне поинтересовался Джеймс. Но Скорпиус вдруг надавил ему на затылок, и Джеймс провалился в чужие воспоминания.

***

В первом воспоминании он увидел Скорпиуса и Розу. Джеймсу пришлось привыкать к чужому искаженному восприятию. Авроры годами тренировались переносить реальность в Омут памяти в более-менее первозданном виде, потому что у неопытного мага то и дело «пропадал звук», внешность своя и других людей трансформировалась пропорционально уровню самооценки, а пространство порой плыло или зияло прорехами. Скорпиус явно прогонял эти воспоминания в мыслях очень много раз, потому что действительность была почти нормальной для наблюдателя, но даже тут странности встречались. Себя Скорпиус видел по меньшей мере деревянной куклой Пиноккио с непропорциональными руками, носом длиной с громоотвод на хижине Хагрида и тонкими губами. Зеленая жилетка на нем сидела тоже примерно как на манекене в магазине Малкин. Зато Розу его мозг всячески приукрашивал. Глаза казались больше, губы полнее, волосы гуще, талия тоньше, ноги длиннее, грудь округлей, но собранные вместе эти черты выглядели карикатурно и нелепо. Сначала Джеймс не понял, где они находятся и что делают, но потом сообразил. Они стояли в холле и вписывали свои имена в список тех, кто остается на Рождество в Хогвартсе. — Не думал, что ты останешься, — сказал Скорпиус. — Тоже проект по зельям? — Нет, Макгонагалл влепила мне взыскание за то, что застукала в туалете со Скамандером. Скорпиус удивленно моргнул, явно не такого ответа ожидая. — То есть Лоркан тоже?.. — Нет, конечно. Устраивать нам медовый месяц в ее планы явно не входит. — И что будешь делать? — Протирать награды в большом зале, собирать слизней, мыть склянки. Прорва дел! Джеймс не то чтобы близко общался с Розой, но такой вызывающей и прямолинейной он точно никогда ее не видел и не представлял. Какой бы стервой она ни была, она все же оставалась девчонкой из хорошей семьи. Отличницей. Воспоминание развеялось, и Джеймс оказался в зале наград. Роза уже сидела здесь и лениво натирала какой-то кубок. Сама она расположилась на полу, а вокруг нее были кое-как расставлены всевозможные кубки, статуэтки и медали. Так никто и никогда не делал, потому что запомнить их изначальное расположение не представлялось возможным, но Роза, судя по всему, плевать хотела. Скорпиус подошел и опустился на пол рядом с ней, неловко улыбаясь. Роза смерила его насмешливым взглядом, но ничего не сказала. Скорпиус стал молча ей помогать. — Не то чтобы я против, — сказала Роза наконец. — Но ты не обязан. Это вроде как не твоя вина, что я тут застряла. — Мне не сложно, — сказал Скорпиус. — Лучшая студентка на курсе не должна в одиночестве мыть старые жестянки. — Честно говоря, лучшая студентка курса и по мужским туалетам вроде как слоняться не должна, но где я, а где условности, правда? — Роза широко улыбнулась, произнеся эту во всех смыслах неженственную фразу. Скорпиус, кажется, потерял дар речи, и Роза все же немного сбавила обороты. — Извини, — она вдруг потянулась к нему и по свойски хлопнула по плечу. — Я просто ОЧЕНЬ зла. — На Скамандера? — как-то нервно уточнил Скорпиус. — На себя. Видимо, какое-то время они просто полировали старый хлам, потому что картинка поплыла, но в какой-то момент снова прояснилась в тот момент, когда Роза залихватски взмахнула палочкой и отправила все награды на место. Разумеется, встали они кое-как, а местами стеклянные дверцы перестали закрываться. Она проводила гордым взглядом проделанную работу и повернулась к стоящему напротив Скорпиусу. — Ну… Спасибо! — она протянула ему руку, и Скорпиус немного рассеянно ее пожал, так и забыв потом выпустить. — Слушай я… — Скорпиус замялся. — Я знаю, что ты обычно отказываешься… — брови Розы поползли вверх на эти словах. — Но, может быть, ты согласишься сходить со мной в Хогсмид в субботу? Рыжие брови так и замерли на середине лба. Губы сложились в полунасмешку, а глаза немного выкатились, словно то, что сказал Скорпиус, ее либо очень удивило, либо очень развеселило. И спустя, кажется, целую вечность, она кивнула, возвращая нормальное выражение лица. — А почему бы и нет! В следующий раз Джеймса выбросило за столик в «Трех метлах». Скорпиус и Роза уже усидели по полторы кружки сливочного пива. Рядом с Розой стояла тарелка с раскуроченным сэндвичем: весь майонез она выгребла, оставив только куски хлеба, сыр и овощи. И то ли из-за пива, то ли немного привыкнув к компании Розы, Скорпиус стал вести себя чуть свободнее. Джеймс вспомнил, как Ал рассказывал про него в дневниках: что ему никак не удавалось завоевать внимание Розы по одной единственной причине, что он вечно терялся и замыкался в ее присутствии. Роза, кажется, заметила кого-то у Скорпиуса за спиной и весело и деланно помахала. Джеймс обернулся, но увидел лишь мешанину из красок. Фокус настроился только когда Скорпиус тоже обернулся: Полли Чапман. — Не знал, что вы дружите, — сказал Скорпиус. — Мы и не дружим. Просто она сидела и пялилась. Странная девица. Так на чем мы остановились? — Я спрашивал про зелья, — напомнил Скорпиус. — Я ушам своим не поверил, когда Слизнорт включил тебя в «список должников». — В последнее время я была немного отвлечена… Зелья всегда давались мне тяжелее всего, а тут я профилонила весь ноябрь из-за Скамандера, а мне нужно только «Превосходно», если я хочу потом поступить на работу в нормальное место. Вот я и уговорила профессора разрешить мне исправить эти оплошности до конца семестра. К счастью, Джеймс согласился мне помочь. Джеймс встрепенулся. Он уже начал терять нить происходящего и теперь радостно уцепился за собственное имя. А то он начинал думать, что Скорпиус просто решил заставить его приревновать. — Погоди, Джеймс? Твой кузен? Но чем он мог тебе помочь? Он же ничего не смыслит в зельях! Роза поджала губы. — Я же не сказала, что он помогал в приготовлении. Мне нужен был партнер, чтобы продемонстрировать действие зелья обмена телами. Джеймс вспомнил, как Ал тогда передал Скорпиусу журнал со статьей про это зелье. И реакцию Скорпиуса. В голову начало закрадываться нехорошее подозрение, но поверить в него пока было сложно. — Надеюсь, он ничего не испортил? — участливо спросил Скорпиус. — Да с чего ты решил, что… — Роза начала горячиться, но быстро взяла себя в руки. — Зелье прекрасно сработало. — Я бы нисколько не удивился, если бы он и тут как-нибудь… В момент, когда Роза возмущенно вскочила с места, Джеймс уже был абсолютно уверен, что его догадки верны. Захотелось закрыть лицом руками или побиться головой об стол, но в фантомной реальности это бы не имело никакого смысла. Напротив Скорпиуса на самом деле сидела не Роза. Джеймс понятия не имел, что они натворили с зельем такого, что оно не вернуло их назад через пару минут, и зачем это было нужно. Роза вдруг нехорошо покачнулась, и Скорпиус поспешил ее придержать. — Что-то мне нехорошо, — пробормотала она, плюхаясь обратно на стул. — Обычно меня не развозит так с пары кружек. Пора, наверное, возвращаться. — Я провожу. До Хогвартса они плелись целую вечность. Скорпиус галантно придерживал разомлевшую «Розу» за руку и тактично не замечал, когда той надо было остановиться, чтобы унять очередной рвотный позыв. Когда они прошли уже больше полдороги, Роза спросила: — Ты так и не рассказал, почему остался на Рождество в школе. Скорпиус выглядел неожиданно растерянным. Хотя Джеймс думал, тот, наоборот, обрадуется, что его «собеседница» в кои-то веки проявляет ответный интерес. — Вроде бы я уже говорил… Хочу доделать проект по зельям. — Ну что за бред, Скорпиус. Даже я знаю, что твой отец зельевар. Наверняка у тебя дома лаборатория еще получше, чем в Хогвартсе. — Отец не любит Рождество. С тех пор, как мама умерла, мне кажется, он празднует его только ради меня. Зовет Монтегю, Забини и Пьюси или сам идет к ним… Но в итоге, праздник это так себе. Наверное, все равно стоило приехать, но я вспомнил прошлый год, и эти разговоры о прошлом, которые никому особо не интересны, и четыре часа молчания с Марком Забини — потому что мы друг друга не выносим, и то, как я только и думал, как бы сказаться больным и уйти наверх. И я подумал, что хотя бы один год могу позволить себе послабление. Роза бросила на него осторожный взгляд. Насколько хорошо Джеймс себя знал, словами сочувствия сыпать он бы не стал, просто бы не додумался, что сказать. Но все же совсем бросить эту тему не решился. — А как же твой приятель? Разве он не приглашал тебя в гости? Мы обычно празднуем огромной толпой. — Альбус? Приглашал. Но от своего лица, я думаю, а не от лица всей семьи. Я боялся, что могу испортить им все празднование. Я не уверен, как ко мне относятся старшие Поттеры и Уизли. Да и Джеймс не особо меня жалует. Не то чтобы я боялся, просто не хочу создавать конфликтные ситуации. Джеймс ощутил отчетливое желание придушить и родителей, и родственников, и того себя, и даже Ала — уже за то, что Скорпиуса что-то натолкнуло на мысль, что он может быть лишним на их празднике из-за своего происхождения и что думать так нормально, и никто его в этом не разубедил. — Не отказывайся в следующий раз, пожалуйста, — сказала Роза. — Никто тебя не ненавидит. И я точно знаю, что Джеймс не стал бы тебя доставать. — По-моему, у него выходит машинально. Как еще объяснить тот факт, что он до сих пор при встрече называет меня проклятым дитя? — О, — потерянно отреагировала Роза. — Ты не виновата, — поспешил заверить ее Скорпиус. Они были уже на площадке перед входом в гриффиндорскую гостиную. И Скорпиус, кажется, собрался неловко прощаться, но Роза вдруг порывисто его обняла: неуклюже, не по-девчачьи, абсолютно никак не комментируя свой поступок. Скорпиус ойкнул от неожиданности. Роза выпустила красного как рак Скорпиуса из объятий так же резко, как и обняла. Картинка смазалась и закружилась, и Джеймс очутился в лаборатории. Скорпиус и Роза перебирали зелья и ингредиенты на предмет срока годности. — …Думала, что между вами что-то есть. Вы так близки. — Прекрати, мы просто друзья. — Что, даже не пытались? — она улыбнулась. — Я никому не скажу. — Нет, конечно. Он мне как брат. — Ну, не знаю. — Зачем бы я тогда четыре года подряд звал тебя на свидание? — уточнил Скорпиус. В лице Розы что-то дрогнуло. Губы шевельнулись то ли весело, то ли растерянно. И она вдруг подалась к нему и поцеловала прямо в горячую от румянца щеку, быстро отстраняясь. Скорпиус вспыхнул еще сильнее, если это вообще возможно. И Джеймс понял, к чему все идет. Кусочки воспоминаний были то довольно продолжительными, то совсем мелкими: разговоры, которые с каждым разом становились все непринужденней и веселее, странные взгляды Розы, румянец и обоюдные прикосновения: то ли случайные, то ли украдкой. Их первый поцелуй случился на выходе из подземелий. Скорпиус набрался смелости и поцеловал Розу. Конечно, по-детски и неловко, не так, как они целовались, когда занимались любовью. Он просто прижался к ее губам, пальцами коснувшись кудрявых волос. Джеймс думал, Роза отпрянет, но та была настолько ошарашена, что позволяла прижиматься к своим губам. А потом смотрела рассеянно, но с каким-то нежным любопытством. И если сначала Джеймс еще мог бы прийти к выводу, что им движет желание за что-то отомстить настоящей Розе или, может, подшутить над растяпой-другом брата, то сейчас Джеймс совершенно отчетливо видел, что просто-напросто очарован Скорпиусом, его глупым рыцарством. Может быть, нахождение в женском теле так пагубно на него повлияло, может, и в том мире он испытывал к Скорпиусу влечение. Но второй поцелуй, уже инициированный самой Розой, не был насмешкой или неудачным экспериментом. Это был порыв, который она не могла остановить. Чехарда коротких и смутных мгновений вдруг прекратилась, и Джеймс оказался в гриффиндорской спальне девочек (как они только перехитрили чары!). Скорпиус и Роза сидели, над чем-то хохоча. Джеймс присмотрелся и понял, что перед ними коробка печений с вопросами и заданиями. Явно какая-то облегченная версия без контролирующих чар, потому что порой они лишь глупо хихикали над выуженными из бисквитных конвертиков записок и отбрасывали их в сторону, или отвечал только один человек, а не оба. Это если закрыть глаза на то, что «Розе» наверняка приходилось врать. Джеймс решил, что Скорпиус вряд ли бы выбрал этот эпизод просто так. Он был одним из самых продуманных: все детали обстановки и их самих выглядели четко, а в разговоре не встречалось «глухих» участков. И Джеймс не ошибся. — «Когда был ваш первый поцелуй?» — прочитал Скорпиус. — Оу. С Элис Забини, на прошлое Рождество. — Она же старше тебя на два года! — улыбнулась Роза и погладила его волосы. Она сейчас говорила не как девчонка, а как подтрунивающий над ним приятель. Джеймс понятия не имел, как такое можно не замечать. — Было очень неловко. И она вообще мне не нравится. По-серьезному первый раз был с тобой, — добавил он, смущенно улыбаясь. Розу задели эти слова, но едва ли Скорпиус правильно истолковал почему. Его первый поцелуй, его первые отношения произошли с… Подделкой. Чьей-то перешедшей всякие границы шуткой. И словно чтобы добить ее, Скорпиус уточнил: — И это был самый лучший поцелуй из возможных. Она выдавила улыбку. — А у тебя? — спросил Скорпиус. — О, то есть я, конечно, помню про Скамандера, но… — он стушевался, наткнувшись на стеклянный взгляд Розы. — Не рассказывай, если не хочешь. Но с Розой творилось что-то странное. Она прятала взгляд и стала глубже дышать, а пальцы нервно мяли ткань юбки. — Мерлин, я не хотел тебя обидеть, — он коснулся ее плеча, и она вдруг нервно отпрянула, обнимая себя руками. Она несколько раз глубоко втянула носом воздух, и когда она снова посмотрела на Скорпиуса — стало понятно почему. В глазах ее стояли слезы. — В тринадцать, — выдавила она. — Мой первый раз был в тринадцать. — Первый поцелуй? — Не только. У Джеймса упало сердце. — Почему ты плачешь? — непонимающе и напуганно прошептал Скорпиус, едва сдерживаясь, чтобы не коснуться. Наверное, помнил, как Роза тогда отшатнулась. — В тринадцать лет меня изнасиловали, потому что один ублюдок фанател по моей матери, а я была очень на нее похожа. Только глаза другого цвета, но он исправил недочет с помощью «Коловари». Вся краска отхлынула от лица Скорпиуса. Он казался абсолютно оглушенным. В тот момент он, конечно же, не обратил внимания на неточность, а может и просто не знал: глаза у Розы и Гермионы были одного цвета, карие. Значит, Джеймс говорил не про Розу. Это не какое-то трагическое, межмировое совпадение. Значит, в их с Алом реальности с ним произошло ровно то же самое, с той лишь разницей, что там по какой-то причине он смог справиться с мучителем в самом начале. — Где это произошло? — едва различимо спросил Скорпиус. — Здесь, в Хогвартсе. — И кто… Я надеюсь, подонок наказан? — Об этом никто не знал, — она поколебалась. — Я была подавлена и напугана, и это бы продолжалось… Я бы, наверное, так и продолжала молчать, но я случайно услышала, как ублюдок говорит, что Лили — точная копия матери в детстве, и… Поняла, что в опасности могут быть и другие люди. Я попросила Джеймса помочь мне… Он тогда подкараулил его и набросился, а после драки пригрозил, что либо он вылетит за драку, либо я расскажу про него аврорам. — Но почему ты и правда не рассказала аврорам? — Потому что это унизительно. И я дочь не простого человека, если ты забыл. Мигом оказалась бы во всей прессе. Розу колотило от слез и напряжения, и в этот раз, когда Скорпиус все же попытался обнять ее, она позволила, вдруг лихорадочно хватаясь за него. Сжимая ткань рубашки, шаря по острым лопаткам и волосам, словно одновременно хотела поблагодарить и впитать хоть немного его тепла и света. Джеймс, пожалуй, понимал себя. В Скорпиусе было что-то такое, что ему хотелось открыться и довериться. Пусть даже его привязанность и внимание на самом деле предназначались другому человеку, словно краденные. Реальность снова на мгновение превратилась в мешанину красок, а когда все снова стало четким, за окном уже стояла ночь. Скорпиус и Роза по-прежнему сидели на полу у кровати, но теперь в окружении кучи крошек и бумажек (причем, как подозревал Джеймс, большую часть печенья они съели просто так). Скорпиус достал последнее, разломил его и прочитал записку: «Развеселите всех!» — гласило задание. А внизу прилагалось какое-то заклинание, которое должно было, очевидно, помочь в увеселении. — И что произойдет? — спросил он. — Какая-нибудь чушь вроде облака из конфетти или клоунских носов, наверное, — Роза пожала плечами. — Проверь. Это печенье продают детям, так что там не может быть ничего разрушительного или опасного. — Энтретеньго! — сказал он, прикасаясь к палочке. Его окружила зеленоватая дымка, а когда она рассеялась, Роза расхохоталась, хватаясь за живот. Джеймс осознал случившееся лишь вместе со Скорпиусом: когда взгляд того упал на собственные голые ноги, до колена прикрытые школьной юбкой, и рукава женской блузки. Под заливистый смех Розы, он вскочил, подбегая к зеркалу, и уставился на себя. Он был одет в точности так же, как и Роза. В серую юбку, из-под которой торчали острые коленки, и белую блузку, открывающую ключицы. Он покачал головой. Раздался щелчок затвора, и Скорпиус в ужасе подскочил. У Розы в руках был колдоаппарат, из которого вылезла небольшая квадратная карточка. — Ну зачем? — смущенно и беспомощно спросил Скорпиус. — Иди сюда, — все еще хихикая, позвала Роза. Но камеру она поставила обратно на тумбочку. Джеймс заметил, что она внимательно следит за каждым его движением. — Чувствую себя полным идиотом, — честно признался он, когда Роза вручила ему колдографию. Скорпиус поморщился. Джеймс подумал, что у него вид Скорпиуса вызывает, что угодно, но не смех. — Тебе идет, — улыбнулась Роза. — Не вот это про полного идиота, а женская юбка. — Издеваешься? — Ты и правда меня развеселил, — Роза покачала головой и накрыла ладонью его колено, мягко гладя большим пальцем. Ладонь сдвинулась чуть выше, и Скорпиус бесшумно перевел дыхание. — Там что-нибудь есть? — спросила Роза. — О чем ты? — Там внизу? — Роза вдруг покраснела, а ее ладонь проехалась еще дальше по его бедру. — Женского белья не появилось, если ты об этом. Тонкая рука заползла дальше под юбку, скрываясь из виду. — Роза, что ты… — Скорпиус смущенно задохнулся, когда она сделала что-то под плотной тканью. — Мне хочется. Он перехватил ее за предплечье, останавливая, и покраснел как помидор. — Пару часов назад ты рассказала, как тебя… И теперь… — Скорпиус запинался, не в силах закончить ни одной фразы. Он раздраженно выдохнул: — Как ты можешь хотеть этого сейчас? Роза казалась пойманной с поличным. Она долго смотрела на него. — Как можно быть таким хорошим? — наконец спросила она, гладя его лицо свободной ладонью. Скорпиус смутился. — Может, поэтому мне и хочется? — Тебе хочется компенсировать то, что с тобой случилось! Роза дернулась, как от оплеухи, и отсела назад. Скорпиус как-то странно поерзал, пытаясь скрестить ноги, и Джеймс понял, что у него до сих пор стоит. — Тебе лучше уй… — воспоминания рассеялось прежде, чем Роза успела договорить. А дальше пустая слизеринская спальня и ночь, и Скорпиус и Роза занимались любовью. Детали не были четкими, и воспоминание оказалось совсем коротким, но достаточным, чтобы понять, как далеко они зашли. Он слышал, как Роза нежно зовет его коротким именем — Джеймс и сам так его звал в моменты близости. Затем пошли рубленные быстрые моменты: Вот Роза с криком просыпается в слизеринской спальне. «Да как ты вообще мог подумать, что я добровольно соглашусь… С тобой!» — будто возмущает ее не то, что Джеймс с кем-то переспал в ее теле, а что для этого он выбрал Скорпиуса. Вот она рассказывает, что они с Джеймсом случайно поменялись телами надолго из-за того, что она готовила зелье не сама, а просто стащила состав из кабинета матери, не подумав, что там он концентрированный, а потом, чтобы Слизнорт ничего не заподозрил, уговорила Джеймса подыграть. Вот она смеется, услышав вопрос Скорпиуса, правду ли рассказывал Джеймс. «Решил выставить себя героем! И у нас с мамой одинаковый цвет глаз!» Вот, кто-то из вернувшихся одноклассниц Розы находит забытую колдографию и пускает ее по рукам. А вот Скорпиус содрогается в рыданиях в руках растерянного Ала. И Ал повторяет, что убьет своего проклятого брата, Моргана его подери. Джеймс думал, что на этом все закончится, но воспоминания все шли и шли. И к его почти что ужасу, в следующем появился уже настоящий Джеймс. Джеймс никогда не видел, чтобы Скорпиус пил что-то крепче пива, но тут он сидел в какой-то неприметной нише в замке и старательно опустошал бутылку огневиски. — Мерлин, что ты тут устроил, — пробормотали поблизости. Скорпиус не заметил, как подошел Джеймс. Скорпиус вскинулся на него. Фантазия Скорпиуса изуродовала собственное лицо до неузнаваемости, но Джеймс явно видел другое. Он опустился на пол рядом со Скорпиусом и протянул ему колдографию. — Я проверил, чтобы копий не осталось, — тихо сказал он. Скорпиус зло взмахнул палочкой, так что карточка вспыхнула прямо у Джеймса в руке, тот испуганно отдернул ладонь, но жаловаться не стал. — Очень благородно, Поттер. Не забудь и про этот свой подвиг кому-нибудь рассказать, — Скорпиус снова потянулся к бутылке, но Джеймс решительно отобрал ее и отставил в сторону. — Что ты имеешь в виду? — Убирайся. — Скорпиус. Скорпиус резко оттолкнул его, так что Джеймс чудом не впечатался головой в стену, но тот быстро сориентировался, перехватывая его за плечи. — Прости меня, — отчетливо произнес он. — Хочешь, расскажи всем, что мы сделали. Расскажи, что я две недели проходил в теле своей кузины. Что ты трахнул меня. Я подтвержу. Мое положение еще более компрометирующее, чем твое. — Вас исключат, — процедил Скорпиус. — Мы заслужили. — Отвали, — Скорпиус высвободился из захвата. — Ты снова выкручиваешь все для своей выгоды. Ты знаешь, что я не пойду рассказывать. Я даже Альбусу не рассказал… Всего. Это как и с гребанным изнасилованием, да? Джеймс переменился в лице, а Скорпиус продолжил: — Я проверил, с кем ты подрался на четвертом курсе, с Энди Грином! С собственным капитаном, который потом взял всю вину на себя и ушел. И конечно, он бы не смог ничего опровергнуть, потому что он, соплохвост тебя подери, умер в аккурат за пару дней до Рождества! Скорпиус следил за его реакцией, но лицо Джеймса будто одеревенело. Он разве что раскачиваться не начал. Скорпиус потянулся к бутылке через него, но Джеймс резко отодвинул ее себе за спину. В итоге, Скорпиус просто ушел ни с чем. Через секунду Джеймс снова оказался в том же каменном закутке. Они со Скорпиусом спорили. — …Хватает наглости являться сюда. Я был влюблен в нее с детства! А ты превратил это в посмешище. — Ты с ней даже не разговаривал. Ты понятия не имеешь, кто она такая. Иначе, фокус с зельем бы не сработал. — Я так хотел быть с ней, что игнорировал в… — Моргана тебя задери, Скорпиус! Да пойми ты наконец, что все хорошее, что у тебя связано с Розой, на самом деле произошло со мной! Это мне ты помогал на отработках, это меня ты тащил из Хогсмида, это мне ты рассказывал про свою семью и про первый поцелуй, и это со мной ты… — Заткнись, — прошептал Скорпиус. — Ты хоть слышишь, что несешь? Неужели ты не понимаешь, насколько это ненормально! — О, и тебе, конечно же, не понравилось, — неожиданно зло сказал Джеймс. У Скорпиуса будто что-то заклокотало груди: — Поттер, — он вдруг фыркнул от смеха, — ты серьезно попрекаешь меня сексом под обороткой? Как с гребанной шлюхой в борделе! Или хочешь еще раз? — слова соскочили как-то странно, нелепо. Скорпиусу, казалось, физически больно было обижать людей, даже если те порядочно ему насолили. И откат не заставил себя ждать. Скорпиус смеялся, но это был странный смех. Джеймс сначала подумал, что он злорадствует, глядя на то, как у того другого Джеймса краска сползает с лица от услышанного, но потом стало понятно, что своими словами Скорпиус причинил куда больше вреда себе, чем своему обидчику. Он все смеялся не в силах остановиться, то и дело задыхаясь и сбиваясь на хриплый кашель, тело било крупной дрожью. — Успокойся, — серьезно сказал Джеймс. — Сделай глубокий вдох. Но из горла Скорпиуса вырвался только какой-то ужасный звук, похожий на тот, как когда тумбочку двигают по полу, и он судорожно согнулся пополам. — Я читал, что прикосновения помогают, — сказал Джеймс, осторожно, но уверенно обхватывая его за плечи. Скорпиус попытался вырваться, но Джеймс не дал. — Хватит думать о том, как ты меня ненавидишь. Сосредоточься на том, чтобы успокоиться. Какое-то время Джеймс сжимал его плечи наподобие тисков, а потом, когда дрожь унялась, начал размеренно водить ладонями от плеча и до локтя. Истерика медленно утихала. Джеймс не позволил себе ничего большего, так и держал на вытянутых руках. Скорпиус не пытался высвободиться. — Мне сложно определить точно. Я же был в женском теле, у него свои… Рефлексы, — сказал Джеймс. — Но мне не противно вспоминать. — Зачем ты приходишь? — спросил Скорпиус. — Чего ты пытаешься добиться? — А почему ты сам раз за разом выбираешь это место? Джеймс вдруг оказался в библиотеке. Было уже темно и безлюдно, Скорпиус проснулся от чьего-то осторожного прикосновения. — Мерлин, опять ты, — пробормотал он, потирая глаза, но как-то устало, без раздражения. — Что-то я засиделся. Джеймса вдруг пронзило дежа-вю. Тогда в библиотеке! Скорпиус утыкался ладонями в лицо, и Джеймс коснулся его волос. Гладил медленно и вдумчиво, а Скорпиус словно впал в ступор, не отталкивал чужую руку. Пальцы спустились к шее и легко помассировали верхние позвонки. — Зачем ты пришел? — тихо спросил Скорпиус, выпрямляясь. Ладонь Джеймса соскользнула с его шеи. — Завтра начало пасхальных каникул. — Спасибо, что напомнил. Джеймс колебался, теребил в пальцах рукав мантии. Видеть себя таким было странно, но Джеймс вдруг с удивлением отметил, что восприятие Скорпиуса не уродует его. Искажает, как и все в воспоминаниях, но скорее приукрашивая — не как Розу, которая воплощала для него скорее некий светлый образ, а потому получалась будто составленной из преувеличенных частей и качеств, а как человека, которого знаешь и любишь. — Позволь мне все тебе рассказать, — сказал Джеймс. И Джеймс понял, что он действительно хотел рассказать все. Раскрыться перед ним, как и в этом мире. — Джеймс, я… — Скорпиус вздохнул. — Я хочу, чтобы ты ушел и больше никогда ко мне не подходил. Мне не интересно — что бы ты там ни собирался мне рассказать. Как бы ты ни пытался объяснить себе собственный поступок, ты просто воспользовался мной. И у тебя нет оправдания. Ты ведь зачем-то принял мое приглашение, правда? Не для того ли, чтобы насолить Розе свиданием с «проклятым дитя»? Я был с тобой искренен, а ты врал и выдумывал. Так что я влюбился не в тебя и сочувствовал не тебе, а лживой картинке, которую ты мне скормил. Джеймс опустил глаза. — Удачных каникул. Скорпиус пожал плечами. И все исчезло.

***

Когда Джеймс вынырнул из омута памяти, уже рассвело. Скорпиус сидел на краю кровати, и в холодном утреннем свете он вдруг показался Джеймсу таким же отстраненным и равнодушным, как и Скорпиус из воспоминаний. На мгновение Джеймсу стало страшно, но Скорпиус поднялся, заметив, что он уже очнулся, и забрал Омут у него из рук. — Как ты? — он мягко коснулся его волос, и Джеймс притянул его к себе, утыкаясь лицом в голый живот. Скорпиус был смущенным и виноватым, но Джеймс понятия не имел почему: потому что Джеймс наконец узнал правду про их странный роман; потому что ни разу не сказал, что для Джеймса две реальности отличаются лишь деталями; потому что в том мире не поверил и не захотел выслушать. — Прости, — сказал Джеймс. — За что? Джеймс не ответил, но Скорпиус и не требовал от него никаких объяснений. Он обнял его за плечи, сильнее прижимая к себе. Он вспомнил, как тот другой Джеймс осторожно, будто имея дело с диким зверем, сжимал его плечи вытянутыми руками, даже не пытаясь обнять. И как нежно и воровато гладил волосы и шею — и как Скорпиус потом легко и без сожалений сбросил его руку. И его вдруг опьянило чувство взаимности и вседозволенности: он влажно поцеловал его живот и выше, поднимая на мгновение глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, а затем потянул его за собой на кровать. Обычно они засыпали сразу после близости — ну или молча отдыхали какое-то время перед следующим раундом, но сегодня было по-другому. Может, потому что уже светало. Может, потому что оба осознавали, что эта одна из последних ночей. В этом мире точно, но, может быть, и вообще. Скорпиус прав, за те два года, что он жил в этой реальности, в той другой могло произойти все, что угодно. Они могли разъехаться по разным концам света, могли помириться, могли окончательно возненавидеть друг друга, могли погибнуть или покончить жизнь самоубийством. Скорпиус устроился у него за спиной и задумчиво гладил его бедра и ягодицы, не настойчиво, не пытаясь проникнуть между ними к горячему и покрасневшему еще отверстию или уговорить на еще один круг, а наоборот, словно извиняясь за ту боль, что мог причинить. Обычно было по-другому, но Джеймс решил, что так будет правильно. В конечном счете, со Скорпиусом ему всегда было хорошо. — Что ты чувствовал, когда тот Джеймс приходил к тебе уже после случившегося?.. — спросил Джеймс, не оборачиваясь. — Стыд. И страх, что он просто хочет меня добить, облапошить еще раз. Но потом я немного к нему привык. Сложно сказать. Я одновременно хотел и не хотел его видеть. — Там в библиотеке — тебе нравилось, когда он успокаивал тебя, — скорее констатация, чем вопрос. — Он был прав, — ладонь Скорпиуса огладила его поясницу. — Я влюбился не в Розу, а в него в облике Розы. Просто тогда я думал, что этот образ полностью лживый. Не замечал ничего, кроме своей боли. — Как думаешь, если бы не маховик времени, у вас — у нас — бы могло наладиться? — В глубине души я хотел, чтобы ты не отступал. Я не понимал, к чему ты клонишь и чего добиваешься: просто стремишься получить прощение или разобраться в том, что произошло между нами. Или причинить новую боль. — А ты?.. Ты бы хотел, чтобы между вами что-то появилось? — Джейми, ну не глупи, — Скорпиус вздохнул, прижимаясь губами к его ушной раковине. — В воспоминаниях тоже я, только двухлетней давности. Был бы я сейчас здесь, если бы не хотел, по крайней мере в глубине души. Этот мир просто позволил разобраться, что к чему. Хотя частично я и тогда уже начинал оттаивать. Просто испугался в какой-то момент, что снова иду прямиком в ловушку. Джеймс перевернулся к нему лицом, пониже спины тянуло, но несильно. — Когда окажусь там, я сделаю все, чтобы ты меня простил, если этого еще не случилось, — он поцеловал его в губы. — Даже если придется лететь за тобой в Перу. — Ты не обязан отправляться туда за меня… — Ты сказал, мне нужно посмотреть те твои воспоминания, чтобы решить. И они меня не разубедили. Скорпиус смотрел на него, и в серых глазах, казалось, был целый миллион вопросов и еще больше возражений и сомнений, но он молчал. — Эй. Хотя бы на пару кошмаров у тебя будет меньше, — Джеймс еще раз мягко коснулся его губ, и Скорпиус обхватил его голову, притягивая ближе и углубляя поцелуй. — Спасибо, — сказал Скорпиус, когда они наконец оторвались друг от друга. — Все еще не дотягивает до бутерброда без майонеза, — Джеймс улыбнулся. И Скорпиус улыбнулся в ответ — благодарно и счастливо — и снова его поцеловал.

***

Двадцать седьмого июня в Хогвартсе должен был состояться родительский день — нередкое событие для конца учебного года, но в этот раз его решили приурочить к «открытию» Черного озера после карантина, ну и провести в память о последнем дне в школе для детей, лишенных русалочьей магии (Джеймс сомневался, что многие из них решат приехать). А для Джеймса и Скорпиуса это мог быть шанс затеряться в суматохе. Впрочем, в глубине души оба надеялись, что им что-то помешает: что озеро все еще будет закрыто или прием отменят, но такое развитие событий было очень маловероятно. План получился несложный, но довольно плотно утрамбованный: съесть жаброслей и нырнуть в озеро примерно в том месте, где происходило второе состязание (Скорпиус расчертил целую карту с координатами). В плаще-невидимке переместиться в прошлое за пару секунд до появления обоих Скорпиусов и Ала, наложить чары отвода глаз на пространство поблизости, чтобы русалки не заметили свечения чар, а затем наложить «Империус» на Гарри Поттера, но на этот раз с конкретной формулировкой — чтобы, когда он получит от Дадли письмо, прочитал его, закрыв глаза на конфликт, и помог ему и его дочери. В течение минуты после наложения чар нужно было исчезнуть, чтобы никто случайно не зарегистрировал использование непростительных заклятий. Тренировками «Империуса» Джеймс занимался у Скорпиуса дома: сначала на гномах и пауках, потом на самом Скорпиусе. Выходило намного проще, чем он рассчитывал. Все же им повезло, что в этой реальности его хобби оказались продвинутые чары, а не квиддич. Запомнить и изучить карту тоже оказалось несложно, как и натренироваться плавать с жаброслями в соседнем озере. Чем ему по-настоящему запомнились эти недели — так это огромным количеством времени, которое они проводили вместе. Ночами они порой не спали вообще, досыпая утром и вставая в обед, чтобы пойти распугивать садовых паразитов и обсуждать подходы к месту перемещения в озере. Больше всего на свете он жалел, что забудет этот период. Ему иногда казалось, что одних только воспоминаний о нем ему бы хватило, чтобы быть счастливым всю оставшуюся жизнь, даже в мире, где они не вместе. Но июнь неумолимо подходил к концу. В последнюю ночь они не сомкнули глаз: то болтая о всяких пустяках, то принимаясь лихорадочно целовать друг друга, то синхронно впадая в черную меланхолию, то, напротив, начиная в сотый раз рассуждать, что Джеймсу стоит сделать в первую очередь, когда он изменит реальность. Рано утром они пробрались в кабинет Драко, где, по словам Скорпиуса, по-прежнему хранился маховик времени. Скорпиус разгадал магический шифр, шкатулка-тайник распахнулась — и оказалась пуста. Они переглянулись. — Что-то потеряли? — позади них раздался спокойный голос. Они резко обернулись. В дверях стоял Драко Малфой. — Папа… — Что вы опять задумали? — Вернуть все, как было. — Зачем? — искренне спросил Драко. — Разве вы не счастливы? — Мы сможем быть счастливы и там, — сказал Скорпиус. — Но избавим мир от всех ошибок, которые мы допустили. Драко не выглядел убежденным ни на миллиграмм, но почему-то выудил из кармана маховик и медленно протянул им. — Скажи… — он пытался скрыть волнение, но голос дрогнул: — Мама там жива? На мгновение в его глазах зажглась надежда. И правда, ведь он никогда не спрашивал ничего про другие реальности — только если это относилось непосредственно к делу. Джеймсу стало жаль его: для них всех будущее было туманно, но шансы на благополучный исход все же имелись и достаточно неплохие. А для Драко исход был всегда один и кочевал за ним из реальности в реальность. Драко не стал требовать ответа. Наверное, понял все по их молчанию и сжатым губам Скорпиуса. Болезненно уязвимое выражение сменилось смирением. — Мы пойдем… — сказал Скорпиус, шагая в сторону. — Увидимся вечером, я надеюсь. Драко вдруг порывисто его обнял. Скорпиус удивленно охнул. — Удачи, сынок, — тихо пожелал он. — Спасибо. Драко выпустил его из объятий и протянул Джеймсу руку: — И тебе тоже, Джеймс, — пожатие было сухим и крепким. — Уничтожьте маховик, когда все сделаете. Найдутся умельцы, которые создадут новые, но чем меньше их будет, тем лучше. — Конечно, мистер Малфой, — сказал Джеймс. Ладонь холодила текучая цепочка маховика, Джеймс впервые мог рассмотреть его как следует. Три золотые окружности с крошечными узорами и гравировками. Маленькие песочные часы в центре, миниатюрные винтики по бокам. Кто бы мог подумать, что эта красивая безделушка может натворить столько бед? — Нам пора, — Скорпиус тронул его за руку. Джеймс кивнул, но заметил, что Скорпиус отчего-то никуда не бежит, а так и стоит в нерешительности, обнимая его запястье, словно слова отца осели у него в голове. — Эй, — он улыбнулся и погладил его щеку костяшкой пальца. — Все будет хорошо. Ты не будешь натыкаться на дневники Ала, от одного вида которых у тебя трясутся руки, — хотел добавить он. И не будешь просыпаться по ночам, видя в кошмарах фонарь, душащий в этот раз не магловского воришку, а твоего лучшего друга. И не будешь винить себя в злоключениях сквибов и русалок. Или думать о том, что пришлось пережить Мелиссе и кем никогда не станут ни погибшая Ария, ни Сандра. Все их счастье было с горькой оторочкой, с узором из смертей, боли и несправедливости. Помещенное в крошечный хлипкий кокон «сейчас», который чудом умещался между двумя их реальностями, так и грозящими размолоть их в порошок. Прыгнуть в прошлое — не значило сделать свою жизнь светлой и безоблачной. Такой она уже никогда не будет, только не с наследством из доброго гриффиндорского капитана и недельных каникул в мире, где правит кровавый тиран. Это значило исправить ошибки. Вылезти из кокона вины и калейдоскопа картинок из разных вариантов прошлого и начать жить в настоящем, держа курс не на следующий прыжок назад, а на неопределенное и неопределимое будущее. — Все будет хорошо, — согласился Скорпиус.