притча о слепых

«Если бы он не выключил… эту штуку во мне… что еще я мог бы увидеть?» Сынмин на автомате ткнул в кнопку на кофемашине и принялся покорно ждать. «Как далеко бы это зашло?» – Эй, – рядом откуда ни возьмись возник Феликс и легонько толкнул его в плечо, обеспокоенно заглядывая прямо в глаза. – Опять ханжа тебе покоя не дает? – Ему не идет такое прозвище, – пробормотал Сынмин, неотрывно следя за процессом приготовления кофе под тихое гудение кофемашины. – Лучше называй его по имени. – Ладно, – хмыкнул Феликс; для него это, по всей видимости, не составляло большой проблемы. – А кофе ты хан… Хенджину готовишь? – Не я готовлю, – выкрутился Сынмин и кивнул на столешницу. – А эта махина. Феликс закатил глаза и мимолетно улыбнулся. – Ты знаешь, о чем я. – Прости, пора, – Сынмин, осторожно придерживая за ручку любимую хенджинову кружку, целенаправленно последовал в сторону его кабинета. Хенджин живо дискутировал с кем-то по телефону, меряя широкими шагами помещение. Сынмин поставил кофе на подставку рядом с открытым ноутбуком и попятился назад, в нерешительности остановившись на полпути к выходу. Он хотел спросить, не нужно ли было Хенджину что-нибудь еще, но, на самом деле, он всего лишь искал посредственных поводов видеться с ним почаще. Хенджин ненадолго замолчал, – по всей видимости, его собеседник попросил немного подождать, – и Сынмин уже решился открыть рот, чтобы задать свой насущный вопрос, как вдруг: – Да, я понял, – отозвался Хенджин и подлетел к своему креслу, забирая со спинки пиджак и небрежными движениями накидывая его на плечи. – Спущусь через две минуты. Не одарив взглядом даже кружку остывающего кофе на столе, Хенджин молниеносно пролетел мимо и громко хлопнул дверью, оставляя Сынмина наедине с собственными мыслями и шлейфом хорошо знакомого чужого парфюма. – Когда Хенджин вернулся в офис, Сынмин как раз был увлечен перепиской с работником почтового отделения: как оказалась, посылка с важной документацией, которую они отослали в один из филиалов еще две недели назад, по ошибке затерялась где-то в пути. Хенджин любил повторять, что каждая подобная мелочь стоила компании, пускай даже смешных, но денег, а копеечка к копеечке – гляди и состояние. Сынмин так заработался, что снова пропустил обеденный перерыв, ему не хотелось ни есть, ни пить, ни дышать дымом чужих сигарет в курилке, и от монитора он отвлекся лишь в момент, когда Хенджин негромким, но строгим тоном подозвал его к себе, параллельно с этим нажимая на кнопку вызова лифта. – Сделаешь кое-что для меня? – зачем-то пересчитывая небольшую стопку купюр в руках, украдкой спросил он, когда Сынмин, будучи немного взвинченным от испуга, подошел. – В цветочной лавке через дорогу, – Хенджин протянул ему деньги. – Купишь самый дорогой букет роз. Поставишь в моем кабинете. Он любил раздавать указания короткими отрывистыми предложениями, и Сынмин находил в этом нечто неописуемо очаровательное. – Х-хорошо… – растерявшись, пролепетал он и спрятал деньги в карман. – Но… зачем вам? – Меньше знаешь – крепче спишь, – отрезал Хенджин и легонько толкнул его в открывшийся лифт, а сам снова выудил из пиджака начавший трезвонить телефон. Перебегая дорогу на удачно сработавший зеленый свет, Сынмин тщетно прятал лицо от ветра и мысленно бранил самого себя, что не вернулся даже за курткой, пока мог. Он не особо разбирался в цветах, а потому просто попросил улыбчивую продавщицу средних лет выбрать букет на свой вкус. Она спросила, могла ли узнать хотя бы повод, и Сынмин в неловкости лишь пожал плечами, но каким-то причудливым образом догадался попросить: – Заверните в подарочную бумагу. Он заплатил, вернул сдачу обратно в карман, благодарно поклонился и вышел из магазинчика, всю короткую дорогу обратно до бизнес-центра защищая цветы от мимолетных порывов ветра больше, чем самого себя. Уже через десять минут пышный букет нежно-розовых роз занял свое законное место в стеклянной вазе у хенджинова стола, а Сынмин положил на сам стол остаток денег и выдохнул с чувством выполненного долга. Не прошло и минуты, как Хенджин вернулся в кабинет, придерживая плечом мобильник, и удовлетворенным взглядом окинул сынминово приобретение. – Да, столик на двоих, – еще раз повторил Хенджин. – Спасибо, – он сбросил вызов и подошел ближе к купленным розам, а у Сынмина что-то непривычно и странно закололо в солнечном сплетении. Он старался не придавать этому значения. – И тебе спасибо. Если ничего не нужно, то можешь идти. Сынмин только кивнул и уже попятился к выходу, но в самый последний момент, держась за дверную ручку, вдруг остановился и взглянул на Хенджина с сомнением. Он не знал, имел ли право влезать. Не знал, мог ли спрашивать о таком. Но спросил: – А можно узнать, – голос выдал его тихой дрожью; почему-то он не ждал, что эта попытка будет успешной, но все равно попытался, – для кого эти цветы? Хенджин только усмехнулся и, не одарив его даже взглядом, открыл рабочий ноутбук. – В остаток рабочего дня сынминова продуктивность значительно снизилась, а сам он без конца терял концентрацию и зависал, словно старый, едва дышащий компьютер. И действительно – за эти несколько недель на работе он будто постарел по меньшей мере на десяток лет. Казалось, что даже собственное детство в свое время ударило по его нервной системе не так сильно, как это в один момент пришел и сделал Хван Хенджин. Даже, наверное, и не догадываясь. Сынмин не находил себе места из-за того, что между ними существовала особая связь, они были не просто начальником и подчиненным, не просто двумя людьми, которых связывала работа. Они были теми, над кем пошутила судьба, внезапно вообразив их вместе. Хенджин ушел с работы на час раньше, чем обычно, напоследок раздал быстрые указания нескольким сотрудникам и задержал на столе Сынмина мимолетный взгляд. Сынмин невольно потянулся за ним, как цветок к солнечному свету, в ожидании, что Хенджин сейчас и ему что-то прикажет (а он, как и всегда, выполнит), но Хенджин не сказал ему ни слова и просто нырнул в открывшийся лифт, попутно набрасывая на плечи пальто. За окном снова начался дождь, на такой высоте он омывал окна стеклянного здания поцелуями-каплями, а Хенджин опрометчиво забыл на общей стойке свой зонт, и Сынмин даже почти бросился следом, чтобы вернуть его, но лифт уже устремился на первый этаж, а Сынмин так и остался на двадцать третьем в компании кучи недоделанной работы, которой он сам же себя и загрузил. Одним словом, его сердцу было далеко не до любовных подвигов и свершений. Однако это не отменяло того, как сильно оно рвалось к ним. – – Ты сказал мне заткнуться! – Феликс остановил его в коридоре и неприветливо взглянул прямо в глаза. – Восхитительно, – цокнул языком Минхо, который как раз выворачивал карманы в поисках мятной жвачки – зажевать вкус сигарет, баловаться которыми он в последнее время стал на порядок чаще обычного. – Что, гугл переводчик все это время грузился? – Ты грубый, – пробормотал Феликс, складывая руки на груди. Его бейджик со смешной фотографией (большие квадратные очки и веснушки на все лицо) был криво прицеплен к карману рубашки. – У тебя вообще есть сердце? – У тебя там, где должно быть сердце, – Минхо со смешком указал пальцем на бейдж, – твоя самая неудачная фотка на свете. В ответ Феликс только шумно выдохнул и, смерив его презрительным взглядом, направился в сторону лифтов. Минхо зачем-то обернулся и еще несколько секунд глядел ему вслед с тенью дежавю-улыбки на лице. Просто этот малый слишком сильно напоминал ему Чанбина. К слову о Чанбине, интерес Минхо не шел на спад даже спустя неделю: он все еще хотел знать, как они расправились с неоплаченными счетами и расправились ли вообще, кто выиграл в споре про хлопья, куда идут гангстеры, когда им разбивают сердце, и могут ли эти чертовы чанбиновы очки наконец переломаться на части, а он сам – взглянуть в лицо истины? Лицом истины было лицо Минхо, который, воспользовавшись ранним уходом Хенджина, решил свалить следом и заехать домой, чтобы принять душ, побриться и сменить одежду на свежую. Когда он через несколько часов стоял на пороге Чеен, то чувствовал себя сопливым мальчиком-подростком, пригласившим девочку на первое свидание. Только их с Чеен свидание было далеко не первым, а у Минхо все равно невесть от чего дрожали коленки. Возможно, дело было и вовсе не в Чеен. Чеен встретила его крепкими объятиями и долгим поцелуем прямо в прихожей, а Минхо, когда, оторвавшись, взглянул вперед через ее голое плечо, успел поймать фигуру Чанбина, скрывшегося за дверью ванной комнаты. Создавалось впечатление, будто он бегал от Минхо нарочно. Минхо это раздражало и раззадоривало одновременно. В чем была причина этой спонтанной игры в прятки? Он ведь уже признался, что влюблен. – Все еще ничего не видишь в моих глазах? – спросила Чеен шутливо, но по ее взгляду было понятно, что рано или поздно она ожидала серьезного ответа. Минхо не мог ответить ей ничего. Он видел. Он видел так много всего, но было это в глазах парня, который сейчас нарочно прятался от него в ванной и, наверняка, нервно грыз ногти, сидя на стиральной машинке и терпеливо дожидаясь, пока Минхо не уйдет. Чеен возилась на кухне, пытаясь приготовить пирог по рецепту из «Тик-Тока», а Минхо выплыл в коридор и, даже не дыша, подошел к двери ванной, незаметно для самого себя вжавшись всем телом в ее холодную поверхность. Что-то странное тянуло его к Чанбину, пускай даже их отделяла друг от друга эта деревянная, неровно выкрашенная в белый доска с ручкой, и вместе с ней – сотни всяких недосказанностей. – Эй, – позвал Минхо, легонько постучав по двери. – Ты еще долго там? Мне отлить нужно. Помолчав несколько секунд, Чанбин отозвался. – Отвернись и я выйду. Минхо не сдержал смешка. – А что такое? Ты решил не одеваться? – Ты знаешь, что, – пробормотали в ответ. Сдаваясь, Минхо вздохнул и отошел от двери, прилипая к стене рядом с ней и устало прикрывая глаза. Он все знал, только не мог этому поддаться. Не хотел. Ему не нравилось жить нигде, кроме того одного недо-воспоминания с Чанбином в главной роли; его горячей ладонью с царапинами от высокой травы и налипшим речным песком. Минхо больше ничего не нравилось. Он даже был согласен позабыть все выученные языки, чтобы почувствовать всю ту безмятежность в реальности хотя бы на одну секунду. Дверь тихо отворилась, и Чанбин вышел, останавливаясь рядом с ним. Минхо, по-прежнему не открывая глаз, почувствовал его близко-близко и вслушался в чужое неспокойное дыхание; сравнил его с собственным и понял, что дышали они почти в унисон. – Можешь на меня смотреть, – тихо сказал Чанбин и, когда Минхо решился открыть глаза, уже ушел в сторону гостиной. Минхо помолчал наедине с собой какое-то время и направился следом за ним. Потом к ним пришла Чеен, угостила своим пирогом и триумфально захлопала в ладоши, когда Минхо, не приукрашая, похвалил вкус. Чанбин сделал то же самое, но более сдержанно – он сидел прямо напротив и практически ни на секунду не отрывал взгляда от экрана телевизора. А Минхо на него смотрел, потому что еще какой-то час назад Чанбин сам ему разрешил. Это вызывало улыбку. Особенно потом, когда Чеен от бессилия вырубилась прямо на диване, а Минхо укрыл ее пледом и, сделав звук вечерней дорамы потише, вынырнул в коридор, бездумно направляясь к чанбиновой комнате следом за самим Чанбином; это вызывало улыбку, потому что Минхо постучал, а ему никто не открыл, и едва ли можно было ожидать какого-то иного исхода. Но ручка легко поддалась, и Минхо вошел сам, возможно, самую малость бесцеремонно, но им управляло слепое (как бы иронично ни звучало) желание, полностью выместив вежливость. – Проваливай, – просто пробормотал Чанбин, который валялся на своей широкой кровати, смотрел в потолок и жевал сигаретный фильтр. Балконная дверь была распахнута настежь, выветривался дым, по пути успевая проесть обои и старые плакаты на них. Минхо тихо прикрыл за собой скрипящую дверь, а потом подошел и небрежно упал рядом с Чанбином, подкладывая руки под голову. Он, квалифицированный переводчик с нескольких языков, солидный парень, подающий большие надежды, гордость родителей, в этой комнате чувствовал себя абсолютно неопределившимся; будто все, что он делал долгие годы до встречи с Чанбином, резко потускнело, потеряв свой смысл и предназначение. – Что неясного в слове «проваливай»? Минхо хотелось переиграть все заново и по-другому. Чанбину он об этом не сказал. – Прости меня? – эта фраза гулко отлетела от низкого потолка и вернулась болезненной пощечиной по лицу. – То есть… я бы не выбрал тебя, если бы мог выбирать. Чанбин вытащил изо рта сигарету и неопределенно хмыкнул. – Правда? «Нет». – Ага, – Минхо посмотрел ему в щеку. Сильнее хотелось только в глаза, но сейчас это казалось таким непозволительно интимным, что он изо всех сил сдерживал самого себя. Может, Чанбин уже занимался с кем-то любовью на этой самой постели. Может, он здесь же плакал в подушку из-за неразделенной любви, слушая грустные панк-рок песни. Может, кто-то в мире очень сильно любил его, не будучи истинным предназначением, и Чанбин любил этого человека тоже, а Минхо пришел неясно откуда и все это сломал на части. Может, он был холодным проливным дождем посреди весны, а Чанбин едва-едва успел себя согреть после предыдущего. – Ты же кого-то любил до меня, правда? Чанбин фыркнул и вытянул руку в сторону, не глядя кладя сигарету в пепельницу на тумбочке. Тумбочка была поцарапанная и обклеенная стикерами из дешевых жвачек. – Любил, – он не стал отрицать. – И ты, я подозреваю, тоже. Никто из нас не знал, что так получится. Мы совсем не созданы, чтобы любить друг друга, но при этом почему-то созданы быть вместе. Странная херня, скажи? Минхо кивнул – «Ага» – только сам себе задал неозвученный вопрос: как так получалось, что Чанбина он все равно хотел любить? Даже если у него не было ни единой причины. – Так ты больше не отрицаешь? – сглотнув, шепотом спросил Минхо. – Не думай, что это что-то значит, – предупредил его Чанбин. – Сердце гангстера под надежной защитой от влюбленности. Минхо отвернулся, вновь глядя в потолок. – А если я не гангстер, – его собственное сердце дрожало и трепыхалось в груди, будто мелкая рыбешка, – как мне защитить себя? – Вечером следующего рабочего дня, который прошел точно так же, как и все предыдущие, Сынмин мерз под офисным зданием, потому что ему внезапно совсем не хотелось домой. Он даже подумывал закурить сигарету, но вовремя опомнился, ведь здоровье свое еще хотел сохранить. Неясно, правда, для кого и зачем. Он копался в телефоне, искал в картах уютные места поблизости, где можно было выпить сидра или горячего глинтвейна, но в конце концов осознал, что перспектива пить в одиночестве была слишком тоскливой и безнадежной даже для кого-то такого как он. Его сердце болезненно ныло и требовало (как страшно не хотелось это признавать!) внимания, и Сынмин его получил, когда на крыльцо из тяжелой стеклянной двери вышел Хенджин, роясь по карманам пальто в поисках ключей от машины. – А ты почему еще здесь? – удивился он, замечая Сынмина и меряя его внимательным взглядом. Сынмин вздрогнул и отвернулся, ему в один момент страшно захотелось стать невидимым. – Я бы на твоем месте грелся дома или хотя бы в каком-нибудь баре. Ты хоть где-то отдыхаешь от работы? – Вы знаете ответ на этот вопрос, – вздохнул в ответ Сынмин. – Ты знаешь, – в который раз поправил его Хенджин. – Мы ведь с тобой не чужие. Сынмин глубоко вздохнул и, собрав внутри всю свою смелость (ничтожные пожитки), вскинул на него взгляд. Он не увидел ничего, кроме хенджиновой мимолетной улыбки, застывшей на красивых губах, и привычного юношеского огня в глазах. Сынмин знал, что Хенджину было около тридцати, и за пределами офисных стен его стоило бы звать хеном, но почему-то и эту преграду (среди сотни подобных в своей голове) Сынмин никак не мог преодолеть. – Могу я угостить тебя выпивкой? – в каком-то спонтанном порыве предложил Сынмин, заранее зная ответ.