притча о слепых

Хенджин долго не церемонился – виски со льдом вечером, хотя по утрам, как Сынмин помнил, он всегда пил только крепкий кофе и почти никогда – с молоком. Сам он заказал себе простенький коктейль и особо ни о чем не думал, и взглядом следил за тем, как поблескивали перстни на чужих пальцах. Хенджин весь был недостижимо дорогим, каким-то слишком элегантным, и Сынмин не видел в нем ничего даже отдаленно похожего на свой собственный бэкграунд, кроме, разве что, такого же деспотичного отца. – Эти цветы были для мамы, – Хенджин ловко зацепился за то, что Сынмина тревожило, пускай и тревожило не сильнее всего. – У нее день рождения. Сынмин понимающе кивнул и ничего не ответил. Он не хотел выдавать того, что его задевало на самом деле. Их ненамеренная (кем-то словно в шутку предписанная) с Хенджином связь как будто оставляла за собой невидимую полосу привязанности. Невидимую, но ощутимую. Сынмин что-то чувствовал между ними, даже когда между ними ещё ничего не было. Видения появлялись реже, и от того становилось страшнее: Сынмин не знал, в какой момент и при каких обстоятельствах он напорется на их с Хенджином совместное будущее, как на клинок, а потому каждый взгляд в чужие глубокие глаза для него неотвратимо приравнивался к казни. Он посмотрел Хенджину в глаза исподлобья – загнанно и испуганно, но расслабился, когда ничего не произошло. По сути, это был первый раз, когда они смотрели друг на друга так. Не разрывая зрительного контакта, Хенджин нащупал ладонь Сынмина на барной стойке и накрыл ее своей. Она была холодной настолько, что почти обжигала этим холодом, но Сынмин не подал виду. – Будущему пока нечего нам сказать, – предположил Хенджин и выдал только короткую улыбку, прежде чем залпом допить свой виски. – Чанбину еще никогда не было так страшно. Не было страшно первый раз садиться на велосипед и первый раз падать с него, не было страшно узнавать результаты выпускного экзамена, не было страшно возвращаться домой темными переулками далеко за полночь без единого средства самозащиты в кармане. Он не боялся ничего из этого. Минхо посмотрел на него – подмигнул, улыбнулся, мальчик-картинка, – а Чанбин увидел в его глазах то, что пугало его сильнее всего на Земле. Чеен как раз красила губы, сидя за туалетным столиком, когда Чанбин постучался и неловко замер на пороге. – Что такое? – стик морковной помады был выкручен наполовину, на столике бесхозно валялись кисточки и карандаши. Чанбин спрятал руки за спину и не решился сделать ни шагу вперед. – Я хотел поговорить, – выдохнул он, и это оказалось легче, чем он себе представлял, но лишь до тех пор, пока Чеен не щелкнула колпачком помады и не развернулась на стуле к нему, устанавливая зрительный контакт. – О Минхо, – загнанно добавил Чанбин. – А, – Чеен вдруг как-то расслабилась, все в ее взгляде стало невероятно скучающим. – Я знаю, что он тебе нравится. Чанбина как будто ударили. Внезапно он стал самым безнадежно-слабым гангстером на свете. – Ч-чего? – Ну, – Чеен перевела дыхание и отвернулась к окну, где легонько покачивались полупрозрачные занавески, – вы оба, вероятно, считаете меня невероятно глупой. Особенно Минхо. Он игрался со мной с самого начала, и в момент, когда я поняла это, то решила поиграться в ответ. Но мне надоело. Можешь забирать его. От этой краткой, но попавшей в самую цель тирады Чанбину стало как-то не по себе. Он прислонился к косяку, опустил взгляд, принялся разглядывать собственные исцарапанные уличными кошками пальцы. Действительно. Минхо окрутил Чеен, как последнюю дурочку, будто для него самого одиночество было смертельным приговором. Чанбин всегда оставался за кадром, массовкой, но как же забавно вышло, что в итоге именно он оказался его истинным предназначением. – Могу забирать, – усмехнувшись, повторил он чужие слова себе под нос, – он разве какая-то вещь? Чеен только пожала плечами. В ямке меж ее ключиц поблескивал маленький золотой кулон. Похоже, один из подарков Минхо, который она никак не решалась снять, будто срослась с ним. Чанбину Минхо ничего не подарил. Чанбину ничего и не было нужно. Он просто мечтал прекратить тот кошмар, который видел всякий раз, глядя в его глаза. – Ладно, – он будто сдавался прямо посреди поле боя, в эпицентре страшнейшей из битв. – Спасибо, что сообщила, но, если вдруг что, он мне тоже… не нужен. Кивнув самому себе, Чанбин отлип от косяка и вынырнул обратно в коридор, прикрывая за собой дверь. Он не расслышал, но ему показалось, что в ответ Чеен усмехнулась. Оказавшись в тишине и полутьме, Чанбин тяжело выдохнул и со всей силы сжал кулаки. Так ему на нервах не играли даже самые трудные миссии в видеоиграх. Так его не истощала даже самая настырная бессонница. И так, как влюбленность в Минхо, его не пугала даже сама смерть. – Слухи о новом романе начальства начали гулять по офису примерно через неделю после встречи в баре. Сынмин точно не знал, падало ли подозрение на него, но все равно не мог не прятать глаза. Хенджин был внешне спокоен, бесстрастен, – как и обычно. Он не реагировал на перешептывания, на косые взгляды, на смешки. Он выглядел превосходно, пах дорогим парфюмом, выполнял всю работу в срок и раздавал поручения своим привычным невозмутимым тоном. Сынмин смотрел на него со своего рабочего места, как на фейерверк в Чусок или День освобождения. С благоволением и приятным трепетом. С надеждой, что даже все шрамы, которые он получит в будущем бок о бок с Хенджином, будут стоить решения, принятого сейчас. Когда Сынмин переступил порог кабинета и прикрыл за собой дверь, то украдкой заметил, как Хенджин стер с лица улыбку. Он улыбался нечасто, практически никогда, но сегодня у него было очевидно приподнятое настроение. – Все о вас… о тебе говорят, – неловко помялся у входа Сынмин. – Я знаю, – отбросил Хенджин, рассматривая что-то на экране ноутбука. На какое-то время повисла неловкая тишина. – Проходи, чего стоишь? – предложил Хенджин, и Сынмин в один момент как-то расслабился от мысли, что инициативу сегодня, очевидно, было проявлять не ему. – Что-то случилось? – Нет, просто… – тут же поспешил отрицать Сынмин, – мы… мы. Он не думал, что эту мысль нужно было как-то заканчивать. – А что с нами? – переспросил Хенджин, переведя на него секундный взгляд. – Все думают, что у нас роман, ты об этом? Сынмин пожал плечами. – Все думают, что у тебя роман, но вряд ли предполагают, что со мной. – Разве это плохо? – Нет, просто… – Сынмин. – Да? – Сынмин вздрогнул, расправил плечи. Он чувствовал себя так, будто его отчитывали и одновременно – нежно целовали куда-то в висок. Ему было трепетно и страшно одинаково. – Поговорим об этом в свободное от работы время, хорошо? – предложил Хенджин, и Сынмину стало стыдно, что он лез просто так, когда ему было угодно, даже без необходимого багажа умных мыслей в голове. А потому он активно согласно закивал в ответ. – Прости… те, – он поспешил исправиться: – Прости. И практически пулей вылетел из кабинета. Остаток дня Хенджин, выходя из кабинета, останавливал на нем недолгие, но проницательные взгляды, и в каждом таком взгляде была какая-то недосказанность. Недолюбленность. Они словно беспрестанно тянулись друг к другу, даже оставаясь каждый на своем месте и ничего не делая. Сынмин мял вспотевшими от волнения пальцами бумаги. Хенджин смотрел спокойно, как обычно, но в глазах его время от времени скользила улыбка. Одобрение. Благодарность. А у Сынмина тихо-тихо трепыхалось в груди сердце. – Все в доме Минхо беспрерывно и почти надоедливо напоминало о нем самом. Интерьер в цвете лесного ореха, приятный, свежий запах парфюма в воздухе, аскетичность, чистота, свет. Комната Чанбина по сравнению с этим помещением была просто каким-то гиковским подвалом, подростковым убежищем, бункером с комиксами, чипсами и рваными плакатами панк-групп. Минхо ставил турку на плиту, а Чанбин разглядывал его учебники, расставленные на книжной полке в строгом, идеальном порядке. Корейский, китайский, японский, английский, французский, итальянский… словари, книжки для самоучек, пособия с аудиозаписями, рабочие тетради, разговорники, художественная литература, – Чанбин восхищался этим всем, как на какой-то периферии собственного разума восхищался и Минхо, но не смел даже себе в этом признаться. – Что?.. – спросил Минхо, войдя в комнату и поймав чанбинов озадаченный взгляд. – Ничего, – немедля отбросил Чанбин. – Просто… ты умный. Минхо как-то странно усмехнулся, уселся в рабочее кресло и поставил горячий кофе на подставку для кружки. – Быть умным – моя работа. Так что ты хотел мне сказать? Чанбин растерялся и забегал взглядом по стенам. – Сказать? – Ну да, – невозмутимо кивнул Минхо. – Ты же сам напросился приехать и все это время смотрел так, будто у тебя для меня какая-то страшная тайна. Чанбин в который раз восхитился его проницательности. Действительно, во многом именно Минхо был настоящим гангстером, а он, Чанбин, лишь придуривался. Он присел на свободный стул, на спинке которого лишь кое-как висело несколько помятых футболок, уложил ладони на коленки и вздохнул. Он очень сильно боялся посмотреть Минхо в глаза, потому что из разу в раз видел в них одну и ту же картину. – В моем… видении, – вздохнул Чанбин, почти сразу ловя себя на мысли, что ему не мешало бы опрокинуть стопку соджу или хотя бы макколи для смелости, – ты так достаешь меня своими расспросами про наше предназначение, что я… делаю очень нехорошую вещь. Возможно, я делаю очень нехорошую вещь прямо сейчас, мысленно добавил Чанбин, потому что он действительно не знал, было ли у него право разглашать подобные подробности. Но он не мог не. Минхо весь как-то напрягся, нахмурился, даже подвинулся ближе на своем рабочем кресле и устремил на Чанбина выжидающий взгляд. – Что ты делаешь? Внутри все очень страшно и почти болезненно задрожало. Чанбина пугало одиночество, действительно пугало, хоть он и всегда прикрывался своим крутым независимым образом, он, по правде говоря, страшно боялся в один момент оказаться никому не нужным. Совсем никому. Даже самому себе. Чанбин невольно сравнивал происходящее с кнопкой риплея во всех своих любимых играх для консоли или ПК. Перепройти миссию. Переиграть. Попробовать заново. Исправить ошибки. Но можно было ли исправить их заранее, еще до того, как ты успел их совершить? – Я… – в конце концов решился он, раз за разом проигрывая в голове тот единственный кошмарный сценарий. – Я убиваю тебя. Взгляд Минхо – выжженная пустошь – будто пытался проделать дыру в его лице. Чанбин думал и прокручивал, прокручивал и думал. «Дай мне ответ, наконец!» «Я не могу». «Или позволь мне быть с тобой, или отвяжи от себя». «Я не могу, Минхо». «Пожалуйста». Чужие ладони вцепились в плечи – надрывно, больно, даже сквозь жесткую ткань куртки. Чанбин – впервые в жизни – почти плакал. Он не мог Минхо ничего сказать, не мог ни оттолкнуть его, ни притянуть ближе. Но в какой-то момент – он испугался так, что все его защитные механизмы, все тактильные барьеры будто активизировались, навострились, он напрягся и ответил таким же прикосновением – ладонями в плечи, крепко, сокрушительно, словно взрывная волна. Минхо запутался в ногах и упал, ударяясь виском о бордюр. Чанбину было очень страшно, а стало – страшнее всего на Земле. – Это настоящий кошмар, – выдохнул он, пряча лицо в ладонях. – Не так уж и легко играть в хладнокровного гангстера, правда? Затаив дыхание, он посмотрел на Минхо сквозь ничтожное расстояние между собственными пальцами. Чанбин боялся быть ближе к нему, касаться его – тем более, но он знал, что так не могло продолжаться слишком долго. Что должно было быть принято хоть какое-то решение. И его не было. – Мне жаль, – в конце концов вздохнул Минхо и откинулся на спинку своего кресла, чуть задирая голову. – Хотя, знаешь, честно говоря, я не удивлен. Чанбин посмотрел на него хмуро и вопросительно. – Со мной всегда все не лады. У окружающих, я имею в виду, – Минхо хмыкнул и пожал плечами, будто подобные разговоры были для него делом абсолютно привычным. – Зато теперь я знаю. Возможно, мы предотвратили это? – Чанбин зачем-то пожал плечами тоже, хотя он на самом деле ни в чем не был уверен. – Я не буду заставлять тебя быть со мной… мне, знаешь, как бы комично это ни звучало, пожить еще хочется. Чанбину понадобились приличные несколько минут, чтобы как следует поразмыслить над его словами, прежде чем он предложил: – Тогда… мы больше не будем задевать эту тему? Минхо хмыкнул и почему-то ненадолго завис, упираясь взглядом в маленький клочок пола между их ногами. – Когда я смотрю тебе в глаза, то вижу лето. И солнце. И бескрайнее поле пшеницы, – Чанбин был достаточно толстокожим, чтобы не реагировать на подобное, но даже у него сейчас внутри что-то мелко дрожало. Он мог поклясться, что проклинал концепцию родственных душ на всех существующих языках, даже если не знал ни одного из них. – А ты видишь мою смерть. Будет странным сказать, что я готов умереть, лишь бы пережить все это? – Это парадокс, – тем не менее хмыкнул Чанбин. – Возможно, ты видишь то, что будет, – он исправился, – что могло бы быть у нас, если бы мы никогда не признались друг другу. Помолчав немного, Минхо улыбнулся опять. Его улыбка была странно заразительной. – Тогда, действительно, ты прав, – Чанбин внимательно следил за его губами. – Давай не будем задевать. Давай пустим все на самотек. – Хорошо, – согласился Чанбин, и они опять замолчали. – Спасибо, что сообщил мне, в любом случае, – через пару минут еще отозвался Минхо. – Мне просто нужно какое-то время, чтобы это переварить. – Хорошо, – снова повторился Чанбин. У него было больше слов, но он не считал нужным произносить их все сейчас. В конце концов, он был гангстером. А Минхо, возможно, был его важным гангстерским испытанием. Главным и самым сложным боссом в игре. – Хенджин пришел к нему сам – не позвонил заранее, не напросился, не предупредил. Сынмин был не готов и целиком безоружен. Наверное, Хенджин хотел нарочно застать его таким. В растерянности и безволии. В любом случае, все свои слова и намеки на усилия Сынмин действительно растерял, просто глядя на Хенджина, на то, каким простым и открытым он был перед ним, стоял на пороге в белой футболке и накинутой поверх джинсовке, в кроссовках, без намека на строгую деловую одежду, высокий, тощий и слегка сутулый, как семнадцатилетний. Сынмину нечего было ему предложить, но Хенджин ничего и не ждал. – Можно войти? – просто спросил он, глядя из-под чуть завитых сегодняшней влажностью воздуха волос, и Сынмин послушно его пропустил, словно даже в собственном доме не выходил из образа подчиненного. Хенджин разулся, вымыл руки, пригладил волосы. Они снова столкнулись в коридоре: Сынмин шел на кухню, а Хенджин, не оборачиваясь, нащупал у себя за спиной выключатель. Приоткрытая ванная за его спиной вновь погрузилась во тьму, а Сынмин неясно зачем озвучил: – Спасибо. Они прошли на кухню. Сынмин предложил Хенджину кофе, и тот не отказался. Ожидаемо, между ними повисла напряженная тишина, но каким-то необъяснимым чудом Сынмину даже не было от нее неловко. Она была… очень органичной, она вписывалась, и Хенджин, отхлебывая свой кофе, был ее неотъемлемой частью, почти ее сущностью, словно им двоим и вовсе не нужно было говорить вслух, чтобы общаться. Сынмин не понял, как это произошло. В офисе между ними всегда парило напряжение, явная наэлектризованность воздуха, а здесь, на нейтральной территории, в тишине, сложив оружие, Сынмин чувствовал, как от Хенджина пахло душем, свежим парфюмом и салоном его машины. Сынмина тянуло к нему – магнитом, но при этом не какой-то бушующей страстью, а абсолютно размеренной, постепенной. Все должно было встать на свои места. Исполниться по порядку. И Хенджин за этим и пришел – натворить порядок из их хаоса. – Не хочешь пройтись? – предложил он так, словно тишина сынминовой холостяцкой квартиры давила ему на виски почти болезненно. Странно: сейчас Хенджин бегал от него взглядом, беспрерывно, почти беспокойно, хотя еще несколько дней назад был способен смотреть прямо в глаза и даже не дрожать. Он словно чего-то очень сильно боялся. Сынмин боялся его. Точнее, того, что он мог сказать. Но все равно согласился: – Идем. – В неловком почти-молчании обойдя дом по кругу несколько раз, они остановились и присели на качели пустующей детской площадки. Это выглядело почти комично – то, насколько Хенджин на самом деле не вписывался в окружающий пейзаж. Он выглядел слишком уж взрослым для него, слишком уж важным. Такие люди как он никогда не смотрели себе под ноги, если даже изредка ходили пешком. Взгляд Хенджина всегда был где-то в небе, а Сынмин только беспомощно пялился ему в кадык. – Может, в этом есть какая-то суть, – проглотил Хенджин, как кислую конфету, которую не смог дольше держать во рту. Сынмин обратил к нему вопросительный взгляд. – В том, что я и ты… мы должны быть вместе. Отвернувшись и глядя на свои кеды, носками зарывающиеся в песок, Сынмин пожал плечами. Они не были должны. Им было плохо друг без друга, но вместе в будущем могло стать куда хуже. Они были рождены чтобы разделить друг с другом одну большую общую боль, но сейчас – совершенно внезапно – перед ними возник выбор, поддаться этому предназначению или нет. Сынмин не знал точно, чего он хотел. Одно он чувствовал отчетливо и ясно: даже со всеми пулями, ножами, взрывами, ловушками, сетями, пропастями он Хенджина мог – и был готов – перетерпеть. И, возможно, он жалел бы куда больше, если бы упустил этот шанс, а не схватился за него, как за свое последнее спасение. – Очень много людей желают мне смерти, – в который раз будто прочитав сынминовы мысли продолжил Хенджин. – Желают. И будут желать. И ты, если мы сойдемся, тоже будешь в постоянной опасности. Слишком многих интересует мое достояние, моя позиция, мой успех, моя шкура. Ты окажешься не в центре объективов, а в центре прицелов. Хотя, что я тебе рассказываю… ты сам ведь видел это все. Сынмин глотнул неозвученное «видел». озадаченно ковыряясь под ногтями. Хенджин говорил все верно, опираясь на факты, а не цепляясь за предположения. И, самое главное, его доводы не были отравлены чувствами, слабостями, – Сынмин даже не знал, было ли у Хенджина к нему какое-то чувство или какая-то слабость. Тем не менее, он сказал: – Мне не нужны объективы. Хенджин посмотрел на него очень долго и очень, очень серьезно. Сынмин решился посмотреть в ответ и он точно знал, что в глазах его была надежда – детская, почти что отчаянная, он не пытался закрасить ее безразличием или задушить, растирая в пальцах, как мелкую букашку. Он действительно надеялся и даже почти не боялся того, что, уснув рядом с Хенджином одной ночью, следующим утром он мог уже не проснуться. – Пойдем обратно домой, – вдруг сказал Хенджин, поднимаясь с качели и оставляя ту легонько раскачиваться за спиной. Его настроение будто менялось какими-то накатами, и Сынмина это тревожило, но противоречить он не стал. Ему понравилось, каким тоном Хенджин произнес слово «домой», – будто вкладывая в эту звуковую форму все возможные значения на свете. Дома Хенджин допил остатки кофе, пускай и давно остывшего. Потом, чтобы убить неловкую тишину, Сынмин предложил ему что-нибудь посмотреть. Они были будто подростки, которые сначала устроили свидание, а потом уже стали придумывать, что на нем делать. Сынмин сидел на кровати и копался в ноутбуке, а Хенджин лежал на самом краю и, подложив руки под голову, задумчиво глядел в окно. – Знаешь, чего я никогда не понимал? Сынмин обернулся и вопросительно вскинул брови. – Как люди могут так жить, – Хенджин шмыгнул носом, не отворачиваясь от окна. – Как могут быть осведомлены о всей боли, которую им причинят, и при этом все равно хотеть ее, не пытаться ее предотвратить, – он медленно повернулся к Сынмину, установив зрительный контакт. – Неужели ты мне не лжешь? Сынмин вздохнул и сбежал от его внимательного взгляда. Возможно, он был всего лишь неопытным ребенком, который не знал, на что шел, на что собирался пойти, какая война его ждала впереди; он был ребенком, который влюбился, зацепившись за образ, мысленно пережив сотни сценариев, в котором ему с выбранным судьбой человеком больнее всего на Земле. Он был ребенком, который в конце концов не отказался от этого, будто тот самый упрямый мальчишка, что, снова и снова падая с велосипеда, все равно продолжал взбираться на сидение. – Я тебе не лгу, – Сынмин поднялся, отставил ноутбук на письменный стол и вернулся на кровать, укладываясь рядом с Хенджином. Кровать была достаточно узкой и тесной и для Хенджина – наверняка ужасно неудобной по сравнению с теми, на которых ему приходилось спать. Сынмин на самом деле до него не дотягивал ни в одном из возможных смыслов и мало что мог ему предложить. Он не понимал, как Хенджин не бежал от него, сломя голову, хотя бы поэтому. Как он все равно оставался здесь и лежал так спокойно и смирно, молча глядя и дыша ему в щеку? Нервно сглотнув, Сынмин пялился в потолок, будто там вот-вот кто-то невидимый должен был вывести чернилами его приговор. – В таком случае, – хмыкнул Хенджин, – я готов прикрыть тебя в любой момент, если это понадобится. Прежде чем у Сынмина от этих слов успело разбиться сердце, он добавил: – Я мог бы начать очень пафосную речь о том, что тебе будет очень больно, если ты согласишься… быть со мной, но. Опять же, ты все видел. Ты все видел сам. Сынмин кивнул и на несколько мгновений прикрыл глаза. Правда: он все видел сам. И видел, возможно, больше, чем ему стоило. Если сегодня он ответит «да» на неозвученный вопрос, то уже завтра, возможно, ему придется прятаться от пуль по сырым углам дешевых мотелей. Латать чужие раны. Целовать чужие плечи, влажные от пота и крови. Каким-то невероятным образом Сынмин был готов к этому всему. Кроме: – Я буду стараться защитить тебя, – Хенджин неотрывно и серьезно пялился в потолок, – если ты позволишь. Распахнув глаза, Сынмин сделал вдох, выдох, а потом только отрицательно покачал головой. – Если я спрячусь за твоей спиной, ты будешь заслонять мне солнце. На это Хенджин ничего не ответил. Какое-то время они лежали в тишине, прерываемой негромким уличным шумом из приоткрытого окна. Как хорошо, что они не видели лиц друг друга, ведь Хенджин – впервые, наверное, за столько лет жизни, – выглядел как никогда напуганным. А Сынмин – как никогда влюбленным. Он не знал, должен ли был сказать что-то еще, а потому просто ждал какой-то неочерченной неизвестности. Неизвестность наступила в момент, когда Хенджин вдруг приподнялся и, все так же упираясь одной рукой в примятую подушку, навис над Сынмином. Сынмин все еще боялся посмотреть ему в глаза, а потому сфокусировался на губах и забылся в момент, когда Хенджин до опасности сильно приблизился к нему и беспокойно выдохнул, прежде чем поцеловать. Возможно, это был первый и последний раз, когда они целовались так, ни на что не прерываясь, в своей повседневной размеренной жизни, в укрытии, которое было всего лишь тесной квартиркой. Возможно, им двоим не светили все поцелуи мира, а потому Сынмин целовал с жадностью, глотая каждую секунду, пока зарывался пальцами в чужие волосы и ощущал тепло чужого тела запредельно близко к себе. – Прости, – тихо сказал Хенджин, оторвавшись. Сынмин не понимал, за что он извинялся. Возможно, за то, каким непутевым ребенком вдруг стал рядом с ним, в его квартире, в его объятиях, но Сынмина это не смешило и не задевало, а напротив – казалось чем-то ужасающе органичным, родным и очаровательным. Поэтому: – Ничего страшного, – сказал он и, наконец решившись бесстрашно посмотреть в чужие глаза, потянулся за следующим поцелуем. – Чанбин валялся на диване в гостиной и лениво курил, считая мелкие облака дыма, которые выпускал в затхлый воздух. Минхо пришел, не спрашивая разрешения, потому что у него уже несколько дней как были ключи, и присел рядом, у чанбиновых ног в смешных полосатых носках. Действительно, они совсем не подходили друг другу. Не носки, а Минхо и Чанбин. Они были двумя планетами, радикально далекими друг от друга. Далекими по самой длинной диагонали из всех, которые было возможно провести. Чанбин знал это хорошо. Минхо знал это еще лучше. – Дашь закурить? – попросил он, и Чанбин только с безразличным взглядом протянул ему пачку и зажигалку. На самом деле, в Чанбине плескалось куда больше привязанности и обожания, чем он проявлял и демонстрировал. Порой гораздо больше. Просто, возможно, сложилось так, что все эти чувства были не для Минхо. Или не все для Минхо. Предугадать это было невозможно. Поэтому они молчали. – А я бы не отказался, – но Минхо все равно сказал, поясняя: – Умереть. Чанбин фыркнул. – Придурок какой, – он затянулся, – городишь ерунду. – Умереть за любовь – по-моему, звучит неплохо, – хмыкнул Минхо в ответ. – Как в какой-то драме. – Ты не понимаешь, о чем говоришь, – Чанбин покачал головой. – Но давай мы не будем озвучивать это, как и договорились, – к большому удивлению Минхо, он добавил: – Пожалуйста. Минхо сдался. Его не нужно было уговаривать долго. Если им предстояло быть друг с другом и молчать, его это устраивало. Он, на самом деле, всегда был ужасающе плох в разговорах, если только они не касались работы. Минхо было проще просто переспать и уйти, не повторяя напоследок даже своего имени. С Чанбином он не хотел ни просто спать, ни уходить от него. Странно, но он хотел… быть с ним. Пускай даже никогда не придать этому какой-то очерченной формы. – Подвинься, – пробормотал он и, когда Чанбин поддался, забрался на диван рядом с ним. Они курили в унисон и в унисон молчали, дышали, одинаково даже бились их сердца. Минхо знал, что все, что происходило, было до тошноты банальным, но если иначе у них не получалось, то, быть может, иначе и не нужно было? – Куришь такую гадость. – Не нравится – не бери. Чанбин хмыкнул почти оскорбленно, поежился и следом потянулся, случайно (или нарочно) толкая Минхо плечом. Тот в ответ только растянул губы в улыбке и, отведя сигарету от лица, по-доброму усмехнулся: – Grazie.