обо всем и ни о чем

Малфой предполагал, что в его дерьмовой жизни что угодно может пойти не так. Малфой был уверен – после воспитания таким человеком, как Люциус, после принятия метки, после трусливой попытки убить директора, после войны на стороне Темного Лорда (даже без права выбора) – ничего хуже произойти не могло. Ничего такого, с чем он, Драко Малфой, не смог бы справиться. Парень кривит губы, делает еще один глоток и ставит граненый тумблер на подлокотник справа от себя. — В конце концов, жизнь на этом не заканчивается, приятель. Драко отстраненно смотрит на Блейза. — Полностью солидарен, — Тео поднимает свой бокал в сторону друга, мягко улыбаясь, — Ты, по крайней мере, не на моем месте, дружище: порой Лавгуд меня пугает побольше, чем круциатус, хотя, не скрою, что-то в этом есть. Малфоя не привлекал их диалог. Он метался. Либо сломать ей шею. Либо размозжить свою голову с астрономической башни. Последнее развитие событий ему нравилось несравненно больше. Но и первый вариант был неплохим. — Драко? Малфой поворачивает голову в сторону Забини, вопросительно поднимает брови. — Вернись сюда. — Чего ты хочешь, Блейз? — Хочу, чтоб ты перестал ебать себе мозг и поговорил с нами. — И что это даст? — Станет легче, — Тео пожимает плечами, — Мне стало легче. Малфой фыркает и прикрывает глаза, откидываясь на мягкую обивку спинки дивана. — Я хочу ее убить. Блейз слабо смеется и подливает себе огневиски. — Понимаю. Я прошел все стадии, что возможны, когда понял, что связывать свою жизнь мне придется с Джинни. Драко нервно морщится. С каких пор Уизли стала «Джинни»? С каких пор в этой комнате больше не говорится о том, что кровь – это важно? Парень одергивает себя: с тех пор, как «их» сторона, заведомо неправильная, потерпела поражение. С тех пор как он осознал, что из-за крови никто не имеет права убивать, тем более, умирать. С тех пор как метка срослась с кожей, напоминая о себе каждую секунду. Напоминая о том, что он сделал. Драко трет переносицу, хмурясь. С каких пор все стало так блядски сложно? Парень приоткрывает глаза. Оглядывает гостиную и выдыхает. С каких пор... — Драко... — Блейз, ради Мерлина, перестань читать мне нотации. Я рад, что вы с Уизли живете душа в душу, но не впутывай меня в это, ясно? Я, блять, к ней даже не притронусь. Забини вздыхает, ставит бутылку на стол, та звякает стеклом о стекло. — Мне казалось, мы это переросли, — бросает Тео. Драко не может понять, что выводит из себя больше: язвительный тон друга или чернильные буквы на своем запястье. — По-твоему, это смешно, Нотт? — По-моему, тот факт, что та хуйня, что вбивалась нам в голову на протяжении многих лет, и, как мы выяснили не имеет, блять, абсолютно никакого смысла, до сих пор может управлять тобой и заставляет принимать такие решения, смешон. Тео делает глоток и неопределенно машет рукой: — Нет, это правда забавно, ты до сих пор не можешь вырасти из штанишек, что надевала на тебя Нарцисса, и включить остатки того, что осталось от твоего ебаного мозга. — Я клянусь, я сломаю тебе нос, если ты не закроешь свой сраный рот. У Нотта мелькает в глазах что-то злое, а изо рта вырывается что-то наподобие лающего смеха: — Неужели? Ну попробуй. Мне страсть как хочется узнать, выйдет ли. Малфой подрывается с шипящим «сука» в сторону Нотта, опрокидывая тумблер. Тот разбивается об пол с глухим хлопком. Стекло хрустит под каблуками ботинок. Тео медленно ставит свой бокал на стол, носком ботинка отталкивает осколок, что долетел до его ног, и разглаживая брюки, лениво приподнимается со своего места. Он разводит руки в стороны: — Ну же, милый, не стесняйся, иди сюда. И, если бы Блейз крепко не держал Малфоя за локти, нос Тео не был бы целым. По всем меркам, Драко не оставил бы на Нотте живого места. И Тео это знает. — Остановись сейчас же, Малфой, — хрипит Блейз, — А ты, Теодор, и правда прикрой-ка свой рот. Ты перебрал с виски сегодня. Тео скалится. — Трезвым я бы повторил слово в слово. Этот трус не может признать очевидного. Малфой дергается. Внутри что-то оборвалось с отчаянным треском. — Я трус? Я, блять, трус?! Я бы посмотрел на тебя, Нотт, я бы посмотрел, что бы ты делал, если на твоей руке было бы ее имя! Ее имя чуть ниже метки пожирателя! — Драко задыхается, — Я бы посмотрел, блять, на тебя! Ты сука не имеешь ни малейшего понятия о чем ты, мать твою, говоришь! Ты знаешь, что мне сказал отец в письме, в первом письме, что прислал из Азкабана?! Ни о том, что он сожалеет, ни о том, что он скучает. Он написал: я надеюсь, ты больше не огорчишь меня, сын. Он задыхается. Ему нечем дышать. — Больше, блять, не огорчишь меня, — кажется его яростный крик стал походить на едва различимый шепот, — И, сука, новость о том, что моя избранная она, что моя избранная грязн... Голос срывается. — Я ненавижу то, что сидит во мне, я себя, блять, ненавижу, Тео. Не смей мне говорить, что я трус, не смей.. Ты не знаешь... вы, блять, не знаете... вы нихуя не знаете... Блейз больше не сжимает его руки, лишь тянет на себя, прижимает, понимая, как Малфой дрожит. — Ты прав, Драко, — тихо произносит он, — мы не знаем. Но мы хотим помочь, слышишь? И этот придурок, — Блейз неопределенно кивает в сторону Нотта, — тоже хочет тебе помочь, ему просто стоит оторвать язык – он не умеет контактировать с людьми. — Это верно, — Тео выдыхает, — пизданул лишнего, признаю, но от своих слов не отказываюсь. Я сказал то, что думаю, приятель. Принимай, что есть. Я даже не против, чтоб ты мне врезал – заслужил. — Пошел ты, — сипит Драко. Блейз отстраняется: — Остыл? Дождавшись кивка, Забини отходит на шаг. — Бьюсь об заклад, тебе стало легче — говорит Тео, широко улыбаясь, хватает свой бокал и снова поднимает вверх, — М? — Ты мудак, Нотт, — устало произносит Драко. Но, кажется, что-то, сдавливающие грудь, что-то, что мешало дышать, отпустило. Кажется, теперь он наконец-то может сделать вдох. Кажется, буквы, впившиеся в кожу на запястье, не кажутся чем-то... отвратительным. Кажется... Кажется, стало легче.